Метка: Будущее

До Мухаммеда, до Иисуса, до Будды был Заратустра. Около 3500 лет назад в Иране бронзового века ему явилось видение единого Верховного Бога. Тысячу лет спустя зороастризм, первая в мире великая монотеистическая религия, стал официальной верой могущественной Персидской империи, ее огненные храмы посещали миллионы приверженцев. Еще через тысячу лет империя рухнула, и последователи Заратустры подверглись гонениям и приняли новую веру своих завоевателей — ислам.

И сегодня, еще 1500 лет спустя зороастризм — умирающая вера, ее священному пламени поклоняется совсем немного людей.

Мы считаем само собой разумеющимся, что религии рождаются, растут и умирают — но мы также странно слепы к этой реальности. Когда кто-то пытается создать новую религию, ее часто отвергают как секту. Когда мы признаем религию, мы относимся к ее учениям и традициям как к вечным и священным. А когда религия умирает, она становится мифом, и ее претензии на священную истину иссякают. Сказы о египетских, греческих и норвежских пантеонах теперь считаются легендами, а не священным писанием.

Даже доминирующие сегодня религии постоянно развивались на протяжении всей истории. Раннее христианство, например, придерживалось довольно разнообразных взглядов: древние документы содержат сведения о семейной жизни Иисуса и свидетельства о благородном происхождении Иуды. Христианской церкви потребовалось три столетия, чтобы объединиться вокруг канона Священных Писаний, а затем в 1054 году она распалась на Восточную православную и католическую церкви. С тех пор христианство продолжало расти и распадаться на все более разрозненные группы, от молчаливых квакеров до пятидесятников, использующих змей во время служб.

Если вы верите, что ваша религия достигла абсолютной истины, вы можете отвергать даже мысль о том, что она изменится. Но если история и дает какой-то ориентир, то она говорит: какими бы глубокими ни были наши убеждения сегодня, скорее всего, со временем, перейдя к потомкам, они преобразятся — или просто исчезнут.

Если религии так сильно изменялись в прошлом, как они могут измениться в будущем? Есть ли основания утверждать, что вера в богов и божеств полностью угаснет? И появятся ли новые формы поклонения, по мере того, как наша цивилизация и ее технологии становятся все более сложными?

Чтобы ответить на эти вопросы, хорошо бы начать с отправной точки: почему у нас вообще есть религия?

Причина верить

Один печально известный ответ дает Вольтер, французский эрудит XVIII века, который писал: «Если бы Бога не существовало, его стоило придумать». Поскольку Вольтер был яростным критиком организованной религии, эта цитата часто приводится с оттенком цинизма. Но на самом деле высказывание было совершенно искренним. Вольтер утверждал, что вера в Бога необходима для функционирования общества, несмотря на то, что не одобрял монополию церкви над этой верой.

Многие современные исследователи религии согласны с этим. Широкая идея о том, что общая вера служит потребностям общества, известна как функционалистский взгляд на религию. Существует много функционалистских гипотез: от мысли, что религия — это «опиум для народа», используемый сильными для контроля над бедными, до предположения, что вера поддерживает абстрактный интеллектуализм, необходимый для науки и права. Часто повторяется тема социальной сплоченности: религия объединяет общество, которое затем может сформировать охотничий отряд, возвести храм или поддержать политическую партию.

Сохраняющиеся верования — это «долгосрочный продукт чрезвычайно сложного культурного давления, процессов отбора и эволюции», пишет Коннор Вуд из Центра разума и культуры в Бостоне на религиозном справочном сайте Patheos, где он ведет блог о научном изучении религии. Новые религиозные движения рождаются все время, но большинство из них живут недолго. Им приходится конкурировать с другими религиями за прихожан и выживать в потенциально враждебных социальных и политических условиях.

Согласно этому аргументу, любая существующая религия должна предлагать своим приверженцам ощутимую пользу. Христианство, например, было лишь одним из многих религиозных движений, которые появились (и в основном исчезли) во времена Римской империи. По словам Вуда, оно выделялось идеей заботы о больных — а значит, больше христиан выжило после вспышек болезней, чем римлян-язычников. Ислам также изначально привлекал последователей, подчеркивая честь, смирение и милосердие — качества, которые не были характерны для беспокойной Аравии VII века.

Учитывая это, можно было бы предположить, что религия будет служить той функции, которую она играет в конкретном обществе — или, как сказал бы Вольтер, разные общества будут придумывать конкретных богов, в которых они нуждаются. И наоборот, можно было бы ожидать, что у похожих обществ будут подобные религии, даже если они развивались в изоляции. И тому есть некоторые доказательства — хотя когда речь идет о религии, всегда находятся исключения из любого правила.

Например, охотники-собиратели склонны считать, что у всех объектов — животных, растений или минералов — есть сверхъестественные свойства (анимизм) и что мир пропитан сверхъестественными силами (аниматизм). Их нужно понимать и уважать, а человеческая мораль обычно не имеет существенного значения. Такое мировоззрение имеет смысл для групп, которые слишком малы, чтобы нуждаться в абстрактных кодексах поведения, но которые должны до мельчайших подробностей знать свое окружение. (Исключение: Синто, древняя религия анимистов, которая все еще широко распространена в гиперсовременной Японии.)

Находящиеся на другом конце спектра богатые общества Запада по крайней мере номинально верны религиям, в которых один внимательный, всемогущий бог устанавливает, а иногда и исполняет духовные правила: Яхве, Христос и Аллах. Психолог Ара Норензаян утверждает, что именно вера в этих «больших богов» позволила сформировать общества, состоящие из большого числа незнакомцев. Вопрос о том, является ли вера причиной или следствием, в последнее время стал предметом обсуждения, но в результате общая вера позволяет людям (относительно) мирно сосуществовать. Зная, что Большой Бог наблюдает за нами, мы ведем себя как следует.

Сегодня многие общества огромны и мультикультурны: сторонники многих конфессий сосуществуют друг с другом и с растущим числом людей, которые говорят, что у них вообще нет религии. Мы подчиняемся законам, созданным и применяемым правительствами, а не Богом. Школа активно отделяется от церкви, а инструменты для понимания и формирования мира предоставляет наука.

С учетом всего этого укрепляется представление, что будущее религии — в том, что у нее нет будущего.

Представьте, что рая нет

Мощные интеллектуальные и политические течения стремятся к этому с начала ХХ века. Социологи утверждали, что научный марш ведет к «разуверению» общества: больше не требуются сверхъестественные ответы на важные вопросы. Коммунистические государства, такие как Советская Россия и Китай, сделали атеизм своей государственной политикой и не одобряли даже частное религиозное выражение. В 1968 году выдающийся социолог Питер Бергер сказал New York Times, что «к XXI веку религиозные верующие останутся только в небольших сектах, которые объединятся, чтобы противостоять всемирной светской культуре».

Теперь, когда мы уже в XXI веке, взгляд Бергера остается символом веры для многих секуляристов — хотя сам Бергер отрекся от него в 1990-х годах. Его преемники воодушевлены исследованиями, показывающих, что во многих странах все больше людей заявляют, что не принадлежат ни к какой религии. Больше всего это наблюдается в богатых и стабильных странах, таких как Швеция и Япония, но, что еще более удивительно, в Латинской Америке и арабском мире. Даже в США, долгое время бывших заметным исключением из аксиомы о том, что более богатые страны более светские, число «нерелигиозных» быстро растет. В Общем социальном опросе США в 2018 году пункт «ни одна из религий» стал самым популярным, вытеснив христиан-евангелистов.

Несмотря на это, религия не исчезает в глобальном масштабе — по крайней мере, с точки зрения численности. В 2015 году Исследовательский центр Pew смоделировал будущее крупных религий мира на основе демографии, миграции и данных по обращению в ту или иную веру. Вопреки прогнозам резкого снижения религиозности, он предсказал умеренное увеличение числа верующих: с 84% населения мира сегодня до 87% в 2050 году. Число мусульман увеличится и сравняется с христианами, в то время как число людей, не связанных с какой-либо религией, несколько уменьшится.

Модель Pew касалась «секуляризируемого Запада и быстро растущего остального мира». Религиозность будет дальше расти в экономически и социально небезопасных местах, таких как большая часть Африки к югу от Сахары, и падать там, где есть стабильность. Это связано с глубинными психологическими и нейрологическими факторами веры. Когда жизнь сложна, когда случаются несчастья, религия, по-видимому, дает психологическую (а иногда и практическую) поддержку. По данным знакового исследования, люди, непосредственно пострадавшие от землетрясения 2011 года в Крайстчерче, Новая Зеландия, стали значительно более религиозными, чем другие новозеландцы, которые стали менее религиозными. Также следует быть осторожными при толковании того, что люди подразумевают под сочетанием «никакой религии». Они могут не интересоваться организованной религией, но это не значит, что они воинственные атеисты.

В 1994 году социолог Грейс Дэви классифицировала людей в зависимости от того, принадлежат ли они к какой-либо религиозной группе и/или верят в определенную религиозную позицию. Традиционно религиозный человек и принадлежит, и верит, а атеисты — ни то, ни другое. Также есть те, кто принадлежит к религиозной группе, но не верит — родители, посещающие церковь, чтобы найти место в религиозной школе для ребенка, например. И, наконец, есть те, кто во что-то верит, но не принадлежит ни к одной группе.

Исследование показывает, что последние две группы весьма значительны. Проект «Понимание безверия» в Университете Кента в Великобритании проводит трехлетнее исследование в шести странах среди тех, кто говорит, что не верит в существование Бога («атеисты»), и тех, кто считает, что о существовании Бога невозможно знать наверняка («агностики»). В промежуточных результатах, опубликованных в мае 2019 года, сообщалось, что очень мало неверующих фактически относят себя к этим категориям.

Более того, около трех четвертей атеистов и девять из десяти агностиков готовы поверить в существование сверхъестественных явлений, включая все от астрологии до сверхъестественных существ и жизни после смерти. Неверующие «демонстрируют значительное разнообразие как внутри, так и между разными странами. Соответственно, существует очень много способов быть неверующими», — заключается в докладе, включая, в частности, фразу с сайтов знакомств «верующий, но не религиозный». Как и многие клише, она основана на правде. Но что она на самом деле означает?

Возвращение старых богов

В 2005 году Линда Вудхед написала «Духовную революцию», в которой описала интенсивное изучение веры в британском городе Кендал. Вудхед и ее соавтор обнаружили, что люди быстро отворачиваются от организованной религии с ее необходимостью вписываться в установленный порядок вещей, со стремлением подчеркнуть и развить у людей чувство, кто они. Они пришли к выводу, что если городские христианские церкви не примут этот сдвиг, эти конгрегации станут неактуальными, а практика самоуправления станет основным направлением «духовной революции».

Сегодня Вудхед говорит, что революция произошла — и не только в Кендале. Организованная религия в Великобритании слабеет. «Религии преуспевают и всегда преуспевали, когда они субъективно убедительны — когда вы чувствуете, что Бог помогает вам», — говорит Вудхед, ныне профессор социологии религии в Университете Ланкастера.

В более бедных обществах можно молиться за удачу или стабильную работу. «Евангелие процветания» занимает центральное место в нескольких мегацерквях Америки, в чьих конгрегациях часто преобладают небезопасные в экономическом отношении общины. Но если ваши основные потребности хорошо удовлетворены, вы, скорее всего, будете искать самореализацию и смысл. Традиционная религия не справляется с этим, особенно когда ее доктрины сталкиваются с моральными убеждениями, которые возникают в светском обществе — например, в отношении гендерного равенства.

В результате люди начинают придумывать собственные религии.

Как выглядят эти религии? Один из подходов — синкретизм, «выбирай и смешивай». Многие религии имеют синкретические элементы, хотя со временем они ассимилируются и становятся незаметными. Церковные праздники, такие как Рождество и Пасха, например, имеют архаичные языческие элементы, в то время как ежедневная практика многих людей в Китае включает смесь буддизма махаяны, даосизма и конфуцианства. Смешение чаще можно увидеть в относительно молодых религиях, таких как вудизм или растафарианство.

Альтернатива — перенаправление течения. Новые религиозные движения часто стремятся сохранить центральные принципы старой религии, избавившись от аспектов, которые выглядели удушающими или старомодными. На Западе гуманисты пытались переделать религиозные мотивы: были попытки переписать Библию без каких-либо сверхъестественных элементов, призывы к строительству «храмов атеистов», посвященных созерцанию. А «Воскресное собрание» стремится воссоздать атмосферу живой церковной службы без обращения к Богу. Но без глубоких корней традиционных религий у них мало что получается: Воскресное Собрание после первоначального быстрого роста теперь изо всех сил пытается остаться на плаву.

Но Вудхед считает, что религии, которые могут возникнуть в результате нынешних потрясений, будут иметь более глубокие корни. Первое поколение духовных революционеров, достигшее совершеннолетия в 1960-х и 1970-х годах, обладало оптимистичным и универсалистским мировоззрением, было счастливо черпать вдохновение из религий всего мира. Однако их внуки растут в мире геополитических напряжений и социально-экономических проблем, им бы вернуться к более простым временам. «Идет переход от глобальной универсальности к локальным идентичностям, — говорит Вудхед. — Очень важно, что это именно ваши боги, а не просто выдуманные».

В европейском контексте это создает почву для возрождения интереса к язычеству. Обновление полузабытых «родных» традиций позволяет выражать современные проблемы, сохраняя при этом патину времени. В язычестве божества больше похожи на неопределенные силы, чем на антропоморфных богов. Это позволяет людям сосредоточиться на том, чему они сочувствуют, без необходимости верить в сверхъестественных божеств.

Например, в Исландии небольшая, но быстрорастущая религия асатру не имеет особой доктрины, за исключением некоторых исконных празднований древнескандинавских обычаев и мифологии, но активно занимается социальными и экологическими вопросами. Подобные движения существуют по всей Европе, например, друиды в Великобритании. Не все они либеральны. Некоторые мотивированы желанием вернуться к тому, что они считают консервативными «традиционными» ценностями, что в некоторых случаях приводит к столкновениям.

Пока это нишевая деятельность, которая чаще оказывается игрой в символизм, нежели искренней духовной практикой. Но со временем они могут эволюционировать в более душевные и последовательные системы убеждений: Вудхед приводит принятие родноверия — консервативной и патриархальной языческой веры, основанной на воссозданных верованиях и традициях древних славян, — в бывшем Советском Союзе как потенциальный образец будущего.

Таким образом, «люди без религии» — это в основном не атеисты и даже не секуляристы, а смесь «апатеистов» — людей, которым просто нет дела до религии, — и тех, кто придерживается так называемой «дезорганизованной религии». Мировые религии, вероятно, сохранятся и будут развиваться в обозримом будущем, но до конца этого столетия мы, возможно, увидим расцвет сравнительно небольших религий, конкурирующих с этими группами. Но если Большие Боги и общие религии служат ключом к социальной сплоченности, что происходит без них?

Одна нация для Мамоны

Один из возможных ответов заключается в том, что мы просто продолжаем жить. Успешная экономика, хорошее правительство, приличное образование и эффективные правовые нормы могут гарантировать, что мы будем жить счастливо без каких-либо религиозных рамок. И действительно, некоторые общества с наибольшим количеством неверующих — одни из самых безопасных и гармоничных на Земле.

Однако неразрешенным остается следующий вопрос: они нерелигиозны, потому что у них сильные светские институты, или же отсутствие религиозности помогло им достичь социальной стабильности? Религиозные деятели говорят, что даже светские институты имеют религиозные корни: гражданские правовые системы, например, вводят в ранг закона идеи о справедливости, которые основаны на социальных нормах, установленных религиями. Другие, такие как «новые атеисты», утверждают, что религия — это, по сути, суеверие, и отказ от нее позволит обществам стать лучше. Коннор Вуд не так уверен в этом. Он утверждает, что такое сильное и стабильное общество, как в Швеции, чрезвычайно сложное и требует больших затрат в плане труда, денег и энергии — и оно может стать неустойчивым даже в краткосрочной перспективе. «На мой взгляд, совершенно очевидно, что мы вступаем в период нелинейных изменений в социальных системах, — говорит он. — Западный консенсус по поводу сочетания рыночного капитализма и демократии нельзя воспринимать как должное».

Это проблема, поскольку эта комбинация кардинально изменила социальную среду по сравнению с той, в которой развивались мировые религии — и в некоторой степени вытеснила их.

«Я бы с осторожностью называл капитализм религией, но во многих его институтах есть религиозные элементы, как и во всех сферах человеческой институциональной жизни, — говорит Вуд. — «Невидимая рука» рынка кажется почти сверхъестественной сущностью».

Финансовые обмены, представляющие собой ритуальную торговую деятельность, тоже кажутся храмами Мамоне. На самом деле религии, даже исчезнувшие, подсказывают весьма подходящие метафоры для многих менее разрешимых особенностей современной жизни.

Псевдорелигиозный общественный строй может хорошо работать в спокойные времена. Но когда общественный договор трещит по швам — из-за политики идентичности, культурных войн или экономической нестабильности, — последствия, по мнению Вуда, выглядят так, как мы их видим сегодня: рост числа сторонников авторитарной власти в ряде стран. Он цитирует исследования, показывающие, что люди игнорируют уровень авторитаризма, пока не почувствуют ухудшение социальных норм.

«Это человеческое существо смотрит вокруг и говорит, что мы не согласны с тем, как нам нужно себя вести, — говорит Вуд. — И нам нужен авторитет, который сказал бы это». Это наводит на мысль, что политические деятели часто идут рука об руку с религиозными фундаменталистами: индуистскими националистами в Индии, скажем, или христианскими евангелистами в США. Это мощная комбинация для верующих и тревожная — для секуляристов: может ли что-нибудь преодолеть пропасть между ними?

Помнить о пропасти

Возможно, одна из основных религий могла бы измениться настолько, чтобы отвоевать значительное количество неверующих. Есть даже такой прецедент: в 1700-х годах христианство в США было в сложном положении, оно стало скучным и формальным. Новая гвардия странствующих проповедников огня и серы успешно укрепила веру, задав тон на предстоящие столетия — это событие называют «Великие пробуждения».

Нетрудно провести параллели с сегодняшним днем, но Вудхед скептически относится к тому, что христианство или другие мировые религии смогут восстановить утерянные позиции. Когда-то христиане были основателями библиотек и университетов, но больше они не служат ключевыми поставщиками интеллектуального продукта. Социальные изменения подрывают организационную основу религий: ранее в этом году папа Франциск предупредил, что если католическая церковь не признает свою историю мужского доминирования и сексуального насилия, она рискует стать «музеем». И утверждение, что человек — венец творения, подрывается растущим чувством, что люди не так уж важны в великой схеме вещей.

Возможно ли, что появится новая религия, чтобы заполнить пустоту? Опять же, Вудхед относится к этому скептически. «Если смотреть на историю, то на рост или гибель религий влияет политическая поддержка, — говорит она. — Все религии преходящи, если они не получают поддержку со стороны империй». Зороастризму помогло то, что его приняли персидские династии, поворотный момент для христианства наступил, когда оно было принято Римской империей. На светском Западе такая поддержка вряд ли будет оказана, за исключением, возможно, США. 

Но сегодня есть еще один возможный источник поддержки: интернет.

Онлайн-движения завоевывают такую массу последователей, которая в прошлом была невообразима. Мантра Кремниевой долины «Двигайся быстро и меняй» стала универсальной для многих технологов и плутократов. #MeToo начинался как хэштег, выражающий гнев и солидарность, но теперь его сторонники выступают за реальные изменения давних социальных норм. 

Разумеется, все это — не религии, но у этих зарождающихся систем убеждений есть параллели с религиями, особенно с ключевой целью в плане формирования чувства общности и общей цели. У некоторых есть также конфессиональные и жертвенные элементы. Итак, если будет достаточно времени и мотивации, может ли из интернет-сообщества вырасти нечто явно более религиозное? Какие новые формы религии могут придумать эти онлайн-конгрегации?

Рояль в кустах

Несколько лет назад члены самопровозглашенного сообщества «Рационалисты» начали обсуждать на сайте LessWrong всемогущую, сверхинтеллектуальную машину, обладающую многими качествами божества и чем-то вроде мстительной природы ветхозаветного Бога.

Она называлась Василиск Роко. Целиком затея представляет собой сложную логическую головоломку, но, грубо говоря, суть в том, что когда появится доброжелательный суперразум, он захочет принести как можно больше пользы — и чем раньше он появится, тем лучше он с этим справится. Поэтому, чтобы поощрить людей к его созданию, он будет постоянно и задним числом пытать тех, кто этого не делает, включая любого, кто узнает о его потенциальном существовании. (Если вы в первый раз об этом слышите, извините!)

Хотя идея могла показаться бредовой, Василиск Роко вызвал настоящий ажиотаж, когда о нем впервые заговорили на портале LessWrong — в итоге создатель сайта запретил это обсуждение. Как и следовало ожидать, это привело лишь к тому, что идея разлетелась по интернету — или, по крайней мере, по тем его частям, где обитают компьютерные гики. Ссылки на Василиск появляются повсюду, от новостных сайтов до «Доктора Кто», несмотря на протесты некоторых рационалистов, что никто на самом деле не воспринимал это всерьез. Дело усугубляет тот факт, что многие рационалисты твердо привержены другим эпатажным идеям об искусственном интеллекте — от ИИ, которые случайно разрушают мир, до гибридов человека и машины, которые преодолевают границы смерти.

Такие эзотерические убеждения возникали на протяжении всей истории, но легкость, которая сегодня позволяет создать вокруг них сообщество, нова. «Новые формы религиозности всегда возникали, но у нас не всегда было для них место, — говорит Бет Синглер, которая изучает в Кембриджском университете социальное, философское и религиозное воздействие ИИ. — Если вы выйдете на средневековую городскую площадь, выкрикивая свои неортодоксальные убеждения, то вы не завоюете последователей, а получите ярлык еретика».

Механизм может быть новым, но послание-то старое. Аргумент о Василиске во многом совпадает с идеей Паскаля: французский математик XVII века предположил, что неверующие должны проходить религиозные обряды — на случай, если мстительный Бог действительно существует. Идея наказания как императива к сотрудничеству напоминает «больших богов» Норензаян. И рассуждения о способах уклониться от взгляда Василиска ничуть не менее замысловаты, чем попытки средневекового схоластика согласовать человеческую свободу с божественным контролем.

Даже технологические атрибуты не новы. В 1954 году Фредрик Браун написал (очень) короткий рассказ под названием «Ответ». В нем описывается включение суперкомпьютера, объединяющего все компьютеры галактики. Ему задали вопрос: есть ли Бог? «Теперь есть», — ответил он.

И некоторые люди, такие как предприниматель Энтони Левандовски, считают, что их святая цель — создать супер-машину, которая однажды ответит на этот вопрос так же, как и вымышленная машина Брауна. Левандовски, который разбогател на самоуправляемых автомобилях, попал в заголовки газет в 2017 году, основав церковь «Путь будущего», посвященную переходу в мир, которым управляют в основном сверхинтеллектуальные машины. Хотя его видение выглядит более доброжелательно, чем Василиск Роко, в вероучении церкви по-прежнему присутствуют зловещие строки: «Мы считаем, что для машин может быть важно увидеть, кто по-дружески относится к ним, а кто нет. Мы планируем сделать это, отслеживая, кто что делал (и как долго), чтобы помочь мирному и уважительному переходу».

«Люди думают о Боге очень по-разному, есть тысячи оттенков христианства, иудаизма, ислама, — говорит Левандовски. — Но они всегда имеют дело с чем-то, что не поддается измерению, что нельзя увидеть или проконтролировать. На этот раз все по-другому. На этот раз вы сможете говорить с Богом буквально и знать, что он вас слушает».

Реальность ранит

Левандовский не одинок. В пользующейся спросом книге «Homo Deus: Краткая история завтрашнего дня» Юваль Ноа Харари утверждает, что основы современной цивилизации разрушаются перед лицом возникающей религии, которую он называет «датаизм» (от англ. data — данные). В ней считается, что, отдавая себя потокам информации, мы можем выйти за пределы земных забот и связей. Другие начинающие трансгуманистические религиозные движения сосредоточиваются на бессмертии — новый виток обещаний вечной жизни. Третьи объединяются с более старыми верованиями, особенно мормонизмом.

Реальны ли эти движения? По словам Синглера, некоторые группы исповедуют религию, чтобы заручиться поддержкой трансгуманистических идей. «Нерелигии» стремятся обойтись без якобы непопулярных ограничений или иррациональных доктрин обычной религии и поэтому могут обратиться к неверующим. У церкви Тьюринга, основанной в 2011 году, есть ряд космических принципов — «Мы отправимся к звездам и найдем богов, построим богов, станем богами и воскресим мертвых», — но нет иерархии, ритуалов или запрещенных действий, и есть только один этический принцип: «Старайся действовать с любовью и состраданием по отношению к другим живым существам».

Но, как известно миссионерским религиям, то, что начинается с простого флирта или праздного любопытства — возможно, вызванного резонансным утверждением или привлекающим ритуалом, — может закончиться искренним поиском истины.

Перепись 2001 года в Великобритании показала, что джедаизм, вымышленная вера хороших парней из «Звездных войн», оказался четвертой по величине религией: почти 400 тысяч человек заявили об этом, изначально из-за шутливой интернет-кампании. Десять лет спустя он опустился на седьмое место, отчего многие отвергли его как шутку. Но, как отмечает Синглер, его исповедуют все еще неслыханное число людей — и намного дольше, чем длятся большинство вирусных кампаний.

Одни ветви джедаизма остаются шутками, а другие относятся к себе более серьезно: Храм Ордена джедаев утверждает, что его члены — это «реальные люди, которые живут или жили своей жизнью в соответствии с принципами джедаизма».

С такими показателями джедаизм вроде бы следовало бы признать религией в Великобритании. Но чиновники, которые, очевидно, решили, что это несерьезные ответы, не сделали этого. «Многое измеряется в сравнении с традицией западной англоязычной религии», — говорит Синглер. На протяжении многих лет саентология не признавалась религией в Великобритании, потому что у нее не было Высшего Существа — как, например, и в буддизме.

Признание — сложная проблема во всем мире, особенно с учетом того, что даже в академических кругах нет общепринятого определения религии. Например, коммунистический Вьетнам официально атеистичен и часто упоминается как одна из самых нерелигиозных стран мира, но скептики объясняют это тем, что официальные опросы не охватывают огромную долю населения, исповедующего традиционную религию. С другой стороны, после официального признания асатру, исландской языческой веры, она получила право на свою долю «налога на веру»; в результате они строят первый в стране языческий храм за почти 1000 лет.

Многие новые движения не признаются религиями из-за скептицизма в отношении мотивов их последователей со стороны как официальных лиц, так и общественности. Но в конечном итоге вопрос об искренности — это отвлекающий маневр, говорит Синглер. Лакмусовая бумажка как для неоязычников, так и для трансгуманистов в том, вносят ли люди значительные изменения в свою жизнь в соответствии с провозглашаемой верой.

И такие изменения — это именно то, чего хотят основатели некоторых новых религиозных движений. Официальный статус не имеет значения, если вы можете привлечь тысячи или даже миллионы последователей.

Возьмем зарождающуюся «религию» «Свидетелей климатологии», придуманную, чтобы привлечь внимание к вопросам изменениям климата. После десятилетия работы над инженерными решениями по изменению климата ее основатель Оля Ирзак пришла к выводу, что реальная проблема заключается не столько в поиске технических решений, сколько в получении социальной поддержки. «Какая социальная конструкция нескольких поколений организует людей вокруг общей морали? — спрашивает она. — Самая лучшая — религия».

Итак, три года назад Ирзак и несколько ее друзей приступили к созданию религии. Они решили, что в ней нет необходимости в Боге — Ирзак была воспитана в атеистическом духе, — но начали регулярно проводить «службы», включая представления, проповеди, восхваляющие очарование природы и образование по аспектам экологии. Периодически они включают ритуалы, особенно в традиционные праздники. В Рождество Наоборот Свидетели сажают дерево, а не срубают его, в День памяти ледника они наблюдают, как кубики льда тают на калифорнийском солнце.

Как показывают эти примеры, Свидетели Климатологии устраивают пародии — легкомысленность помогает новичкам справиться с первоначальной неловкостью, — но основополагающая цель Ирзак довольно серьезна.

«Мы надеемся, что это принесет реальную ценность людям и поощрит их к работе над изменением климата», — говорит она, вместо того, чтобы отчаиваться по поводу состояния мира. Конгрегация насчитывает всего несколько сотен человек, но Ирзак, будучи инженером, ищет способы увеличить это число. Среди прочего, она рассматривает идею создания воскресной школы, чтобы научить детей размышлять о работе сложных систем.

Теперь Свидетели планируют дальнейшие действия, например, церемонию, проводимую на Ближнем Востоке и в Центральной Азии незадолго до весеннего равноденствия: очищение путем бросания в костер чего-то нежелательного — записанного желания или реального объекта, — и затем перепрыгивания через него. Эта попытка избавить мир от экологических проблем стала популярным дополнением к литургии. Ожидаемо: люди делали это на протяжении тысячелетий во время Новруза, иранского Нового года, происхождение которого частично связано с зороастрийцами.

Трансгуманизм, джедаизм, Свидетели климатологии и множество других новых религиозных движений, возможно, никогда не станут массовыми. Но то же самое можно было бы подумать о небольших группах верующих, которые собирались вокруг священного пламени в древнем Иране три тысячи лет назад и чья неоперившаяся вера превратилась в одну из крупнейших, самых могущественных и устойчивых религий, которые когда-либо видел мир — и которая все еще вдохновляет людей сегодня.

Возможно, религии никогда не умирают. Возможно, религии, которые охватывают мир сегодня, менее долговечны, чем мы думаем. И, возможно, следующая великая вера только зарождается.

Телесериал HBO «Игра престолов» завершился этой весной после восьми сезонов. Он был невероятно популярным и в то же время получил сомнительную славу самой «пиратизируемой» телевизионной программы. Масштаб пиратства наглядно иллюстрирует ситуация с финалом четвертого сезона, который в течение 12 часов после первой трансляции в июне 2014 года был незаконно загружен 1,5 млн раз — 2 петабайта было передано всего за полдня. Хотя всплеск пиратства во время первой трансляции естественен, уровень интереса к пиратским копиям старых сезонов не ослабевает даже после того, как их становится возможным купить легально. Несмотря на то, что проблемы с нелегальными загрузками не исчезают — 1 млрд в седьмом сезоне, — у HBO, похоже, нет внятного плана противодействия нелегальным потоковым сервисам, а нарушители отделываются легким испугом.

Но у этого бездействия со стороны HBO может быть некая экономическая мотивация: наши исследования показывают, что умеренный уровень пиратства — не слишком много, не слишком мало, — может на практике приносить пользу производителю, розничным продавцам и потребителям одновременно.

Минус на минус дает плюс?

Производитель обычно не устанавливает розничную цену, это делает розничный продавец. Так, HBO взимает с кабельных операторов, таких как Comcast, ежемесячную абонентскую плату, соответствующую оптовой цене, и каждый кабельный оператор определяет собственную маржу, на основании которой определяется окончательная розничная цена. По этой модели на рынок поступает масса информационных товаров (музыка, фильмы, телепередачи, видеоигры, электронные книги и программное обеспечение) в разных форматах — от дисков до цифрового контента.

При таком подходе возникает «двойная надбавка»: как производитель, так и розничный продавец выбирают маржу, которая влияет на цену товара. В результате розничная цена растет, а потребление сокращается по сравнению с тем, когда производитель и продавец входят в одну и ту же компанию.

Вот почему производителям и розничным продавцам умеренная доза пиратства может быть полезна — минус на минус дает плюс. Когда Comcast теряет зрителя «Игры престолов» из-за пиратства, то же самое происходит и с HBO, что ограничивает контроль каждого из них над ценой. Иными словами, оба участника независимо от друга могут снижать цены. И хотя ограничение права диктовать свою цену не слишком хорошо для производителя, ограничение влияния розничного продавца, напротив, на пользу производителю — и наоборот. Таким образом, умеренный уровень пиратства может ограничить негативное влияние двойной надбавки с обеих сторон, что идет на пользу всем участникам процесса. Потребители, конечно, будут рады более низкой цене.

Теневые игры всем на пользу

Пиратство внедряет некую «теневую» конкуренцию. В традиционной схеме усиление конкуренции полезно для одних, но вредно для других. Напротив, пираты конкурируют одновременно с производителем и продавцом, ограничивая каждого из них настолько, что оба оказываются в выигрыше.

Как академические, так и практические исследования утверждают, что пиратство уменьшает влияние компаний на цены и снижает прибыль. Но наши выводы оспаривают эти идеи в контексте цепочки поставок, в которой производитель не только сталкивается с конкурентным давлением пиратства, но и не имеет прямого контроля над конечной ценой. Когда эти проблемы возникают одновременно, производитель выигрывает от ситуации умеренного пиратства больше, чем если бы проблема была только одна.

Есть и другие объяснения, почему умеренный уровень пиратства может принести пользу производителям информационных товаров. Например, выручка может вырасти благодаря положительному сетевому эффекту (чем больше людей используют продукт, тем более ценным он становится) и информированию потребителей (пользователи пиратского контента узнают о продукте и могут позже купить легальную версию).

Хотя предыдущие исследования указывают на положительные первичные последствия пиратства, основной эффект в нашем контексте отрицательный: оно подавляет контроль компаний над ценообразованием. Тем не менее, вторичный эффект положительный. Когда HBO соглашается на снижение маржи, доходы Comcast растут. Comcast, снижая, в свою очередь, цену, получает больше клиентов, а это в конечном счете приносит пользу HBO. Потребители же выигрывают от более низких цен на оригинальный продукт.

Эта удивительная ситуация, когда все в выигрыше, напоминает нам о невидимой руке Адама Смита: даже когда все игроки действуют в собственных интересах — производитель и продавец максимизируют прибыль, а потребители получают максимальную выгоду, — в процессе каким-то образом каждый участник становится богаче.

Конечно, благоприятные последствия умеренного пиратства, которые мы определяем, не стоит рассматривать как одобрение пиратства. Когда пиратство процветает, его влияние главным образом негативное, что ухудшает положение обеих компаний. Тем не менее, борьба с пиратством зачастую обходится дорого, поэтому прежде чем начать ее, следует задуматься, насколько целесообразны будут эти вложения.

«В самый раз» — это сколько?

Как выглядит умеренный уровень пиратства? Это трудно определить, поскольку он может зависеть от ряда факторов, включая размер рынка, производственные затраты и детали контрактов в цепочке поставок. Проще понять, когда уровень пиратства или усилия по борьбе с ним очевидно несоразмерны.

Вероятно, компании должны прилагать разумные усилия для борьбы с пиратством, уделяя основное внимание самым вопиющим и крупным нарушителям и просто отслеживая менее резонансных, чтобы они не вышли из-под контроля. Бороться с мелкими игроками сложно и дорого, а они могут сыграть важную роль в экосистеме информационных товаров.

Ряд дискуссий в психологии был посвящен тому, как на личность человека влияет порядок рождения в семье. Недавние исследования поставили под сомнение идею о том, что позиция ребенка по отношению к братьям и сестрам влияет на его личность. Но могут быть и другие области, в которых порядок рождения по-прежнему важен: в частности, исследователи обнаружили, что у детей с большим количеством старших братьев и сестер, похоже, хуже развиты навыки устной речи.

Новое исследование, опубликованное в журнале Psychological Science, показало, что ситуация немного сложнее. Авторы считают, что у маленьких детей, имеющих старших братьев и сестер, показатели языковой активности хуже, но только в том случае, если старший именно брат.

Количество времени и внимания, которое родители могут уделить детям, ограничено, поэтому чем больше братьев и сестер у ребенка, тем меньше информации он будет получать лично от папы и мамы. Поскольку родители играют важную роль в языковом развитии ребенка, это может служить объяснением, почему у детей с большим количеством старших братьев и сестер языковые навыки хуже.

Наоми Хаврон из парижского Университета PSL и ее коллеги заинтересовались, как на это влияют возраст и пол старших братьев и сестер. Исследователи предположили, что негативное влияние меньше, если между братьями и сестрами больше разница в возрасте или если у ребенка есть старшая сестра (а не брат). Чем старше братья и сестры, тем лучше развиты их речевые навыки, так что они становятся полезным источником для младших детей при изучении языка. У девочек, как правило, более совершенные языковые навыки, чем у мальчиков, поэтому они лучше влияют на своих младших братьев или сестер.

Чтобы проверить эти теории, Хаврон и ее коллеги изучили данные французского группового исследования под названием EDEN, в котором участвуют дети с рождения и до 11 лет, а также их матери. Языковые навыки измерялись у детей в возрасте 2, 3 и 5-6 лет. В случае двухлеток мамы просто перечисляли, какие слова может сказать ребенок, а в более позднем возрасте дети проходили тесты, такие как повторение слов и предложений, называние картинок и перечисление животных. Команда проанализировала данные 1276 детей, которые прошли языковые тесты, в том числе 547 детей, у которых есть старший брат или сестра.

Исследователи обнаружили, что в среднем у детей, имеющих старших братьев и сестер, языковые навыки хуже. Но, как они и предсказывали, пол важен: у детей со старшими сестрами языковые навыки были лучше, чем у детей со старшими братьями. Последующий анализ показал, что дети, у которых есть старшая сестра, фактически не отличались по своим языковым навыкам от детей без старшего брата или сестры. С другой стороны, разница в возрасте между братьями и сестрами, похоже, не имеет никакого значения для языковых способностей.

Исследователи пишут, что еще не ясно, почему показатели детей, у которых есть старшие сестры, лучше. Может быть, у сестер более хорошие языковые способности или они более заботливы, чем братья. Еще одно возможное объяснение состоит в том, что девочки менее требовательны и отвлекают меньше родительского внимания от младших братьев и сестер, чем мальчики. 

Но иметь старшего брата не так уж и плохо. Другие исследования показали, что дети со старшими братьями и сестрами на самом деле лучше справляются с некоторыми социальными аспектами языка, например, легче вступают в беседу. И, несмотря на статистическую значимость, негативный эффект был довольно небольшим, и речь идет о людях, говорящих на французском языке. Еще неизвестно, наблюдаются ли подобные результаты у детей других культур или говорящих на других языках.

Мир быстро стареет. 16% населения Америки составляют люди 65 лет и старше, а к 2035 году это число вырастет до 21%. И тогда их станет больше, чем тех, кому меньше 18. В Китае большое число людей, родившихся до введения политики «одна семья — один ребенок» в 1979 году, пополняют ряды пожилых, а молодые возрастные группы сокращаются. Другие страны еще старше. Лидирует Япония, где более четверти населения страны старше 65 лет, но Германия, Италия, Финляндия и большая часть остальной части Европейского Союза не сильно отстают. К 2050 году четверть жителей Европы и Северной Америки будет старше 65 лет.

Эта тенденция обусловлена более низкими показателями рождаемости (почти во всех странах женщины рожают меньше детей) и увеличением продолжительности жизни. Хотя в последние годы ожидаемая продолжительность жизни в некоторых развитых странах замедлилась, в мире она продолжает расти. Ожидается, что девочка, родившаяся в наши дни в Японии, в среднем доживет до 87 лет.

Мало того, что население стареет — вероятно, гораздо большая часть вашей жизни придется на старость. В 1960 году, если вам было 65 лет, можно было ожидать, что вы доживете до 79 лет. В наши дни ожидаемая продолжительность жизни — 85 лет. А если вам уже исполнилось 75 лет, вы, вероятно, доживете до 87.

Это огромные перемены, которые трансформируют экономику, наши социальные и культурные ценности и даже то, как мы воспринимаем и планируем свою жизнь.

Общепринятое мнение гласит, что стареющее население представляет угрозу для экономического роста. Кто будет делать всю работу? Как мы будем оплачивать медицинские и социальные программы для пожилых людей? Экономисты любят называть это коэффициентом зависимости: численность населения трудоспособного возраста относительно тех, кто слишком стар (или слишком молод), чтобы работать. И им нравится показывать страшные прогнозы того, как этот демографический кризис настигнет нас вскорости.

Предупреждения звучат зловеще. Серое цунами. Демографический обрыв. Демографическая бомба замедленного действия. Но, возможно, то, что не стареет, вызывает больше причин для беспокойства.

Стареющие общества не хуже

Правда в том, что экономисты мало знают о том, как на нас повлияет старение населения.

«Произошел взрыв производительности, — говорит Николь Маэстас, экономист из Гарварда. — Большой и экономически значимый». Вместе с коллегами она подсчитала, основываясь на данных за период с 1980 по 2010 год, что увеличение населения в возрасте 60 лет и старше на 10% привело к снижению роста ВВП на душу населения на 5,5%. Если из прошлого можно вынести какой-то урок, то старение населения США может замедлить экономический рост на 1,2% в этом десятилетии и на 0,6% — в следующем. Отчасти это будет связано с тем, что меньше людей работают, но на две трети причина заключается в том, что рабочая сила в среднем менее продуктивна.

Но Маэстас предупреждает, что прогнозы основаны на исторических тенденциях и могут быть неточными. Она полагает, что производительность снизилась по мере старения населения потому, что теперь наиболее квалифицированные и опытные люди чаще уходят на пенсию, поскольку они более успешны и богаты и могут себе позволить заслуженный отдых. Если она права, то дело не в том, что работники с возрастом становятся менее продуктивными, а в том, что самые продуктивные из них перестают работать.

По словам Маэстас, это означает, что сильное падение производительности вовсе не неизбежность. Новые технологии и правильная политика бизнеса могут сохранить талантливых людей на работе дольше. (Менее радостно, что это может привести к сокращению сбережений и исчезновению пенсионных планов.) Команды, состоящие как из молодых, так и из пожилых людей, с различным опытом, могут быть даже более продуктивными. «Мы все становимся менее продуктивными, но разве мы на этом зацикливаемся?» — говорит она.

«Несмотря на все стрессы, связанные со старением, — говорит экономист из Массачусетского технологического института Дарон Аджемоглу, — на удивление мало свидетельств того, что стареющие общества хуже с экономической точки зрения». Глядя на данные по ВВП за 1990–2015 годы, Аджемоглу и Паскуал Рестрепо из Бостонского университета не обнаружили никакой корреляции между старением общества и замедленным экономическим ростом. Такие страны с быстро стареющим населением, как Южная Корея, Япония и Германия, на самом деле процветают.

Одна из возможных причин? Автоматизация. Страны со стареющими работниками быстрее внедряют промышленных роботов, чтобы это компенсировать. В результате повышение производительности «смягчает мрачные предсказания по поводу старения», отмечает Аджемоглу, который начал исследование, ожидая, что влияние старения «не такое уж мрачное», как многие подозревали, но был удивлен «полным отсутствием каких-либо доказательств негативных последствий старения».

Тем не менее, Аджемоглу также подчеркивает, что еще многое предстоит понять. «Мы недостаточно подготовлены, чтобы знать, что происходит, когда общество стареет, и мы не знаем, как действовать», — говорит он.

Жить лучше, но не дольше

Увеличение продолжительности жизни за последние сто лет стало одним из самых важных технологических достижений. В начале XX века средняя ожидаемая продолжительность жизни была около 50 лет, к 1960 году — 70, а к 2010 году — почти 80. Большая часть прогресса связана с сохранением здоровья детей — в 1900 году почти каждый четвертый ребенок умирал до 10 лет. Позже был достигнут прогресс в лечении, например, сердечно-сосудистых заболеваний, что позволяет большинству людей доживать до 70 лет и старше.

Но не стоит ожидать, что так будет продолжаться и дальше. Средняя ожидаемая продолжительность жизни выравнивается и, похоже, достигает потолка в 80 с небольшим лет. С. Джей Ольшанский из Университета Иллинойса прогнозирует это замедление в течение многих лет. Он говорит, что мы приближаемся к верхнему пределу средней продолжительности жизни. «Возможно, мы сможем поднять его с 80 до 85», говорит он, отмечая, что «Япония уже приближается к этому».

Что мы не смогли сделать, так это замедлить сам процесс старения. Но первая волна многообещающих антивозрастных лекарств — результат нескольких десятилетий прорывов в понимании биологии старения — испытывается на людях. Они не дадут нам жить вечно и, скорее всего, даже не дадут нам жить дольше, говорит Ольшанский. Но они могут помочь дольше оставаться здоровыми в старости.

На данный момент надежда на эти молекулы — включающие в себя рапамициноподобные соединения, которые влияют на иммунную функцию, активируют белки, называемые сиртуинами, и «сенолитические» препараты, которые очищают поврежденные и стареющие клетки, — заключается в том, что они могут помочь при возрастных заболеваниях. Наиболее амбициозные ученые планируют провести тестирование людей на метформин, давно известный препарат для лечения диабета, чтобы выяснить, может ли он замедлить множественные возрастные состояния.

Если кто-то из них добьется успеха, это подтвердит мысль, которая может изменить медицину: можно бороться с определенными заболеваниями, вмешиваясь в процессы естественного старения, иными словами, лечить само старение, чтобы замедлить процессы, вызывающие болезни. Ученые предполагают, что эти лекарства в конечном счете помогут пожилым людям, когда они станут слабыми и немощными, уязвимыми для болезней — то есть когда тело начинает рассыпаться на куски.

Некоторые из этих многообещающих соединений уже значительно продлили срок жизни дрожжей, червей и грызунов, но мы еще далеки от того, чтобы применить их на людях. «Самое важное — это продление здоровой жизни, — говорит Леонард Гуаренте, пионер в области борьбы со старением в MIT. — Увеличит ли это максимальную продолжительность жизни? Ответ неизвестен. Любой, кто говорит вам, что знает, говорит не правду».

Утверждения о том, что старение само по себе — болезнь, которую можно вылечить, хороши для привлечения внимания и денег на исследования. Кто не хочет жить вечно? Трудно представить, что инвесторы в Кремниевой долине, такие как Питер Тиль и Ларри Пейдж, потратят деньги на исследования, которые обещают всего лишь сделать вас менее хрупкими в 80 лет. Но восприятие старения как патологии дает ложные надежды. Несмотря на впечатляющие успехи, достигнутые за несколько десятилетий, мы все еще далеки от «лечения» и даже не знаем, каким может быть лекарство.

Помимо лукавства с научной точки зрения, люди, считающие старение болезнью, пропагандируют опасную идею. Это не только может вызвать негативное отношение к старости, но и отвлекает от самой насущной проблемы: как оставаться продуктивными и здоровыми, становясь старше?

Мы боимся себя в старости

Прошло 12 лет с тех пор, как генеральный директор Facebook Марк Цукерберг, заявил, что «молодые люди просто умнее», и почти десять лет знаменитому высказыванию миллиардера Винода Хослы: «Люди младше 35 — вот кто добивается перемен. В плане новых идей люди старше 45 практически мертвы».

И сейчас не слишком похоже, чтобы Кремниевая долина сменила тональность. Множество технологических фирм столкнулось с судебными исками из-за возрастной предвзятости. В иске 60-летнего программиста, не принятого в Google, отмечалось, что количество сотрудников компании выросло с 9,5 до 28 тысяч человек с 2007 по 2013 год и их средний возраст — 29 лет, в то время как средний показатель по США составляет около 42 лет. А сам Хосла недавно удвоил свой аргумент, написав в Twitter: «Опыт — это предрассудок».

Академические исследования показывают, что Цукерберг и Хосла ошибаются. В ходе одного из них, охватившего 2,7 млн основателей компаний, экономисты MIT, Бюро переписей США и Северо-Западного университета пришли к выводу, что самые продуктивные предприниматели — люди среднего возраста. Основатели самых быстрорастущих стартапов — люди со средним возрастом 45 лет. В статье 2018 года было отмечено, что 50-летний предприниматель почти в два раза чаще создает очень успешную компанию, чем 30-летний. И вопреки твиту Хослы оказалось, что опыт отрасли служит значительным позитивным фактором в прогнозировании успеха.

Откровенная возрастная дискриминация может также объяснить, почему в Кремниевой долине довольно плохо обстоит со стартапами в области биомедицины, экологически чистой энергии или в других областях, требующих научных знаний. Один из авторов прошлогодней статьи, экономист из Северо-Западного университета Бенджамин Джонс, в более ранних исследованиях представил доказательства того, что самые большие научные достижения в области физических наук и медицины происходят в среднем возрасте, а не в ранней молодости.

Это послание не услышано в Кремниевой долине и среди ее инвесторов, поклоняющихся молодости, — похоже, что у миллиардеров другой настрой.

Но даже если они не изменят свои представления о старении, важно, чтобы общество изменило. «Если мы не сможем расширить границы здравоохранения и сократить расходы, если мы не сможем повысить производительность и более эффективно интегрировать пожилых работников, и если мы не сможем преодолеть неравенство, которое бросает вызов столь многим стареющим общинам, цена для общества будет значительной», — говорит председатель Центра будущего старения Института Милкена Пол Ирвинг.

Вред будет не только экономическим. Финансовый и эмоциональный удар по пожилым работникам, которые не могут найти работу из-за дискриминации, губителен для семей и сообществ. И это боль, вызванная нашим узким мышлением и ограниченным воображением. Эйджизм — это особенно пагубное предубеждение, потому что это боязнь нас самих. Мы все станем старыми (если нам повезет) и умрем.

Но хотя старение можно считать неизбежным, то непродуктивность — нет. Возможно, мы сталкиваемся с демографическим цунами, но нам не нужно его подавлять. Мы можем быть выше этого.

«В самые ясные часы возникает сознание, мысль, которая восходит, высится над всем остальным, независимая, спокойная, как звезды, сияющие вечно. Это мысль о самовосприятии», — писал Уолт Уитмен, размышляя над центральным парадоксом личности. И все же самая парадоксальная черта сознания — это, возможно, именно иллюзорность личности в самовосприятии, которое состоит из рыхлых, постоянно меняющихся множеств. Спустя столетие после Уитмена австрийский поэт, драматург и романист Томас Бернхард обратился к теме парадокса самонаблюдения: «Занимаясь самонаблюдением, мы всегда наблюдаем не за собой, а за кем-то другим. Таким образом, не приходится вести речь о самонаблюдении, потому что мы говорим как кто-то, кем никогда не были, не наблюдая за собой, и поэтому, когда мы наблюдаем за собой, мы наблюдаем не за тем человеком, за которым намеревались наблюдать, а за кем-то другим».

Вирджиния Вульф добавила парадокса: «Нельзя писать непосредственно о душе. Только взгляни на нее, она исчезает». Значительно опередив современную науку, она поняла, что наш опыт самости и «душа» в значительной степени коренятся в нашем опыте времени — что «я» и время сплетены.

Спустя почти столетие после Вульф немецкий психолог и хронобиолог Марк Виттманн — пионер в исследовании восприятия времени — поднимает эти огромные, фундаментальные вопросы в книге «Измененные состояния сознания: опыт вне времени и личности». Сплетая вместе феноменологию восприятия, клинические исследования в области психиатрии и нейробиологии, исследования историй болезни пациентов, философию, литературу и выдающиеся эксперименты из психологических лабораторий по всему миру, Виттманн исследует крайности сознания — переживания на грани смерти, эпилепсию, интенсивную медитацию, наркозависимости, психические заболевания, — чтобы пролить свет на загадки о том, что такое сознание на самом деле, как тело, личность, пространство и время переплетаются, где расположены границы личности, почему растворение этих границ может быть высшим источником счастья и как сознание времени и сознание личности создают друг друга, чтобы построить наш опыт того, кто мы такие.

Виттманн пишет:

«Измененные состояния сознания очень часто идут рука об руку с измененным восприятием пространства и времени… В конечном счете наше восприятие и наши мысли организованы в терминах пространства и времени. Поэтому чрезвычайные состояния сознания также должны влиять на пространство и время».

Созвучно Борхесу («Мы сотканы из вещества времени. Время – река, которая уносит меня, но эта река – я сам; тигр, который пожирает меня, но этот тигр – я сам; огонь, который меня пепелит, но этот огонь – снова я»), Виттманн добавляет:

«Субъективное время и сознание, ощущаемое время и опыт личности тесно связаны: я — мое время, благодаря своему опыту я достигаю чувства времени. Если мы будем лучше понимать субъективный опыт времени, важные аспекты самосознания также будут лучше поняты».

В особых состояниях сознания — моментах шока, медитации, внезапных мистических переживаний, предсмертных переживаний, нахождение под воздействием наркотиков, — временное сознание фундаментально изменяется. Рука об руку с этим идет измененное сознание пространства и личности. В этих экстремальных обстоятельствах время и концепции пространства и личности модулируются вместе — вместе усиливаются или ослабляются. Но и в более обычных ситуациях, таких как скука, переживание потока и безделье, время и личность меняются совместно.

Виттманн указывает на одно фундаментальное различие между нашим чувством времени и другими чувствами, которое подчеркивает центральное значение восприятия времени для нашего опыта самости:

«Ощущение времени «воплощено» более всеобъемлющим образом, чем другие чувства. В конечном счете, восприятие времени не связано с конкретным органом чувств, как в случае с органами зрения, слуха, вкуса, обоняния или осязания. Нет органа чувства времени. Субъективное время как ощущение себя — это физически и эмоционально ощущаемая целостность личности во времени».

И все же в своих собственных исследованиях в Калифорнийском университете в Сан-Диего Виттманн обнаружил если не отдельный орган чувств, то, по крайней мере, определенную область мозга, ответственную за наше чувство времени. При помощи МРТ он и его команда предоставили первые систематические эмпирические доказательства того, что восприятие времени закодировано в сигналах тела, управляемых островком — фрагментом коры головного мозга, расположенным глубоко внутри каждой доли мозга, который в более ранних исследованиях назывался ключевой точкой сознания, связанной с эмоциями, самосознанием и социальным взаимодействием. Видя изящное переплетение между телом и разумом, Виттманн пишет:

«Мозг не просто представляет мир как бестелесную интеллектуальную конструкцию, но скорее организм взаимодействует как единое целое с окружающей средой… Наш разум ограничен телом. Мы думаем, чувствуем и действуем в мире при помощи тела. Весь опыт заключен в этом телесном бытии. Или, другими словами, субъективный опыт означает жизнь, воплощенную в окружающей среде, и социальное взаимодействие с другими людьми.

Телесные ощущения, связанные с островком — температура тела, боль, мышечные сокращения, физический контакт и сигналы из кишечника, — это также неотъемлемый компонент эмоций и триггер положительных или отрицательных эмоций. Краткосрочные аффекты и более длительные настроения необходимы для модуляции чувства времени».

Некоторые весьма убедительные доказательства того, что личность — это временная сущность, получены из различных экспериментов и исследований историй болезни, показывающих, что у людей с нарушенными психическими и эмоциональными состояниями нарушается восприятие времени. Депрессия в значительной степени затрудняет восприятие времени. Цитируя исследование, в котором пациенты, госпитализированные с депрессией, демонстрировали сильную положительную корреляцию между серьезностью их симптомов и их неспособностью правильно оценить время, Виттманн пишет:

«Люди, страдающие депрессией, временно десинхронизированы, их внутренняя скорость не соответствует скорости социальной среды. Депрессия и грусть, выраженные в негативном представлении о себе, самобичевании и чувстве бесполезности, помимо прочего, идут рука об руку с усиленным, неприятным ощущением времени, проходящего медленнее».

Время становится аритмичным. В состоянии алкогольного опьянения мысли и действия ускоряются по сравнению с обычной скоростью, но мозг не может сохранить этот ускоренный опыт как правильные воспоминания. Во время похмелья происходит обратное — время растягивается и расширяется. Из-за гиперфокусировки на текущем стремлении к наркотику запутанные физические симптомы кажутся бесконечными, а будущее без зависимости кажется бесконечно далеким. Виттман подводит итог жестокой временной ловушке зависимости:

«В состоянии зависимости человек теряет свою временную свободу — свободу выбирать между настоящим и будущими возможностями».

При шизофрении временное нарушение еще более выражено — непрерывное единство, при котором обычное «я» разбивается на фрагментированные моменты, которые, кажется, замирают во времени, не давая человеку интегрировать прошлое, настоящее и будущее в единую картину бытия. Размышляя о постоянных признаниях пациентов в том, что время остановилось, что перспективы будущего размываются, а сами они будто бы исчезают, Виттманн пишет:

«При шизофрении нарушается целостность временного опыта, а вместе с ним и целостность личности. Это как если бы человеческое «я» застряло в настоящем. Время больше не движется и, кажется, стоит на месте. Временная остановка означает остановку субъекта. Обычно мы ощущаем себя в единстве с нашими «я». Проявляя внимание к ожидаемым событиям, мы начинаем подготовку к действиям. Ментальное присутствие означает, что мы интегрируем прошлый, настоящий и ожидаемый опыт в единое целое, которое и есть мы сами. Как сознательные существа мы состоим из собственного опыта в трех временных режимах… При шизофрении… динамика уходящего времени, которая лежит в основе субъективности всего нашего опыта, больше не функционирует. Поскольку субъективное время «застревает», восприятие себя, которое зависит от базовой динамической временной структуры, ухудшается. Без динамики этого временного потока «я» рушится на фрагменты настоящего».

Эта взаимозависимость между нашим ощущением времени и личности играет роль не только в психических состояниях, клинически патологических, но также и в экзистенциальных патологиях — опыте скуки, творческого потока и границ бодрствования. Виттманн пишет:

«Скука на самом деле означает, что мы считаем себя скучными. Это интенсивное соотнесение с самими собой: нам скучно с самими собой. Мы устали от себя».

В скуке мы — абсолютное время и абсолютная личность — внутренняя пустота. Человек пресыщен быть самим собой в большинстве случаев, когда он один, но иногда одиночество ощущается и в чьем-то обществе.

Если время бесконечно разворачивается в скуке, оно бежит так быстро, что исчезает во время творческого потока. Виттманн ограничивает переживания:

«С одной стороны, мы достигли чего-то, что будет постоянным — написание этого текста, решение проблемы синтаксиса в программировании — но наша жизнь в целом почти исчезла на минуты или даже часы. Мы целиком и полностью сконцентрировались на данном вопросе, но при этом не заметили себя: потерю опыта как личности, так и времени».

Одна из самых суровых повседневных конфронтаций с распадающимся «я» происходит в моменты, когда сознание выскальзывает из своего дневного облачения и надевает ночное. Виттманн отмечает, что эти переживания показывают что-то за пределами стандартной модели памяти и повествования как строительных блоков самости — из этой бреши между сном и бодрствованием также возникает ощущение себя как «простого чувства бытия», независимого от автобиографической памяти. Он пишет:

«В момент пробуждения, поскольку повествовательное я не обновляется, сознание тем не менее на чем-то фокусируется: именно физическое я находится в центре восприятия и мышления, что позволяет проводить различие между собой и не-собой. При обычных обстоятельствах мы осознаем наш опыт, воспоминания и ожидания, объекты нашего сознания. Однако под поверхностью у нас также есть очень маленькое «я», эгоцентрический якорь всех переживаний, которые в вышеупомянутой ситуации беспамятного пробуждения внезапно ощущаются очень отчетливо, поскольку обычные объекты нашего сознания, восприятия и воспоминаний отсутствуют. Я отброшен обратно к себе».

В таком случае опыт личности может быть понят как «эго-полюс». Мой «эго-субъект» сосредоточен на «эго-объекте»: я воспринимаю себя. Однако здесь есть фундаментальная проблема, поскольку эго-объект категорически отличается от эго-субъекта. Если мы наблюдаем себя с референцией — то есть эго-субъект наблюдает себя — он всегда наблюдает себя как эго-объект.

При переходе от сна к бодрствованию мы испытываем границы нашего обычного состояния личности. Каждый раз, когда мы просыпаемся, мы заново начинаем осознавать себя, мы входим в состояние бодрствования. Но в отдельных случаях процесс осознания не проходит незаметно — эго не осознает себя. В такие моменты у нас есть возможность исследовать загадку сознания, показывая, как сознательное я зависит от составляющих самосознание факторов, которые еще предстоит определить.

Но нигде границы личности-во-времени, кажется, не растворяются так ощутимо, как во время психоделических переживаний. Виттман пишет:

«Научные исследования о воздействии ЛСД и псилоцибина ясно показали, что состояния сознания включают в себя поразительные изменения в восприятии, эмоциях и идеях, а также в способах их описания: время, пространство и опыт самости кардинально изменяются. Эти изменения сопоставимы только с другими крайними состояниями сознания, такими как сновидения, мистический и религиозный экстаз или острые психотические фазы на ранней стадии шизофрении. Измерения мистического опыта включают в себя единство личности со Вселенной, потерю чувства времени и пространства, самые сильные чувства счастья и уверенность в переживании священной истины, которую, однако, невозможно описать. Как будто вы заглянули за завесу реальности и увидели непреложную (то есть вне времени и пространства) истину мира во всей его полноте».

Исследование мистического опыта распада времени и личности под влиянием галлюциногенов — это путь к пониманию человеческого сознания.

В оставшейся части совершенно захватывающих «Измененных состояний сознания» Виттманн изучает, как такие переживания, как глубокая медитация и музыка, проливают свет на природу сознания через призму времени и личности. 

Существует огромное количество исследований о том, как мы изучаем что-то преднамеренно и «явно», например, запоминаем список слов или инструкций. Гораздо менее изучено «неявное обучение». Попросите пятилетнего ребенка объяснить грамматические правила языка, и он понятия не будет иметь, с чего начать. И тем не менее, он их знает — или, по крайней мере, достаточно хорошо умеет составлять связные предложения. Это бессознательное приобретение абстрактных знаний служит примером «неявного» обучения.

Неявное обучение особенно важно для маленьких детей, но взрослые тоже от него зависят. Оно «признано базовой системой, которая лежит в основе обучения во многих областях, включая язык и музыку», отмечают авторы новой статьи, опубликованной в Cognition.

Предположительно между людьми существует небольшая разница в способностях к неявному обучению — этой эволюционно примитивной стратегии обучения. Но хотя это некая базовая система, оказывающая широкое влияние на наше функционирование в повседневной жизни, до сих пор было неясно, насколько стабильной эта система может быть для различных видов задач. Новое исследование восполняет некоторые из пробелов серией поразительных открытий, которые имеют значение для понимания как интеллекта, так и того, какие люди лучше других подходят для каких-то типов работ.

Прия Калра из Висконсинского университета и ее коллеги дали 64 здоровым молодым людям четыре вида заданий, которые требовали неявного обучения. В одном из них нужно было обнаружить искусственную грамматику (после изучения наборов строк с буквами, построенных по неизвестным грамматическим правилам, участники должны были решить, какие строки из нового набора были «грамматически правильными», а какие — нет). Вторая задача требовала изучить, вызовет ли конкретная группа изображений тот или иной результат (участникам предоставили обратную связь, чтобы помочь разобраться). В третьем задании они должны были предсказать, где на экране появится круг, основываясь на предыдущем опыте, когда круг иногда появлялся в предсказуемой последовательности позиций, а иногда — нет. Наконец, они должны были «неявно» изучить визуальные категории: с помощью обратной связи нужно было поместить абстрактные визуальные стимулы в одну из двух категорий. (Явное обучение могло частично помочь в решении задач, но исследователи предприняли усилия, чтобы проанализировать и принять во внимание его вклад для каждого участника.)

Через неделю участники снова выполнили разные версии всех этих заданий, а также прошли тесты на оперативную память, явное обучение (нужно было сознательно выучить список слов) и IQ.

В трех из четырех задач на неявное обучение исследователи обнаружили умеренную связь между начальным результатом участника и тем, насколько хорошо он проявил себя через неделю. Это говорит о стабильности способностей к неявному обучению. Исключением была задача с искусственной грамматикой. Исследователи считают возможным, что явное обучение «подорвало» неявное во второй части исследования.

Команда также обнаружила, что то, насколько хорошо участнику удавалось неявное обучение, не имело отношения к его или ее IQ или результатам оперативной памяти. Это открытие согласуется с более ранней работой, которая связывала явное и неявное обучение с различными областями и структурами мозга. (Например, гиппокамп важен для явного обучения, а для неявного — нет, тогда как повреждение базальных ганглиев и мозжечка ухудшает неявное, но не явное обучение.) «Эти данные… подтверждают существование совершенно не связанных когнитивных способностей», добавляют исследователи.

Результаты также подсказывают, что кто-то может быть умным в плане IQ-тестов, но при этом не таким успешным в неявном обучении, как человек со значительно более низким IQ. Исследователи отмечают, что для некоторых жизненно важных задач, таких как выявление едва различимых признаков опухоли во время медицинского обследования, способности к неявному обучению могут быть большим преимуществом.

Представленные результаты также вызывают множество других важных вопросов: будут ли результаты этого исследования обнаруживаться в более широком спектре задач и в течение более длительного промежутка времени между тестированиями? Можно ли развивать механизмы неявного обучения? Как явное обучение может помочь или помешать неявному? 

Я тут высказывался, что мне не нравится термин «единорог» для описания высоко оцененных венчурных стартапов. Единороги — это мифические существа, которых на самом деле не существует, а дорогие стартапы существуют. Они могут быть редкими, но они не вымышленные.

Лучшее было бы говорить «киты». Ведь китобойный промысел в США в XVIII и XIX веках выглядит удивительно похожим на современный венчурный бизнес.

Некоторые мои друзья и коллеги писали о книге Тома Николаса «VC: Американская история». Итак, я купил ее, и первая глава посвящена китобойной промышленности и ее сходству с венчурным бизнесом.

Вот несколько фотографий первой главы, которые я сделал на телефон.

Это диаграмма, которая отображает распределение доходов китобойцев в сравнении с фондами венчурного капитала.

Это диаграмма, которая сравнивает структуру китобойного промысла с венчурной индустрией.

А эта диаграмма показывает производительность 29 ведущих китобойных агентов. Это очень похоже на графики, в которых сравниваются показатели ведущих венчурных компаний.

Так что единороги — придуманные существа, а киты — нет. Учитывая сходство между весьма успешными венчурными инвестициями и весьма успешным китобойным промыслом, я собираюсь называть крупных игроков в венчурной индустрии «китами». И надеюсь, что другие за мной последуют.

В среднем учителя задают от 50 до 100 вопросов за час занятия, а ученики — 1-2 вопроса в месяц. Директор Центра лидерства MIT Хэл Грегерсен убежден, что если бы эти данные можно было поменять местами, мир получил бы значительно больше изобретателей и мыслителей. Как воспитать поколение, умеющее задавать вопросы, и почему это так важно, Грегерсен рассказывает в одной из глав своей книги «Вопросы — это ответы», которая выходит в издательстве МИФ.

Исидор Раби в 1944 году получил Нобелевскую премию по физике за открытие ядерно-магнитного резонанса — это фундаментальное открытие позволило создать новую технологию магнитно-резонансного сканирования. В годы Второй мировой войны он работал над атомной бомбой, а после участвовал в создании исследовательских лабораторий в Брукхейвене и в ЦЕРН (Европейской организации по ядерным исследованиям). Внушительный послужной список! Много лет спустя в интервью его спросили, было ли что-то особенное в его воспитании. «Мама сделала меня ученым, сама о том не подозревая, — пришел к выводу он. — Каждая вторая еврейская мамочка в Бруклине спрашивала ребенка после школы: “Ну что, ты сегодня узнал что-нибудь новое?” Но не моя. Моя мама всегда интересовалась: “Иззи, ты задал сегодня какой-нибудь хороший вопрос?”»

Раби говорит, что своими успехами в науке обязан привычкам, которые привила ему мать. «Эта особенность — задавать хорошие вопросы — и сделала меня ученым!»

У большинства выдающихся новаторов, с которыми мне довелось беседовать за последние десять лет, на разных этапах жизни было необычное преимущество — общение с людьми, научившими их задавать вопросы и предоставившими возможность заниматься творческой деятельностью. Мой вывод таков: если все вместе мы сможем дать такую возможность как можно большему числу наших детей, студентов и молодых коллег, тем больше мы подарим миру Исидоров Раби и других творческих умов. Что же нужно, чтобы вырастить поколение, умеющее задавать вопросы?

Дэн Ротстейн и Луз Сантана убеждены, что в образовании необходима конкретная реформа. В начале книги Make Just One Change («Всего одна перемена») они прямо высказывают свою позицию.

В книге две простые идеи:

— всем ученикам надо научиться самим формулировать вопросы;
— все преподаватели легко могут их этому учить на обычных уроках.

Из бесед с учителями, которые осознают необходимость развивать у детей навыки постановки вопросов, я почерпнул множество несложных приемов, которые не требуют больших затрат и позволяют сосредоточить внимание на генеративных вопросах без ущерба для изучения материала по программе и подготовки к стандартизованным тестам. Вот некоторые из них, как мне кажется, наиболее интересные и вдохновляющие.

Ящик с вопросами. Старшая школа Workshop в Филадельфии, ученики и преподаватели которой не раз получали награды, была создана некоммерческой организацией специально для того, чтобы функционировать не так, как обычные школы. Но некоторые практики Workshop можно применять в любой школе, например «ящик с вопросами» — элемент круглого стола, проходящего в Workshop каждый день, когда ученики обсуждают проблемы школы и района, для которых они пытаются предложить решения. Каждый день из ящика наугад вынимают записку с вопросом, и все присутствующие его обсуждают. А главное, пишут вопросы и складывают их в ящик сами ученики. Раздумывать над тем, какой вопрос задать, — это часть учебного процесса.

Находить вопрос, который привел к ответу. Любой факт, который изучают в школе, когда-то был ответом на вопрос. Любая формула появилась потому, что кто-то искал новый способ решения задачи. Не так много времени нужно учителю, чтобы дополнить новую информацию историческим контекстом. Конечно, не каждый факт нуждается в таком дополнении, но время от времени заострить внимание на отличном вопросе, породившем актуальный и сегодня ответ, бывает очень полезно. Ответ лучше запоминается, так как ученики видят, почему вообще потребовалось то или иное открытие или изобретение.

К сожалению, часто учителя ограничиваются лишь тем, что называют имя первооткрывателя или изобретателя и переходят к рассказу о самом открытии и его значимости; но не лучше было бы остановиться на решающем вопросе, который и привел первооткрывателя к этому результату? Почему современники Коперника не знали, что планеты вращаются вокруг Солнца? Почему он начал сомневаться в геоцентрической модели мира и как эти сомнения помогли найти новые направления для познания? Когда урок превращается в историю с захватывающим сюжетом, для которого постановка вопроса служит поворотным моментом, учителю проще донести до детей, что великие идеи всегда порождались и будут порождаться вопросами, бросающими вызов общепринятым убеждениям.

Дольше ждать ответа. Элемент взаимодействия в классе, который легче всего заметить и изменить, — это время ожидания ответа учителем. Мэри Бадд Роу первой из специалистов по теории педагогики отметила, что большинство преподавателей, задавая вопрос, не дают ученику достаточно времени на обдумывание ответа. Знаете, сколько в среднем ждет учитель? Одну секунду.

Безусловно, этого мало, чтобы задействовать высшие когнитивные навыки: за секунду можно только восстановить в памяти запомненный факт. Эксперименты Роу показали, что достаточно учителю подождать ответа хотя бы три секунды, чтобы языковые и логические способности учащихся заметно улучшились. А главный вывод из этого исследования не в том, что преподаватель должен отводить немного больше времени на то, чтобы ученики могли вспомнить все те же факты, а в том, что более длительное ожидание требует более открытых вопросов, наводящих на размышления, и наоборот.

Поощрять тех, кто задает вопросы. Школа не только образовательное учреждение, но и социальная общность, и учащиеся хорошо чувствуют, кто из них более успешен. Если чаще хвалить и поощрять тех, кто задает хорошие вопросы, вероятно, и вопросов станет появляться больше.

Недавно группа учеников, выживших при стрельбе в школе имени Марджори Стоунмен Даглас в Паркленде 14 февраля 2018 года, выступила на уровне всей страны с вопросами о контроле за огнестрельным оружием, не сомневаясь, что голоса пострадавших должны быть услышаны. И никто в школе не требует, чтобы они быстрее вернулись к обычному режиму учебы и зубрили материал к экзаменам.

Это из ряда вон выходящий пример, но весьма поучительный. А в обычных обстоятельствах чувствуют ли школьники себя вправе поднимать вопросы о том, что их сильнее всего затрагивает, или спорить с учебным материалом, если им кажется, что он не полностью соответствует действительности? Психолог Софи фон Штумм и ее коллеги пишут, что школа «должна с раннего возраста поощрять интеллектуальную жажду и вознаграждать не только послушание и прилежание. …Похвалы заслуживает не только старательный ученик, написавший отличную работу, но и тот, кто на семинарах поднимает спорные вопросы (чего, к сожалению, многие учителя не ценят)». О том же упоминают Кристофер Уль и Дана Стачел: «Побуждать учеников не бояться задавать вопросы — значит поощрять их не столько за правильность ответов, сколько за смелость вопросов». Они отмечают, что «трансформировать глубокий страх современной школы перед вопросами и ее зацикленность на ответах в культуру учебного процесса, которая принимает и приветствует вопросы, — колоссальная, но достойнейшая задача».

Орит Гадиш, председатель консалтинговой компании Bain & Co, считает своим долгом «задавать сотни вопросов», поскольку она понимает, что это единственный путь к решению наболевших проблем в работе и частной жизни. Орит усвоила это еще в детстве, в Израиле. Ее отец «интересовался всем подряд и предпочитал больше слушать, чем говорить», а мать «всегда спрашивала о том, что вызывало у нее любопытство». Гадиш еще до того, как пошла в школу, сжилась со своим «природным любопытством», а в школе с первого дня постоянно поднимала руку и задавала не один, а два и больше вопросов по любой теме. К окончанию восьмого класса она настолько отточила этот навык, что классный руководитель написал ей в табеле: «Орит, всегда задавай свои два вопроса, даже три или четыре. Оставайся такой же любознательной». Через всю профессиональную жизнь Гадиш пронесла уверенность, что задавать правильные вопросы — это единственный способ создавать настоящую ценность на любом уровне и в любой позиции.