«Большинство людей не становятся успешными, потому что боятся облажаться»

Можно ли вырастить компанию-«единорога» на государственные деньги, как выбирать проекты для инвестиций и почему неудачи — это нормально? «Идеономика» публикует видеозапись и транскрипт публичной дискуссии, прошедшей в бизнес-школе «Сколково» между главой «Роснано» Анатолием Чубайсом и Леонидом Богуславским – знаменитым венчурным инвестором, участником списка Forbes.   Елена Тофанюк: Всем добрый вечер! Спасибо Школе Сколково за это прекрасное […] …

Можно ли вырастить компанию-«единорога» на государственные деньги, как выбирать проекты для инвестиций и почему неудачи — это нормально? «Идеономика» публикует видеозапись и транскрипт публичной дискуссии, прошедшей в бизнес-школе «Сколково» между главой «Роснано» Анатолием Чубайсом и Леонидом Богуславским – знаменитым венчурным инвестором, участником списка Forbes. 



Елена Тофанюк: Всем добрый вечер! Спасибо Школе Сколково за это прекрасное мероприятие, за возможность поговорить о том, как как стать единорогом, со специалистами по разведению единорогов. Леонид Богуславский недавно показал совершенно потрясающий результат с компанией Datadog, которая вышла на IPO, продалась за $11 миллиардов долларов продалась. И Анатолий Чубайс, который тоже смог вырастить российского единорога – компанию Ocsial. Миллиард долларов, по-моему, оценка этой компании по последней сделке?  

Анатолий Чубайс: Уже миллиард пятьсот. 

Т.: Я хочу обратить ваше внимание, что наша встреча проходит накануне годовщины ареста Майкла Калви, человека, который, в общем, тоже вырастил много единорогов. Давайте начнем, наверное, с вас, Леонид Борисович. У кого больше шансов вырастить единорога, у государства или у частного бизнеса? 

Леонид Богуславский: Сама тема [дебатов] создает оптические видимости какого-то спора или соревнования, но на самом деле этого ничего нет. Просто у частного инвестора один фокус и одни задачи, у государственных фондов совершенно другие задачи. И в правильной среде это очень важные и дополняющие друг друга составные части успеха экономики. То есть никакого противоречия нет. И можно, конечно, посмеяться – например, мне прислали сообщение, что государство, конечно, тоже может вырастить единорога, но при этом потратит денег, как на три единорога. Это такая шутка. Потратит или не потратит, во многом зависит от того, как структурно устроены государственные фонды и частный венчур. Они могут помогать друг другу на сто процентов, а могут и мешать.

Например, я лично считаю, что одним из близких к нашей стране и удачных примеров государственного фонда является Европейский Инвестиционный Фонд (EIF), который структурно устроен таким образом, что может инвестировать только в фонды, зачастую становится якорным инвестором фонда, то есть может давать до 40%. Более того, он не участвует в принятии инвестиционных решений, хотя может быть очень большим LP-инвестором, у него есть только право вето на то, чем занимается фонд, на размер инвестиций. Но фактически он тем самым выращивает венчур. И это очень важно. Потому что то, как развивается страна, как растет экономика, зависит от объема венчурного капитала. Собственно, из-за этого сейчас с такой скоростью и Америка, и Китай (особенно Китай в последнее время) опережают многие другие ведущие страны.  

Т.: Анатолий Борисович, Вы согласны с тем, что государство потратит в три раза больше денег? 

Ч.Неправильно поставлен вопрос [дебатов]. Гораздо более правильная логика – где именно правильно быть государству, а где правильно не быть. В моем понимании, венчурный бизнес и в целом инновационная экономика без государства вообще невозможны, это давно забытые убогие либертарианские иллюзии, не существующие нигде в мире. У государства очень большая роль на макроуровне, есть целый ряд больших задач, которые только оно и может решить.

И есть зона, где государству категорически нельзя быть ни в коем случае. Есть более сложные, спорные зоны. С моей точки зрения, государственный венчурный фонд — это малоработоспособный абсурд. А государство как один из LP-шников, один из инвесторов в венчурном фонде, наоборот, очень хорошая история: такой якорный инвестор, который помогает подтянуть других частных LP-шников. 

Т.: Так насчет в три раза больше-то? 

Ч.: Нет никакого в три раза больше, Леонид же сказал в шутку. Я, во-первых, сильно сомневаюсь, что государство само без частного бизнеса в принципе способно вырастить единорога, если уж об этом пошла речь. Во-вторых, есть, повторю еще раз, часть задач, которые только государство и может решить. Есть в венчурном бизнесе его куски, которые по определению являются малодоходными, малоокупаемыми и капиталоемкими, которые только государство и может сделать, но без которых частный бизнес не может создать стартап.  

Простой пример. Мы с Леонидом Борисовичем сейчас можем разделить земной шар пополам. Там, где цифры, интернет, там Богуславский. Там, где материалы и энергия, там уже мы. Я в интернете по сравнению с Богуславским ничего не понимаю. А в нашем реальном секторе почти у любого стартапа уже на самых первых стадиях возникает большой спрос на скучную, занудную, малоинтересную вещь. Называется механообработка. Вы будете смеяться, но реальный стартап в реальном секторе значительную часть своего техпроцесса должен исполнить на токарном станке, фрезерном станке, строгальном станке, расточном и так далее. Совершенно ясно, что покупать их – безумие. Стартап их никогда не загрузит, поэтому мы довольно быстро для себя поняли, что вещь, которую мы должны создать, это специальное механообрабатывающее производство, в котором состав оборудования сформирован так, что оно является достаточно универсальным и в то же время малозатратным, чтобы можно было у нас на этом самом производстве заказать механообработку для стартапов. Может, я не очень внятно описал, но пытался показать пример того, когда у государственных инвестиций стоит задача создать такую малоокупаемую, капиталоемкую часть. 

Б.: Я считаю, что государственные инвестиции имеют критическое значение в начальный момент, когда государство, общество должно осуществить прорыв в каком-то направлении. Потому что они создают инфраструктурный, научный фундамент, на котором потом будет отстраиваться частный бизнес и будут отстраиваться частные инвестиции. Я приведу два примера реакции на такие вызовы.

Запуск Советским Союзом искусственного спутника земли в 1957 году заставил Америку фактически разработать целый веер государственных программ по образованию, по науке, по различным технологиям. Одним из результатов этого стало создание того, что мы сейчас знаем, как интернет. Потому что в 1969 году Агентство перспективных исследований Министерства обороны ARPA запустило сеть ARPANET, которая связала университеты Соединенных Штатов друг с другом. И отдельным участком этой сети был очень интересный проект на Гавайях, сеть моноканала, на радиочастотном канале отрабатывались способы, как передавать пакеты данных через единую среду, не по проводам. И сеть называлась ALOHA. Эти два проекта фактически породили интернет. И уже на этом, как на фундаменте, родилась гигантская экономика, гигантское количество частных компаний и фондов.

И второй пример, тоже яркий, причем, можно сказать, вчерашний. В 2017 году программа AlphaGo, разработанная англичанами, потом купленная Гуглом, обыграла чемпиона мира по игре в го. Го, которому две с половиной тысячи лет, считается самой сложной игрой. И чемпион мира, китаец Кэ Цзе проиграл шесть игр подряд. Это май 2017 года. Через полтора месяца после этого события, за которым смотрели сотни миллионов людей, не только в Китае, госсовет Китая выпустил специальную инвестиционную программу по искусственному интеллекту. С конкретными целями, с конкретными инвестициями, с конкретными проектами. Потому что в этот момент, с одной стороны, государство стало закладывать этот фундамент, а с другой стороны, армия предпринимателей, которая увидела в этом и вызов, и интересный для себя челлендж, стала разрабатывать и приложения, и софты, которые решали целый комплекс задач. В результате буквально за два года Китай если еще не догнал Америку по искусственному интеллекту, то приблизился, и совершенно точно в ближайшее время обгонит Соединенные Штаты по искусственному интеллекту.  

Т.: Леонид Борисович, продолжая высказывание Анатолия Борисовича про государство как LP: вы в вашем фонде RTP Global готовы видеть государство как LP? 

Б.: Вы знаете, мне повезло в свое время. Хотя в тот момент мне было не очень приятно, но мне повезло. Я про советское государство не знаю, но в 2006 году, когда у меня все деньги были проинвестированы в Яндекс, и у меня было мало своих денег, я решил, что  надо делать новый фонд, Ru-Net. Я поехал встречаться с презентацией в EBRD, государственный европейский фонд. Я делал эту презентацию, 15 человек из EBRD меня слушали, задавали мне какие-то вопросы. Потом меня позвали обратно и сказали: Леонид, денег не дадим, потому что вы, наверно, блестящий предприниматель, но вы не выглядите, как инвестор. Хотя у меня уже был и Яндекс, и Озон. 

Т.: Наверно, сейчас они жалеют. 

Б.: Я считаю, что это было очень удачно. Потому что с тех пор я работаю, инвестирую на свои деньги. За мой инвестиционный период я сделал примерно три десятка ошибок, которые привели к потере 160 миллионов долларов. Причем эти ошибки зачастую были первыми. То есть сначала были ошибки, а потом были успехи. Так вот, если бы у меня был российский государственный фонд в LP, я не исключаю приход Счетной палаты и вообще не знаю, как бы со мной бы поступили. 

Ч.: Я хочу продолжить две мысли, которые сейчас Леонид Борисович высказал. Первое. Он привел пример классически успешного государственного участия ARPA, которое теперь DARPA. А у меня была мысль про то, что есть ситуации, в которых государство необходимо, а есть ситуации, в которых оно бессмысленно. Если продолжить этот же самый пример, американский, давайте лучше Соединенные Штаты анализировать, чем нас. Действительно, правильно сказал Леонид Борисович: как известно, президент Соединенных Штатов в ответ на полет Гагарина в космос объявил летом 1961 года, что национальной целью Соединенных Штатов является полет на Луну. И заявил при этом, что он состоится. Это был Кеннеди. И заявил, что он состоится в текущем десятилетии. В 60-е годы. 

Как мы все знаем, в августе 1969 года Нейл Армстронг вступил на поверхность Луны, и таким образом американцы стали первой страной, которая совершила это величайшее научно-техническое открытие. Это знают все. А вот я как-то себе задал вопрос: а когда был последний полет человека на Луну? Если я правильно помню, он произошел в 1972 году. Поправьте, наверняка есть кто-то лучше меня разбирающийся. Что это означает? Это означает, что почти 50 лет человечество этими глупостями не занимается. Почему? Очень простой ответ. Потому что совершенно ясно, что драйвером этой колоссальнейшей американской программы было чистое геополитическое противостояние. За ней экономики было ноль, прагматического смысла – ноль, затраты улетели неизвестно куда, и это уже не сотни миллионов, можно не сомневаться, что это десятки миллиардов долларов в тех деньгах.

Я просто хочу показать, что бывают государственные программы, которые приводят к фундаменту создания Интернета, без которого сейчас человечество существовать не может, а бывают государственные программы полубессмысленные. Вот для меня как раз тема, которая называется технологический приоритет — то есть куда инвестировать, а куда не инвестировать, — это для государства ужасная, заманчивая ловушка, в которую иногда оно попадает. А иногда туда не попадает вообще. Вот сейчас большая дискуссия в рамках национального проекта «Цифровая экономика», по приоритетам в которую нужно инвестировать, очень непростая. На мой личный взгляд, 5G это скорее правильная задача, потому что это неизбежно и потому что, скорее всего, мы могли бы создать некую если не целостную платформу, то хотя бы часть платформы. 

Т.Подождите, там же Минобороны запретило. 

Ч.Они действительно это сделали, но это не отменяет возможность создания 5G в России. Более того, совершенно ясно, что 5G в России будет. А, например, квантовый компьютер или, например, водородный двигатель — я с большим сомнением к этому отношусь. То есть когда государство начинает определять технологический приоритет, это как блондинка с динозавром на улице: 50 процентов, то ли встречу, то ли не встречу. Очень рискованная сфера для государства. А насчет ошибок тоже  одну мысль хотел добавить. Как-то нас в очередной раз критиковали активно на каком-то форуме, что Роснано всё провалило, что банкротство у Роснано, доходов нет и так далее. Пока не выступил какой-то эксперт, естественно, буржуазный, который сказал: «Что вы говорите, что у Роснано банкротств много?» «Да, вот у Роснано четыре проекта-банкрота». «А за сколько времени?» «За пять лет». Да, говорит, я считаю, что это полный провал. Чубайса точно нужно уволить, потому что если у него всего четыре банкротства за пять лет, то очевидно, что он избегает риска, так инновационная экономика не делается, и должно быть гораздо больше. Иначе это не инновационная экономика, а что-то другое.  

Т.: А вы, кстати, сколько себе разрешаете ошибок совершить? В смысле банкротств, потери денег? 

Ч.: Я считаю, что с точки зрения масштаба экономической мысли, заложенной в базовые конструкции венчурной экономики, инновационной экономики в целом, есть четыре-пять абсолютно прорывных открытий, очень интересных. Одно из них очень простое. Венчурный бизнес – это про риски. Значит, нужно так выстроить бизнес в этой сфере, чтобы вы могли его хеджировать. На этот счет есть простая идея. Она называется портфель. Что такое венчурный фонд? Это портфель. И это точно не один, не три, не пять, а 10-15, а то и побольше проектов. Для чего? Это как паруса на мачте корабля: в шторм попал, какие-то посрывало, а какие-то остались и доплыли. В этом смысле ответ на ваш вопрос простой: да сколько угодно, важно, чтобы по портфелю в целом был плюс. Вот что важно. 

Т.: Ну это же связано с уровнем риска. Если сколько угодно, тогда нужно брать сколько угодно риска на себя. 

Ч.Нет, вы не правы. По риску есть два типа стратегии. Одна стратегия: высокий риск – высокий доход, другая стратегия: низкий риск – низкий доход. И та, и другая стратегия для венчурного фонда абсолютно осмысленны, и профессионалы всегда знают, создавая фонд, под какую из стратегий они его создают. И та, и другая стратегия способны привести к целостным результатам. Это просто разные компетенции. Кстати, разное количество проектов будет, разные риски внутри проектов и так далее. Это возможный диапазон стратегий с разным уровнем риска. Но в любом случае во всех этих стратегиях поверх всего этого будет обязательное требование: плюс по портфелю в целом. 

Т.: Леонид Борисович, а вы сколько ошибок себе разрешаете совершить? 

Б.: Анатолий Борисович правильно сказал. Это еще моя личная философия, как я отношусь к ошибкам. Нельзя сказать, что я радуюсь ошибкам, но я их воспринимаю как ценнейшие уроки, которые делают меня сильнее, поэтому я считаю, что все должны к своим ошибкам и неудачам относиться таким образом. Конечно, анализировать их, но при этом совершенно спокойно воспринимать, что неудача, которая случилась, или ошибка — это некий урок, вы его оплатили, ну и хорошо, это опыт. Поэтому ошибок я совершил очень много. Потому что я работаю как раз в диапазоне высокий риск — высокий возврат. 

Т.Мне кажется, мы нащупали одно различие: высокий риск – высокий доход и низкий риск – низкий доход. К вам не придет Счетная палата, а к вам может. 

Ч.Нет, неправильно. Высокий риск – высокий доход и низкий риск – низкий доход – это по итоговому финансовому результату одно и то же. Одно и то же, потому что в высоком доходе и высоком риске значительная часть проектов не удается, а средняя доходность по портфелю… 

Т.: Да-да, я понимаю. Я про стратегию сейчас. 

Ч.: Да, я тоже про стратегию. Нет, еще раз: это альтернативные стратегии в венчурном бизнесе, итоговые доходности которых могут оказаться одинаковыми. 

Б.: Здесь очень важно привести примеры. Я когда начинал заниматься инвестициями, для меня до некоторой степени учителями были два фонда. Один из них — это «Бэринг Восток», Майкл Калви лично, у которого я многому учился в начале двухтысячных годов. А второй фонд – это Tiger Global. Так вот, это тоже к государственным фондам. Я просто видел, как Tiger зачастую на следующий день после первой встречи присылал term sheet, соглашение о сделке. И бывали случаи, когда первые деньги переводились в компанию еще до того, как оформлены документы. Просто чтобы компания никуда не убежала на сторону.  

Ч.Вот это отличие. Вот так можно только в частном [фонде].  

Б.: Есть очень успешные венчурные инвесторы, я их называю ковбоями. Я ковбой, наверно, наполовину. Все-таки не такой отмороженный. Но тем не менее, мы тоже делаем зачастую сделки, когда надо просто решение принять сегодня. 

Т.: А вы насколько ковбой? 

Ч.: Я считаю, что в том смысле, о котором говорит Леонид Борисович, я вообще не ковбой. Но с другой стороны, согласитесь, что в нашем российском государстве на государственные деньги заниматься инновационным бизнесом — это уже ковбой. 

Т.: О, да. Знаете, я хочу немножко нас сейчас вернуть назад на полшага. Мы так начали бодро говорить про единорогов, а не определились с определением, простите за тавтологию. А что такое единорог? Все говорят, что это компания, которая стоит миллиард долларов. Но есть же еще какие-то условия? Какую долю нужно купить в этой компании, чтобы эта оценка была релевантна? Полпроцента вашей компании, которую купила структура Мамута, позволяет нам говорить про то, что это действительно релевантная оценка, или это всё-таки какая-то благотворительность? 

Ч.: Вы нас выталкиваете на сложную теоретическую дискуссию о методах оценки в венчурных фондах пайплайна, начиная от DCF и кончая методом Монте-Карло. Мне точно не хочется уходить сюда, в технику. Есть одна простая вещь, которой, кстати, в обычных бизнес-школах учат. При 150 методах расчета стоимости бизнеса money is the king. Бабки заплатили — привет. Да, DCF можно что хочешь насчитать и монте-карлой, да, деньги заплатили за это, есть инвестор, который заплатил. Но в этом смысле, да, вы правы: за наш единорог нас критиковали, за то, что его оценка определена на основе не очень большой сделки. Я вам могу даже выдать секретную информацию: миллиард долларов был в прошлом году, а вот в декабре прошел еще один раунд в этом же проекте, который прошёл, исходя из цены в полтора миллиарда долларов, и опять небольшая сделка. Но, честно говоря, для нас это совсем мало значимо, потому что для меня гораздо более значима динамика. Я хорошо понимаю, что за год динамика есть, я хорошо понимаю, что это только начало, я хорошо понимаю, что в конце года будут новые результаты. 

Б.: Я так понял, что Елена не имела в виду методы оценки и хорошо ли, правильно ли оценивается компания. Она имела в виду то, что не относится, я уверен, к Роснано — что зачастую бывает такое в государственных фондах, когда менеджеры фонда, инвестиционные директора заинтересованы поднять оценку, купив небольшую долю, проинвестировав мало денег, чтобы зафиксировать большую оценку, потому что у них от этого зависят бонусы. Эта ситуация в корне неправильная, но надо сказать, что в частных фондах это почти невозможно. Потому что там речь не идет о бонусах, и команды работают значительно дольше. То есть зачастую менеджеры государственных фондов работают именно как менеджеры, они не работают как инвестиционные предприниматели или предприниматели. У них немножко другая ментальность.

Я приведу пример. В 2001 году у нас в Ru-Net Holdings были в портфеле Яндекс, Озон, была еще компания-системный интегратор Tops, и мы понимали деньги в целом в Ru-Net Holdings как в инвестиционную компанию и вели переговоры с крупнейшим американским государственным инвестиционным фондом. И когда эти ребята приехали и стали смотреть наши компании, они нам сказали, вы по какой оценке хотите поднять? Мы говорим: «25 миллионов стоит весь Ru-Net Holdings». Они говорят: “Ну, хорошо, смотрите. Яндекс не стоит ничего. Ноль. Озон вообще полная какая-то хрень, поэтому вы его выводите, чтобы его здесь не было в нашей сделке. А вот системный интегратор Tops – хорошая компания, и мы ее согласны оценить в 25 миллионов”.  

Но с ними же получилась смешная ситуация, когда за год до IPO Яндекса, которое прошло по 8 миллиардов, они пришли к нам и говорят: “Мы хотим продать свои акции по оценке полтора миллиарда”. Притом, что в общем было понятно, что Яндекс растет, и полтора – тут выстроилась очередь, чтобы у них это всё купить. Но они выходили. Может быть, они тоже хотели какие-то бонусы свои менеджерские получить. То есть зачастую сталкиваешься с другой культурой в государственных фондах. 

Т.: Нет, я не совсем то имела в виду. Я имела в виду такую вещь, как ликвидационные преференции, например, которые искажают оценку. Когда вы покупаете маленькую долю в компании, но просто договариваетесь, что… 

Б.: Так я об этом и сказал. Я с этого же и начал. Зачастую, потому что ментальность менеджерская, а не предпринимательская, частные фонды относятся к деньгам своих акционеров как к своим. Зачастую в государственных фондах есть менеджеры, я не говорю про всех, но есть менеджеры, которые относятся к этим деньгам как к ничьим. Для них важнее их бонусы, которые зависят от того, как растет капитализация. Поэтому возможно то, что вы сказали. То есть сделка может быть в каком-то смысле не рыночной, потому что они заинтересованы, чтобы скакнула капитализация. 

Ч.Вот смотрите, Лена: в чём суть проблемы, о которой говорит Леонид? Это расхождение интересов, менеджмента и инвесторов, GP и LP. Это сердцевина всей конструкции венчурного бизнеса. Я уже говорил о том, что венчурный бизнес родил, с моей искренней точки зрения, целый ряд абсолютно прорывных идей, экономических идей, и одна из них решает именно эту проблему. Проблема называется aligned interests: как сделать так, чтобы интересы менеджмента совпадали с интересами инвесторов? Для этого существует категория, которая называется success fee. Собрали фонд на сто миллионов, прекрасно отработали, продали с «малтиплом» три, на триста, заработали двести миллионов — вернее, заработали триста миллионов, из которых первые сто сразу же возвращается инвесторам. Оставшиеся двести делятся в пропорции 80 на 20. 80% — инвесторам, 20 – менеджменту, вот тому самому, который иногда не в ту сторону смотрит. Если у вас профессионально выстроена бизнес-модель фонда, если у вас минимальные фиксинги и минимальные всякие там дурацкие бонусы за KPI и прочее-прочее, с чем у нас не очень хорошо, но тем не менее, если у вас это по минимуму, а основная мотивация выстроена на success fee, которая вот так сделана, не будет ситуации рассогласования интересов, потому что менеджмент зарабатывает оттуда же, откуда зарабатывает инвестор. Это абсолютно гениальная идея, заложенная в суть структурной конструкции, которая называется венчурный фонд. 

Т.Да, спасибо, но то, о чем я говорю, не имеет к этому отношения. 

Ч.: Прямое. 

Т.: Нет. Смотрите, я инвестор. Я купила у вас полпроцента компании за пять миллионов долларов. Договорилась с вами, что вы у меня выкупите эту долю за 15 миллионов через какое-то время. 

Ч.: Стоп-стоп-стоп, уже остановитесь. Если вы сделали такую сделку, то эта сделка называется кредит. С залогом. 

Т.: Да. Но у вас она выглядит, как единорог. 

Ч.Вообще не имеет никакого отношения к венчурному бизнесу, если у вас есть buy back в сделке. Леонид Борисович, помогите мне, иначе у меня сил не хватит. Если у вас есть в сделке buy back, если вы купили за пять, а договорились, что продадут за 15, так это чистейший кредит, преобразованный в какую-то более коварную форму.  

Т.: Но со стороны-то это выглядит, как инвестиции. 

Ч.: Что? 

Т.: Со стороны это выглядит, как рождение нового единорога. 

Ч.: Естественно. Послушайте, есть много способов финансового мошенничества. Такой тоже есть. Но это точно не про венчурные фонды. Это можешь делать, где хочешь. 

Т.: Я слышала, что эта практика распространена в Долине. 

Б.: Я не в курсе, честное слово.  

Ч.:  Не надо в наш чистый святой венчурный бизнес притягивать ваши гнусные финансовые схемы.  

Т.Хорошо. В каких основных отраслях, как вы думаете, можно вырастить единорога в России и в мире? Анатолий Борисович, может, с вас? В России. 

Ч.Это, во-первых, не очень отраслевая история. Мне кажется, что есть несколько крупных базовых требований к единорогам. Во-первых, как правило, технологический профиль единорога должен быть таким, а продуктовая линейка должна быть такой, чтобы она выходила за национальные границы. Я не знаю, у Яндекса какая доля российского рынка? Большая, наверняка, да? 

Б.: Больше 50%. Имеется в виду поиск. Потому что если брать Яндекс-Такси и другие сервисы, то в каждой из этих вертикалей будет очень большая доля. 

Ч.Ну да. То есть мысль в том, что если вы всерьёз собрались сгоряча выращивать единорога, то, наверно, замахиваться нужно на тот технологический профиль, который не ограничен национальными рамками. Это должно быть нечто глобальное. Второе: по технологическому уровню это должно быть нечто, чего нет. Но мне кажется, есть ещё третье требование. Мы делим проекты на нишевые, отраслевые и платформенные. Нишевой и отраслевой проект никогда не станет единорогом, просто по размеру, а межотраслевая платформа по определению может оказаться единорогом. Вот у Леонида Борисовича восемь штук. Поверьте, это какое-то фантастическое достижение. У нас всего один.  

Б.: Я, отвечая на ваш вопрос, тоже скажу, что мне не довелось встретить предпринимателя, который бы в самом начале построения компании заявлял инвесторам или  своему окружению, что он вырастит  единорога, и в результате действительно получился единорог. 

Ч.: Странно. У нас практически каждый второй приходит к нам и говорит, что у меня миллиардная компания, срочно дайте мне сто миллионов, только я вам не расскажу, что я делаю, иначе вы всё украдете. 

Б.: Ну, видите, они к вам приходят, а мы их фильтруем раньше. Мы им не даем возможности прийти к нам, таким ребятам. Но я хочу сказать, что  в большинстве случаев это были действительно классные проекты и великолепные предприниматели. Это когда была недооценка и у основателей, и у инвесторов. На самом деле была недооценка. Когда Яндекс начинался вместе с нами, как с инвесторами, то мы для себя считали, что если в 10 раз увеличится стоимость Яндекса, и она будет в районе 150 миллионов, то жизнь удалась, во всяком случае, на этой сделке. Но никто не предполагал из нас, точно могу сказать, что это будет такая потрясающая компания. Если взять тот же самый Datadog – такая же ситуация. Потому что, я помню, когда оценка достигла 650 миллионов, и было это буквально три года назад, мы с основателями начали считать, считать: полтора, наверно, будет. Но в результате сегодня Datadog стоит уже 15 миллиардов. А были как раз случаи обратные. Когда мы видели, что компания имеет потенциал, а основатели считали, что уже они так хорошо заработали, что они хотят выйти, и компании продавались, не выработав свой потенциал. 

Т.: А на что вы сейчас смотрите? Может быть, расскажете аудитории? 

Б.: У нас каждый понедельник обзор портфеля и потенциальных сделок. Мы смотрим на несколько вертикалей, которые считаем для нас важными,  искусственный интеллект всё больше внимания у нас занимает. У нас есть несколько очень интересных компаний в портфеле. Это технологии питания, то, что food tech называется, digital health в здравоохранении, mobility — всевозможные технологии, которые используются для мобильности, машины, электросамокаты и так далее. У нас, кстати, есть одна выколотая точка, которая полностью совпадает с интересами Анатолия Борисовича, и она для нас действительно непрофильная, но так получилось, и проект удачный: у нас есть один проект в области новых материалов. Я рассказывал о пленках, которые могут быть не плоскими, в любой форме, и они как тачскрин реагируют, хотя это не плоская поверхность.  

Т.: Анатолий Борисович, у вас тоже есть, по-моему, пленки, но ничего из того, что назвал Леонид Борисович, у вас нет. А вы точно туда инвестируете? 

Ч.: Мы же договорились, что Богуславский про цифру, а мы про материал. Но у него есть несколько проектов про материалы, которые очень интересны, а у нас есть несколько проектов про цифру. Если отвечать всерьез на ваш вопрос, то мы в нашей сфере нанотехнологий — а она по определению межотраслевая, от медицины до электроники, от фотоники до машиностроения, — так вот, мы в ней явно видим: где предмет-то инвестиций? Предмет инвестиций там, где есть рост. Там, где есть рождающиеся, растущие кластеры, у которых есть перспектива стать сколь бы то ни было значимыми. А поскольку мы еще и государственная [компания], обязательное требование к нам — это российский угол, поэтому мы всё-таки начинаем не с земного шара, а с России. И в этом смысле мы действительно видим 5-6 крупных технологических кластеров, которые при не слишком бурном экономическом росте в России последнего времени, тем не менее, по нашему убеждению, точно будут расти темпами как минимум 10-15% в год. 

Т.: В возобновляемой энергетике можно единорога вырастить?  

Ч.: Возобновляемая энергетика – это кластер, который три года назад в России не существовал. Ноль. На сегодняшний день объем введённых мощностей только в генерации минимум тысячи полторы мегаватт, на 2024 год их будет 5400, а на 2035 год их будет больше, 15 тысяч точно. Это, поверьте, серьёзная цифра. Причём созданный механизм поддержки — а мы на него 10 лет положили, — был разработан в ходе реформы РАО ЕЭС. Присутствующие здесь специалисты наверняка знают, что вместе с генерацией, с ветрогенерацией, солнечной генерацией родилась промышленность по производству оборудования для ветра, промышленность по производству оборудования для солнца. Одновременно с ней возникает образование. Возникает наука, которая заложит туда следующий технологический уровень. Это мощнейший технологический кластер, который действительно в России точно будет расти. Мы в этом абсолютно уверены и в него всерьез инвестируем. 

Т.: Так единорог-то там будет, нет? 

Ч.: Весь этот кластер, при всей нашей гордости, в большей своей части не является российским прорывом. Большая часть этого кластера — это абсолютно правильная, осознанная наша линия, — была технологическим трансфером. Когда в мире уже 25 лет существует индустрия с отлаженными, сложнейшими технологическими процессами, пытаться создавать в России свое собственное с нуля – это абсолютная авантюра. Поэтому у нас был технологический трансфер. И в солнце, наш «Хевел», завод с Вексельбергом, и в ветроэнергетике, наши партнеры Vestas — это полный технологический трансфер. Замахиваться на то, чтобы из этого создать компанию мирового класса, не очень реалистично. Но из всего того, что построено на сегодня, хорошая перспектива роста есть у нашей компании «Хевел», это первый российский производитель батарей: сначала тонкопленочные, сейчас гетероструктурные, которые мы строили вместе с Вексельбергом. Но мы уже вышли из бизнеса, мы свой возврат получили, а весь дальнейший рост уже будет получать Вексельберг. Дорастит до единорога – молодец, пожму руку. 

Т.: Единорог, да не ваш. Понятно. Вы назвали диджитальную медицину. Насколько это большая доля у вас и насколько вы верите в перспективу этого сектора? И что внутри, кстати? Внутри нее? 

Б.: Есть вообще в медицине, как и еще в нескольких очень горячих направлениях, прорывы, которые будут осуществлены в ближайшие 20 лет. И, наверное, в медицине генная инженерия — номер один в прорывах, 3D-печать органов – это тоже прорывные вещи, но мы этим не занимаемся. Из того, чем мы занимаемся, конечно, очень важную роль тоже будет играть искусственный интеллект в медицине. У нас, наверно, где-то порядка пяти компаний в разных странах, которые про digital health. Это связано и с умными устройствами, работающими через интернет, которые отслеживают, например, состояние и положение в пространстве ребенка, младенца. Есть огромный портал в Индии, на котором сидят миллионы пациентов и у которых независимо от того, в каких клиниках они проходят анализы и [лечатся], у них есть личный кабинет, там все собирается, и можно увидеть, что вам выписывали вот по такому же случаю 3-5 лет назад. Вот коротко так. 

Т.: Анатолий Борисович, у вас после «Кагоцела» что-нибудь? 

Ч.: А почему такая какая-то злобная ирония слышится в вопросе? 

Т.: Вы знаете, меня последнее время спрашивают: а помогает ли кагоцел от коронавируса? 

Ч.Нет, от коронавируса не помогает. Но в моем понимании лекарство, которое сегодня завоевало примерно треть на российском рынке противовирусных препаратов — это серьёзный результат. Правда, не столько наш, сколько команда это делала. Но у нас довольно большой портфель за пределами кагоцела. У нас есть большой набор находящихся на разных стадий клинических исследований российских разработок, в том числе по орфанным заболеваниям, боковой амиотрофический склероз, смертельная страшная болезнь, ряд других. Есть и заводы, построенные в Кирове, вместе с партнерами, с Володей Христенко построили гигантский фармацевтический завод, который сейчас поливакцину очень удачную производит, с хорошим объемом продаж, с хорошей маржинальностью. Мы уже вышли из проекта. Но, наверно, мы все-таки гораздо более приземлённые, чем то, что говорит Леонид Борисович. 

Т.: Да, фарма у вас в основном? 

Ч.Не только фарма. Один из значимых для нас проектов – это ядерная медицина. Мы построили в 11 регионах страны центры ядерной медицины и, в общем, удачно попали в золотой стандарт ранней диагностики рака. Это позитронная эмиссионная томография, это раннее выявление онкологии на стадиях, когда другими способами она визуализируется очень сложно. И предмет нашей гордости состоит в том, что это была дикая драка. Категорически против были все: министерства, ведомства. И мы в итоге придумали компромисс, при котором сказали, что мы не будем заниматься Москвой и Питером, здесь большой рынок, бог с вами, мы пойдем в регионы. И мы действительно пошли в регионы: в Башкирию, Курск, Белгород и так далее, и так далее. Прошло через эти центры на сегодня, я думаю, уже больше двухсот тысяч человек. А там очень жестокая статистика. Выявление на первой стадии рака – излечение 80%, выявление на четвертой стадии – это излечение 20%. Вот и привет. Этот проект, в общем, получился. 

Т.: Леонид Борисович, а вы какой своей инвестицией больше всего гордитесь? Причем, мне кажется, это не про деньги.  

Б.Знаете, мне трудно однозначно сказать, что вот эта конкретная инвестиция, это гордость. Есть несколько компаний, в которые мы инвестировали, с уникальными траекториями, когда компания несколько раз была на грани серьезных проблем, и благодаря усилиям всей команды ей удавалось пройти по грани. 

Если конкретно говорить, то есть такая компания со штаб-квартирой в Берлине, Delivery Hero, которая работает сегодня больше чем в 40 странах мира, капитализация которой сегодня 16 миллиардов евро. Я был там один из первых инвесторов. И несколько раз казалось, что все. У кого-то руки опускались. Но нам удавалось находить решение и в первую очередь привлекать деньги. То есть компания в некоторых случаях блефовала, скажем так. Шла на сделку по покупке конкурента в какой-то стране, не имея на самом деле денег, чтобы закрыть сделку, и неимоверными усилиями за несколько дней до закрытия сделки как-то находились деньги. Это тоже такое ковбойство, но оно оказалось очень успешно, и поэтому мы все помним эту историю. И зачастую, когда видим, что какой-то очень большой кризис в какой-то компании, мы вспоминаем Delivery Hero. 

Т.: А она еще в вашем портфеле, эта компания? 

Б.: Нет, после  IPO мы постепенно выходили, потому что нам нужна была ликвидность на новые инвестиции. И мы вышли. Вы знаете, что удивительно — практически из всех вот этих пяти публичных единорогов мы в результате вышли раньше, чем надо было. Причем в некоторых случаях это было поразительно: компания сделала IPO, мы год сидим, полтора сидим в компании, потом начинаем выходить, потому что нам же нужно делать новые инвестиции. И когда мы выходим, через некоторое время вдруг компания  улетает просто через потолок по своей оценке, и мы думаем: черт, можно было вообще ничего не делать, только оставить эту долю, и мы бы заработали больше, чем если мы все сейчас работаем и делаем новые инвестиции. 

Т.: Что вы в этот момент делаете, как вы справляетесь с фрустрацией? 

Б.: Ну, вот мы сейчас исправились, и когда Datadog вышел на IPO, мы не продали ни одной акции.  

Т.: Анатолий Борисович, у вас много социальных ответственных инвестиций в чистую энергетику и так далее, но все-таки какой самый главный предмет для гордости? 

Ч.У нас 115 введённых заводов построенных. Наверное, самый дорогой – последний. Мы 10 лет работали над очень сложной темой, которая называется «гибкая электроника». Гибкая в прямом смысле слова. Это экраны, которые могут изгибаться. И главное там – это, собственно, сами тонкопленочные матрицы транзисторные. Этапов было, как говорит Леонид Борисович, масса, и были банкротства, были предбанкротные состояния, были трансферные технологии тяжелые. В итоге мы в декабре прошлого года запустили в Троицке первое в мире производство тонкопленочных органических транзисторов для гибкой электроники. Тема гибкой электроники у всех в зубах навязла, про нее лет 15 все говорят, но она никак не прорывается. А мы как раз считаем, что она прорвется. Самыми разными продуктами, начиная от каких-нибудь ценников в магазине, для которых не нужен экран со стеклом, до маечки с экраном, на котором портрет любимой девушки — девушка поменялась, маечку можно оставить, а изображение заменилось.

Но есть гораздо более прорывные применения технологические, очень перспективные для гибкой электроники, а для этого нужен фаб. Мы, повторю еще раз, 10 лет над этим бились. Мы его построили, первые сто экранов произведены. Мы считаем, что раз появился фаб, то дальше появятся стартапы, которые придут к нам и предложат, не знаю, какие-нибудь бейджи для конференций. Многоразовые. И еще десятки видов продуктов есть. Но сделан фаб, на котором мы можем производить, это такой центр прототипирования. Важно, чтобы мы не замахивались на гигантский фаб китайского масштаба TSMC-шного, потому что это десятки миллиардов долларов — а главное, в России, я уверен, вот такие однородные многосерийные технологии не приживаются. А вот центр прототипирования, который будет разрабатывать, обкатывать, а потом это уже выдавать на производство тем же нашим китайским партнёрам, нам кажется, это очень важное технологическое звено вот в этом рождающемся кластере гибкой электроники.

Мы же вообще в обычной электронике, в электронно-компонентной базе, по моему убеждению, отстали даже не на 30 лет, а на 50 и больше. Провалился Советский Союз с этим и, соответственно, дальше провалились. Здесь лидерства в России я, по крайней мере, не вижу ни в какой перспективе. А вот есть такой рождающийся, пока небольшой кластер гибкой электроники, в котором можно попытаться замахнуться в страновом уровне на технологическое лидерство.  

Б.: Ну, если бы вы мне, Елена, задали вопрос немножко по-другому — например, какая моя инвестиция мне лично наиболее эмоционально интересна, — то три года назад я основал первую профессиональную мировую лигу в триатлоне, которая называется Суперлига триатлона, в которой соревнуется вся мировая элита триатлона. Примеры олимпиад последних двух, чемпионы мира и так далее. И вот этот проект мне эмоционально очень интересен, я много им занимаюсь лично. 

Т.: Хорошо. Вы вот сказали, что вы оба ковбои, каждый в своем смысле. Я тогда не буду сейчас конкретно задавать вопрос кому-то, вы просто скажите, если вы хотите на него ответить: а есть у вас какая-то инвестиция, которой вы, мягко скажем, не гордитесь, и почему? 

Ч.Ну, конечно. Конечно, у нас провалов было много, в том числе хорошо известная [история]: наберите в интернете планшет Чубайса. Наберите в интернете «Нитол», наше производство кремния мультикристаллического. Да, у нас были провалы оглушительного масштаба. Просто оглушительного. Это безусловно. Но кстати, если уж говорить всерьез, то, как это ни парадоксально, я считаю, что планшет вовсе не был провалом вообще. Ну просто в паблике он провал, прототип был, и завод мы строить не стали. Не потратили денег. А вот наш проект «Нитол», это, конечно, наш крупнейший, тяжелейший провал, очень дорогой, и в том числе для меня лично очень тяжелый. 

Б.: Я сказал, что у меня было порядка 30 неудачных проектов, неудачных инвестиций. Но надо сказать, что они все разные. Эти неудачи у всех есть, так или иначе. Это неудачи, связанные с неготовностью рынка: ты неправильно оценил рынок, рынок оказался не готов, или рынок оказался слишком маленьким. Есть неудачи — и вот эти неудачи, наверное, самые неприятные для меня, — из-за того, что ты связался с неправильным основателем. То есть либо основатель компании оказался непорядочным человеком, либо у него совершенно другие были приоритеты, ты не разглядел этого человека, в общем, ошибся. Бывает так, лидер, основатель очень сильный, а при этом он при себе держит достаточно слабый второй уровень, и поэтому в целом компания сбоит. И основатель, которому хочется оставаться царем горы и быть лидером, чтобы все его слушали, сильных людей не берет на второй уровень, не создает реально сильную команду. И дальше возникают всевозможные ошибки, от таких простых вещей, как управление затратами, неправильный маркетинг, и так далее, так далее.

Еще очень важный момент. Сейчас мы рассматривали одну компанию, которая у нас зависает серьезно, потому что очень хороший основатель, но он не очень хочет или не может себя заставить вести продажи. Дело в том, что очень важно для стартапа на первом этапе, чтобы основатель был продавцом. Потому что первые сделки, особенно когда компания маленькая, конечно же, должен закрывать основатель, лидер команды. Иногда такой основатель говорит: вы же нам как раз инвестицию даете, и мы наймем вице-президента по продажам, и он будет продавать. Но дело в том, что на раннем этапе это не работает в 90% случаев. Не работает. Из моего опыта, качество продукта — это 20, максимум 40 процентов успеха. А основное в успехе – это исполнение, или то, что называется по-английски execution, то есть то, как команда отстроит работу, как команда будет развивать компанию, продавать, маркетировать этот потрясающий продукт. И если execution слабый, то даже очень хороший продукт или великолепная идея уйдут в песок. 

Ч.Можно я, чтобы вас совсем запутать, еще добавлю два слова к тому, что сказал Леонид Борисович про отношения с фаундером. Возникают иногда ситуации, мне не очень хочется примеры приводить, когда главным врагом создаваемого стартапа в венчурном бизнесе является его фаундерЕго нужно уничтожить любым способом. И наоборот. Я придумал определение, что такое инновация. Инновация – это плод любви финансового инвестора и технологического предпринимателя. Если они совпали, если венчурный фонд и технологический предприниматель действуют вместе, тогда оно рождается. А бывает и наоборот. У нас есть несколько серьезных проектов, в которых дошли до стадии продаж на 200 миллионов. Ребята, отлично, масштабируем, апгрейд технологии, аудит серьезный, корпоративку отстраиваем, бюджетирование, вперед. «Зачем?» «Ну как зачем? 200 миллионов. Вы едва там на брейк ивене, у вас там маржа пять миллионов рублей в год». «Нам хватит, не мешайте работать». Это, к сожалению, тоже типовая история наша российская, которую преодолевать можно только очень жесткими и болезненными мерами. 

Т.: Вы знаете, я хотела вас немножко про другое спросить. Вы так тут бодро рассказывали про планшет Чубайса. Еще про какие-то провалы. Я подумала, а каково это, все время совершать периодические ошибки и продолжать делать свое дело. Что вам позволяет это делать? 

Ч.: Мы же начали с Леонидом Борисовичем с того, что инвестиционный бизнес, венчурный бизнес невозможен без провалов. Если ты занимаешься венчурным фондом, и у тебя всё получилось, значит, ты занимаешься не венчурным фондом, а чем-то другим. 

Т.: Ну, вы же человек, вам нужно как-то с этим просыпаться и дальше продолжать. 

Ч.: Вы считаете, что да, точно? 

Т.: А вы отрицаете это? 

Ч.: Столько битый, перебитый, стреляный, перестрелянный. Не прошибает. 

Т.: Окей. Какова роль везения, Леонид Борисович? Роль везения в вашей деятельности. Удачи? 

Б.: Я вообще не люблю слово «удача», потому что считаю, что это совершенно рукотворная вещь. Очень часто сталкиваюсь с тем, что или вам говорят, что вам повезло, или вы кому-то говорите, что вам повезло. Но дело в том, что каждый из нас сам создает это везение. То есть мы осуществляем какие-то действия в пространстве случайных событий. Среди этих случайных событий возникают возможности. И очень важно эти возможности распознавать — что это реально интересная возможность, — потому что есть люди, которые просто их не распознают. И дальше проявить волю, пойти на определенный риск и отработать интересную возможность. Большинство людей не становятся успешными просто потому, что они боятся облажаться. Вот когда ты не боишься облажаться, и ты отрабатываешь возможность максимально, ты сам себе фактически создаёшь удачу.

Поэтому очень важно увеличивать пространство случайных событий, которое рождает новые возможности. Поэтому если ты не встречаешься с коллегами, никуда не ходишь, но находишься при этом в каком-то предпринимательском или инвестиционном бизнесе, то ты уменьшаешь количество возможностей. Всё, что у меня лично в жизни происходило, это были уникальные [ситуации] — случайно возникавшая встреча с каким-то человеком, на которой я увидел для себя, посчитал, что это уникальная возможность, а дальше рискнул и отработал эту возможность. Но эти возможности прилетают каждому из нас. Просто надо увидеть их и рискнуть. 

4 подсказки: как рекрутеры Google оценивают эмоциональный интеллект

Кандидаты, проходившие собеседование в Google, наверное, знают о «гугловости» — наборе качеств, обычно встречающемся у людей, которые преуспели в компании и обогатили ее культуру. Значение слова изменилось с течением времени и сегодня включает в себя шесть качеств: Легко справляется с неоднозначностью Ценит обратную связь Бросает вызов статус-кво Ставит пользователя на первое место Делает правильные вещи […] …

Кандидаты, проходившие собеседование в Google, наверное, знают о «гугловости» — наборе качеств, обычно встречающемся у людей, которые преуспели в компании и обогатили ее культуру. Значение слова изменилось с течением времени и сегодня включает в себя шесть качеств:

  • Легко справляется с неоднозначностью
  • Ценит обратную связь
  • Бросает вызов статус-кво
  • Ставит пользователя на первое место
  • Делает правильные вещи
  • Заботится о команде

Менеджер по подбору персонала Google в Северной и Южной Америке Линдси Стюарт говорит, что один из важнейших атрибутов кандидатов, связанный с этими шестью качествами, — это эмоциональный интеллект. «Эмоциональный интеллект для нас тесно связан с «гугловостью» и тем, как мы ее оцениваем», — говорит она.

И хотя, по словам Стюарт, у рекрутеров Google нет точного чек-листа для проверки EQ, они обычно используют несколько распространенных способов, позволяющих оценить это качество. Вот некоторые из них.

Подсказки в резюме

По словам Стюарт, в прошлом году специалисты Google просмотрели 3 млн резюме. И поиск эмоционального интеллекта начинается с них. Есть ли у кандидата опыт действий в командном окружении, на работе или в спорте? И как он раскрывает этот опыт? Использует ли он местоимение «я» или «мы», рассказывая об этом? По мнению Стюарт, даже мимолетное упоминание командных достижений может служить показателем того, что человек готов к совместной работе, а это, в свою очередь, говорит об эмоциональном интеллекте. «Эти маленькие сигналы можно найти в резюме».

Сторителлинг

Во время собеседований Стюарт любит задавать открытые вопросы. Она смотрит на то, как кандидат «заполняет пробелы», и считает это одним из основных способов выявления эмоционального интеллекта. Во время ярмарок MBA и мероприятий по найму она задает вопросы вроде «Какую действительно большую проблему вы однажды решили?» или «Что вы сделали, чтобы улучшить свое рабочее место?» По ее мнению, то, как кандидат рассказывает свою историю, очень показательно.

«Задав гипотетический или поведенческий вопрос, можно увидеть индикаторы: например, кандидаты отдают должное другим, положительно относятся к изменениям, восприимчивы к обратной связи. Это всплывает само по себе, когда вы затрагиваете те или иные атрибуты, такие как лидерство или общие когнитивные способности», — говорит она. Кандидат продемонстрировал, что склонен ставить других на первое место или обладает исключительными коммуникационными способностями? Это тоже хорошие показатели.

Инклюзивное мышление

Стюарт подчеркивает, что Google в первую очередь стремится создавать инклюзивную среду, и сотрудники с высоким эмоциональным интеллектом играют важную роль в этих усилиях. «Технические навыки, без сомнения, важны и помогают вам попасть в компанию, но чтобы преуспеть, работая здесь, вам понадобится полный набор, что, безусловно, сложно», — говорит она.

Рекрутеры хотят увидеть, что вы сможете привнести в культуру, особенно с точки зрения умения хорошо работать с другими людьми. Как вы участвовали в создании инклюзивной среды в прошлом? Как вы справлялись с различиями, хорошо работали с другими членами команды или в разных дисциплинах? Люди с хорошо развитым эмоциональным интеллектом, как правило, хорошо с этим справляются.

Искренность

Есть один способ, который не срабатывает: прочитать об эмоциональном интеллекте и попытаться разыграть его во время собеседования. По словам Стюарт, рекрутеры прислушиваются к проявлениям эмоционального интеллекта. «Вам придется побеседовать с несколькими людьми. Поэтому важно быть искренними, настоящими», — говорит она.

Вместо этого рекрутеры ищут подсказки об эмоциональном интеллекте в ваших действиях и в рассказах. Что вы сделали, чтобы продемонстрировать свою сильную сторону, в которой нуждается Google? Как вы продемонстрировали способность общаться, сотрудничать или проявили другие признаки эмоционального интеллекта? Стюарт говорит, что команда пытается создать атмосферу психологической безопасности для кандидатов, избегая сюрпризов и рассказывая о том, что будет дальше, чтобы они могли справиться с нервами и стать самими собой.

Сет Годин: Нужен ли нам свободный рынок?

Свободные рынки не так уж распространены, как кажется. В киосках с едой на бейсбольном матче продается то, что владелец лицензии велит продавать. Это тоже своего рода выбор, но выбор простой: или соглашайся, или уходи. Идея свободного рынка осложняется по чисто географическим причинам: в каждой конкретной точке пространства может существовать только один бизнес. Пятая авеню в […] …

Свободные рынки не так уж распространены, как кажется.

В киосках с едой на бейсбольном матче продается то, что владелец лицензии велит продавать. Это тоже своего рода выбор, но выбор простой: или соглашайся, или уходи.

Идея свободного рынка осложняется по чисто географическим причинам: в каждой конкретной точке пространства может существовать только один бизнес. Пятая авеню в Нью-Йорке выглядит эпицентром коммерции, но посколько аренду нужно заключать надолго, и нужны огромные свободные денежные потоки, поэтому свободы выбора на самом деле достаточно мало.

Свободный рынок — мощный механизм решения проблем, но гарантировать его работу в долгосрочной перспективе сложно.

Интернет, однако, устраняет проблему географии. Shopify может прекрасно поддерживать хоть миллион, хоть миллиард виртуальных магазинов — они не занимают места вообще.

И когда интернет был молод, рынок идей был открыт для каждого, кто мог выйти в интернет из библиотеки.

Но интернет также поощряет сетевые эффекты, а сетевые эффекты ведут к монополиям. Google на самом деле не нужен свободный рынок идей (они терпеть не могут блоги) — им нужен рынок, где они играют роль домовладельца. Facebook дал слово массе людей, у которых прежде не было доступа к трибуне, но алгоритмы компании и ее концентрация на кликах привели к массовому возмущению, потому что люди, получившие доступ к трибуне, разъедают основы нашей культуры. Это подкрепляет мысль, что публика не всегда хочет свободный рынок — скорее она хочет рынок удобный, предсказуемый и безопасный.

И так появляется, например, Lyft, где от «рынка» одно только название, потому что водители не могут сами назначать цены или генерировать какие-либо инновации.

Наша культура в целом постепенно перешла от совершенно свободного рынка (базар под открытым небом в монгольских степях) к рынку, где взаимодействие все больше огораживается заборами монополий и регулирования.

Мы во многом выиграли в плане надежности и управления побочными эффектами. Но мы потеряли в плане гибкости и скорости.

Большинство людей, оплакивающих потерю свободного рынка, на самом деле не хотят жить в мире, где есть только свободный рынок. В то же время очень важно бороться с рыночной властью отдельных крупных игроков, добиваясь более эффективных решений.

ИИ в медицине: все страшнее, чем мы думаем

Не так давно заголовки пестрели сообщениями от исследователей Google, что их система искусственного интеллекта может превзойти специалистов-людей в диагностике рака молочной железы при помощи маммограмм. Казалось, это большая победа, и еще один пример того, как ИИ скоро изменит здравоохранение: будет выявляться больше раковых заболеваний! Меньше ложноположительных результатов! Более дешевая и качественная медицинская помощь! Попридержите восклицательные […] …

Не так давно заголовки пестрели сообщениями от исследователей Google, что их система искусственного интеллекта может превзойти специалистов-людей в диагностике рака молочной железы при помощи маммограмм. Казалось, это большая победа, и еще один пример того, как ИИ скоро изменит здравоохранение: будет выявляться больше раковых заболеваний! Меньше ложноположительных результатов! Более дешевая и качественная медицинская помощь!

Попридержите восклицательные знаки. Медицинское обслуживание с использованием машин может принести нам много пользы в предстоящие годы, но результат будет зависеть от способов их использования. Если врачи с самого начала задают неправильные вопросы — заставляют ИИ гоняться за ошибочными предположениями, — эта технология не приживется. И даже может усугубить ранние ошибки.

Это касается и недавнего заявления Google. Они попытались повторить, а затем и превзойти человеческие достижения в том, что по своей сути — глубоко ошибочная медицинская процедура. Если вы не следили за многолетней полемикой по поводу скрининга рака, она сводится к следующему: если на маммографию отправлять людей, у которых нет симптомов, в конечном итоге обнаружится множество вещей, которые выглядят как рак, но не угрожают жизни. По мере того, как ученым стала лучше понятна биология рака, а скрининговые технологии распространились повсеместно, стало понятно, что не каждая опухоль обречена стать смертельной. На самом деле многие люди живут с безобидными формами рака, которые не представляют опасности для их здоровья. К сожалению, стандартные скрининговые тесты лучше всего обнаруживают именно их — медленно растущие опухоли, которые лучше игнорировать.

В теории это не так и плохо. Когда скрининг-тест обнаруживает неопасный рак, можно просто проигнорировать его, верно? Проблема в том, что во время проверки практически невозможно узнать, окажется ли конкретное поражение опасным или нет. На практике большинство врачей склонны лечить любой рак, который выглядит как потенциальная угроза, а вопрос о том, действительно ли маммограммы спасают жизни, активно обсуждается. Кто-то считает, что спасают, кто-то — что нет, но, даже если мы примем за чистую монету самые радужные интерпретации, число жизней, спасенных благодаря этой массовой процедуре, невелико. Некоторые исследователи даже подсчитали, что маммография в целом вредна для здоровья пациентов: совокупный вред с точки зрения чрезмерного лечения, к которому она приводит, и опухолей, вызванных излучением, перевешивает любые преимущества.

Другими словами, системы искусственного интеллекта, такие как у Google, обещают объединить людей и машины, чтобы облегчить диагностику рака, но из-за этого существующие проблемы, такие как избыточное тестирование, гипердиагностика и чрезмерное лечение, могут только усугубиться. Даже не ясно, реальны ли улучшения в показателях ложноположительных и ложноотрицательных результатов. В исследовании Google ИИ показал результаты лучше, чем рентгенологи, которые не были специально обучены изучению маммографии. Но обошел бы ИИ команду более специализированных экспертов? Трудно сказать без проверки. Кроме того, большинство изображений, использованных в исследовании, были созданы с помощью устройств визуализации, сделанных одной компанией. Еще неизвестно, будут ли результаты такими же при использовании изображений с других машин.

Проблема не ограничивается только скринингом рака молочной железы. Отчасти привлекательность ИИ заключается в том, что он может анализировать множество знакомых данных и выбирать переменные, которые мы никогда не посчитали бы важными. В принципе это может помочь диагностировать любое заболевание на ранней стадии, точно так же, как еле различимые всплески сейсмографа предупреждают о землетрясении. (ИИ, кстати, там тоже помогает.) Но иногда эти скрытые переменные действительно не важны. Например, поступает набор данных из клиники, которая делает тесты на рак легких только по пятницам. В результате алгоритм искусственного интеллекта может решить, что сканирование по пятницам с большей вероятностью связано с раком легких. Эти тривиальные корреляции затем будут включены в формулу для дальнейшей постановки диагнозов.

Ранняя диагностика, даже если она точна, не всегда идет во благо. Так, некоторые медицинские проекты ИИ были направлены на раннее выявление болезни Альцгеймера и аутизма, двух состояний, при которых ранняя диагностика не сильно меняет исход дела. Это демонстрирует лишь, что алгоритм может научиться определять характеристики, которые мы учим его находить, но эта способность не влечет за собой жизненно важные для пациентов улучшения.

Некоторые способы использования алгоритмов и машинного обучения могут также создавать новые и сложные проблемы для лечащих врачей. Взять, к примеру, функцию часов Apple для выявления мерцательной аритмии — типа сердечной аритмии, которая служит фактором риска развития инсульта. Мерцательная аритмия лечится с помощью антикоагулянтов, но из-за их побочных эффектов незначительное падение может превратиться в опасную для жизни травму. Если вы действительно рискуете получить инсульт, то оно того стоит. А как насчет людей, чья мерцательная аритмия была обнаружена умными часами? Традиционно это состояние диагностируется, когда кто-то приходит к врачу с характерными жалобами. Теперь же Apple проверяет здоровых людей без симптомов и находит случаи, которые, возможно, никогда не проявились бы клинически. Неясно, будет ли для этой группы пациентов лечение так же полезно.

«Мы не знаем, одинаковы ли эти две группы людей», — говорит кардиолог Венкатеш Мурти. Более плодотворный подход заключается в использовании ИИ для выявления людей, которым доступные методы лечения принесут реальную пользу.

Если ИИ и впрямь станет революционным, ему придется сделать нечто большее, чем просто изменить статус-кво в медицине. И до принятия любого такого подхода важно решить пару фундаментальных вопросов: какую проблему пытается решить технология и как она улучшит результаты лечения пациентов? Поиск ответов на эти вопросы может занять некоторое время.

Вот почему знаменитый девиз Марка Цукерберга «Двигайся быстро и ломай», подходящий для Facebook, не очень хорош для медицины, с искусственным интеллектом или нет. По словам гематолога-онколога Виная Прасада, мышление Кремниевой долины может быть опасным для врачей. Именно такое отношение — когда на карту поставлены жизни, нам необходимо реализовать новые многообещающие идеи как можно быстрее, — и втянуло нас в этот скрининговый хаос. Прасад говорит, что маммография была принята еще до того, как появились все эти данные, а если медицинская процедура стала стандартом, ее очень трудно вывести из употребления. «В культуре, которая привыкла к оперативности и завышенным требованиям, трудно проявить смирение и терпение».

Google-налог: Сет Годин о новых интернет-монополистах

Есть такая вещь, как Google-налог. На самом деле их даже два. Во-первых, это налог, который платит каждый из нас, чтобы компании могли покупать трафик у Google, конкурируя за наше внимание. Поскольку бизнес-модель Google построена как на прямом маркетинге, так и на рекламных аукционах (что умно), компания смогла перетянуть к себе значительную часть прибыли многих отраслей. […] …

Есть такая вещь, как Google-налог. На самом деле их даже два.

Во-первых, это налог, который платит каждый из нас, чтобы компании могли покупать трафик у Google, конкурируя за наше внимание. Поскольку бизнес-модель Google построена как на прямом маркетинге, так и на рекламных аукционах (что умно), компания смогла перетянуть к себе значительную часть прибыли многих отраслей. Она стала хозяином интернета.

Разница между успешным бизнесом в Нью-Йорке и неудачным — всего лишь несколько процентных пунктов. Успешные платят владельцам помещений 95% своей прибыли, а неудачные — 105%.

Неважно, есть ли у Google конкуренты в поиске: модель торгов за внимание настолько экономически привлекательна (потому что внимание крайне ограничено), что компании будут платить все больше, чтобы привлечь людей таким образом — или то же самое сделают их конкуренты.

Второй налог разглядеть сложнее: поскольку Google сделала еще сложнее попадание в выдачу поиска, пострадали такие успешные компании, как Groupon, Travelocity и Hipmunk. В результате новые веб-компании значительно сложнее финансировать и создавать. Если вы зависите от поиска в Google, возможно, стоит пересмотреть свой план.

Открытая сеть (и поиск… особенно поиск Google) создали огромные преимущества в плане доступа, конкурентоспособности и выбора для очень многих рынков. В то же время существуют структурные проблемы, которые делают будущее менее коммерчески интересным во многих отношениях.

Капитализм — это эффективная система удовлетворения потребностей. Но как только ее перекашивает в сторону контроля над рынками со стороны одной организации, эти преимущества исчезают.

Существование DuckDuckGo не изменяет позиции Google как монополиста, способного диктовать большинству людей, как вести себя в интернете.

Квантовая революция совершилась? Что означает новый технологический прорыв Google

Они наконец сделали это. После многих лет — нет, десятилетий — надежд и мечтаний без каких-либо практических результатов исследователи из сообщества квантовых вычислений выполнили обещанное. Или нет? На прошлой неделе просочились новости о том, что исследователи из Google и других учреждений решили проблему на квантовом компьютере в 1 млрд раз быстрее, чем на классическом компьютере. […] …

Они наконец сделали это. После многих лет — нет, десятилетий — надежд и мечтаний без каких-либо практических результатов исследователи из сообщества квантовых вычислений выполнили обещанное. Или нет?

На прошлой неделе просочились новости о том, что исследователи из Google и других учреждений решили проблему на квантовом компьютере в 1 млрд раз быстрее, чем на классическом компьютере. В Google не ответили на запрос о комментариях, но согласно черновой рукописи, описывающей эксперимент, они достигли «квантового превосходства» — что «предвещает появление столь ожидаемой вычислительной парадигмы».

Однако реакция остальной части «квантового сообщества» была абсолютно противоречивой. В электронном письме физик Джон Прескилл из Калифорнийского технологического института назвал работу «поистине впечатляющим достижением в экспериментальной физике». С оговоркой, что появившаяся рукопись — это всего лишь черновик, математик Эшли Монтанаро из Бристольского университета отмечает, что это «действительно волнующий момент», но также то, что работа «не имеет практического значения». Дарио Хил, директор по исследованиям в IBM, оспаривает само понятие квантового превосходства, считая, что этот термин «вводит в заблуждение».

Что же из этого правда? Команда Google преодолела крутой технологический барьер или провела в значительной степени бесполезный эксперимент, прикрывшись хитрым брендингом? Истина лежит где-то посередине и отражает напряженность конкуренции в мире квантовых вычислений.

С одной стороны, исследователи сумели провести чрезвычайно сложный эксперимент, основанный на тщательных математических доказательствах и годах развития вычислительной техники — неоспоримое достижение. Тем не менее, этот эксперимент не приближает их к коммерческим устройствам, которые обещало «квантовое» сообщество, к тому, что уникальные вычислительные возможности компьютера будут открывать новые молекулы для более качественных батарей, лекарств и многого другого, на скоростях, с которыми не сравниться обычным компьютерам. То есть это и большая победа, и небольшое разочарование.

Чтобы разобраться в этом, давайте посмотрим, что на самом деле описывает документ Google. Исследователи провели эксперимент на чипе квантовых вычислений под названием Sycamore, содержащем 54 кубита — это крошечные объекты, которые можно запрограммировать для представления цифр 0, 1 или взвешенной комбинации обеих, называемой суперпозицией. Исследователи применяют к кубитам импульсы напряжения и микроволны в различных последовательностях, изменяя их значения в соответствии с правилами, установленными квантовой механикой. Соедините несколько таких последовательностей импульсов, и у вас будет алгоритм для квантового компьютера.

В эксперименте по квантовому превосходству ученые Google разработали несколько последовательностей импульсов, которые по существу превращают их компьютер в генератор случайных чисел. Затем они заставили квантовый компьютер выдавать миллионы чисел. Хотя числа выглядят случайными, они все укладываются в схему, предписанную алгоритмом Google. Затем они проверили с помощью квантовых вычислений, действительно ли числа соответствуют этой модели, и компьютер показал, что да.

Сама по себе эта задача — просто повод устроить состязание между квантовым компьютером и суперкомпьютером. Ее практическая польза минимальна. Но это первая гонка, которую, похоже, выиграл квантовый компьютер. Суперкомпьютер не смог достаточно быстро проверить, подчинялись ли числа конкретному распределению.

Путь к этому эксперименту начался более десяти лет назад, когда исследователи еще не работали в Google. В 2004 году Барбара Терхал и Дэвид Ди Винченцо, будучи сотрудниками IBM, разработали первоначальное математическое доказательство того, что кубиты могут решать конкретную задачу быстрее, чем классические биты. Было неясно, попытается ли кто-нибудь когда-нибудь реализовать это, так как квантовые компьютеры попросту не существовали.

«Это казалось мне хорошей, но по большей части теоретической идеей, — говорит Терхал, сейчас работающая в Технологическом университете Делфта в Нидерландах. — Мы представили первый проект на конференции по информатике, но он был отклонен. Никто не подумал: «О, это хорошая идея!» Вовсе нет».

Исследователи университетов в США и Канаде разработали первые прототипы используемых Google кубитов, построенных из крошечных сверхпроводящих цепей, еще в 2007 году. Другие исследователи, в том числе Джон Мартинис, который сейчас возглавляет исследовательскую группу Google, улучшили дизайн и придумали, как соединить их и заставить проводить вычисления. В конце концов эти коллективные усилия привели к созданию своего рода симфонии, только музыкантам пришлось не только написать всю музыку, но и придумать все инструменты и только затем сыграть ее.

Статья представляет собой грандиозный научный продукт. Но сегодня, когда крупные корпорации и стартапы разрабатывают эти неосязаемые машины, акцент сместился с научных достижений на экономическую сторону дела. Несколько лет исследователи говорили о туманной цели квантового превосходства как предвестника того, что на технологии можно будет начать зарабатывать. Этот термин, впервые использованный Preskill в 2011 году, предназначался для описания эпохи, когда устройства станут быстрее, чем классические компьютеры. Так достиг ли Google квантового превосходства?

«Я не знаю, кто решает, что такое превосходство», — говорит Терхал.

Она считает, что ни один эксперимент не может продемонстрировать квантовое превосходство, нужна серия успешных попыток. По ее мнению, эксперимент Google — это скорее «ступенька».

Некоторые исследователи предпочитают вообще не фокусироваться на превосходстве. IBM, например, описывает производительность своего компьютера, используя более основательные, возможно, даже старомодные показатели, частично основанные на тестах точности. Это, по словам исследователя квантовых вычислений IBM Джея Гамбетты, дало им «дорожную карту, показывающую улучшение систем с течением времени».

Другая проблема с превосходством заключается в том, что классические алгоритмы могут иногда наверстать упущенное, говорит физик Робин Блюм-Кохоут из Национальной лаборатории Сандиа. Возможно, на данный момент Google превзошел суперкомпьютеры, но в итоге кто-то может придумать, как выиграть матч-реванш на традиционном компьютере.

Некоторым исследователям просто не нравится термин сам по себе. «В сообществе было много дискуссий о том, следует ли нам использовать «превосходство» из-за его неприятных коннотаций», — говорит Блюм-Кохоут. Одна из альтернатив — «квантовое преимущество».

Существует также вероятность того, что заявка Google не выдержит проверку временем. Ученые написали в своей статье, что квантовый компьютер может выполнить задачу за 200 секунд по сравнению с 10 тысячами лет для суперкомпьютера. Очевидно, что они не использовали суперкомпьютер в течение 10 тысяч лет, чтобы подтвердить свои утверждения. Вместо этого исследователи запустили упрощенные версии задачи как на квантовом компьютере, так и на суперкомпьютере, и сравнили результаты. Когда квантовый компьютер преуспел в выполнении более простых задач, они решили, что устройство также правильно выполнило бы более сложную задачу. Хотя Терхал и считает этот метод убедительным, она отмечает, что некоторые эксперты считают его «слегка ненадежным». По ее мнению, чтобы убедить скептиков, Google нужно предоставить доступ к их устройству независимым исследователям, чтобы они могли самостоятельно провести эксперимент.

Что абсолютно ясно на сегодняшний день, так это то, что квантовое превосходство больше не считается полезным термином. Исследователи должны разработать и согласовать более наглядные способы представления своих машин, говорит Блюм-Кохоут. «Квантовые компьютеры сложны, — добавляет он. — Вы не можете свести все под одну гребенку».

Истинный смысл эксперимента Google — нечто более простое. Они создали оборудование, которое работает достаточно хорошо для выполнения, пожалуй, самой сложной задачи на сегодняшний день. Но если смотреть шире, с точки зрения создания прибыльного квантового компьютера, остается неясным, преодолели ли они точку невозврата.

12 фактов о технологиях, которые нужно знать каждому

Материал переведен проектом Ruki. Технологические компании влияют на культуру, экономику, общество и даже политику. При этом они практически не регулируются и живут по своим правилам: торгуют персональными данными, заботятся о прибыли и забывают об этике. Эти 12 фактов о tech-компаниях помогают оценить масштаб влияния IT-гигантов на общество и культуру. 1. Технологии не нейтральны Когда вы […] …

Материал переведен проектом Ruki.

Технологические компании влияют на культуру, экономику, общество и даже политику. При этом они практически не регулируются и живут по своим правилам: торгуют персональными данными, заботятся о прибыли и забывают об этике. Эти 12 фактов о tech-компаниях помогают оценить масштаб влияния IT-гигантов на общество и культуру.

1. Технологии не нейтральны

Когда вы пользуетесь приложениями и сервисами, вы должны понимать – ценности создателей отражены в каждой кнопке, каждой ссылке и каждой иконке. Выбор дизайна, архитектуры и бизнес-модели влияет на приватность, безопасность и даже гражданские права пользователей.

Программное обеспечение уже вынуждает нас делать квадратные фотографии вместо прямоугольных, предлагает установить в гостиной устройство со встроенным микрофоном и заставляет всегда быть на связи с боссом. Все это доказывает: технологии уже влияют на наше поведение и меняют нашу жизнь. Мы адаптируемся и подстраиваемся под приоритеты и предпочтения создателей технологии.

2. Технологии не неизбежны

Поп-культура рисует картины нарастающего технологического прогресса, который приносит пользу всем и каждому. На самом деле, появление новых продуктов вынуждает идти на компромиссы – например, жертвовать приватностью и безопасностью во имя удобства использования или привлекательного дизайна.

Иногда новые технологии делают жизнь одних лучше, а другим, наоборот, только вредят. Более того, появление новых продуктов не означает, что их тут же начинают массово внедрять. И не факт, что они приведут к развитию уже существующих технологий.

На практике технологический прогресс больше похож на биологическую эволюцию: в процессе неизбежно будут возникать компромиссы, тупиковые пути развития и регресс, даже если в целом рост идет по экспоненте.

3. Большинство людей в сфере технологий искренне хотят делать добро

Новые продукты и стартапы могут (и должны) вызывать у нас критику и скепсис, но не нужно считать, что за технологиями стоят плохие люди. Я повстречал десятки тысяч разработчиков железа и ПО и могу с уверенностью сказать: они искренне хотят изменить мир к лучшему. Это не миф.

Стереотип о безрассудных tech-bros не должен затмевать усилия большинства разработчиков – умных и сознательных людей. Однако благие намерения не избавляют их от ответственности.

4. История технологий плохо задокументирована и плохо осмыслена

Если возьметесь изучать технологии, то легко найдете историю создания вашего любимого языка программирования или популярного девайса. Но практически нереально узнать, почему одни технологии стали успешными, а другие нет.

Компьютерная революция произошла относительно недавно, так что многие пионеры индустрии еще живы и до сих пор занимаются разработками. Однако история технологий быстро стирается.

Почему ваше любимое приложение вырвалось в топ, обойдя аналоги? Какие разработки закончились провалом? С какими проблемами сталкивались разработчики? Чьи имена не вошли в историю и кто остался за кадром, когда писались мифы о современных технологических гигантах?

Ответы на эти вопросы замалчивают или намеренно предоставляют ложную информацию – все ради создания глянцевой картинки технологического прогресса. Эта проблема характерна не только для IT, но и для других отраслей. И она может иметь серьезные последствия в будущем.

5. Технологическое образование обычно не включает занятия по этике

В учебные программы в сфере юриспруденции и медицины обязательно включена этика. Конечно, это не мешает неэтичным получать власть и занимать руководящие позиции. Но само наличие занятий по этике в программе – уже плюс.

Базовое знакомство с этическими концепциями сегодня необходимо каждому. Долгое время технари не задумывались об изучении этики, и о проблеме заговорили только недавно после громких случаев злоупотребления технологиями.

Но курсы по этическому использованию технологий – по-прежнему большая редкость. Их изначально не изучают, а программы повышения квалификации чаще прокачивают технические, а не социальные навыки.

Конечно, не стоит думать, что сотрудничество разработчиков с гуманитариями станет панацеей. Но если технологическая индустрия хочет и дальше рассчитывать на поддержку общества, экспертам все-таки придется разобраться с этическими вопросами.

6. Разработчики часто проявляют поразительное невежество по отношению к пользователям

За последние пару десятилетий общество прониклось уважением к техиндустрии, но из-за этого разработчиков стали воспринимать как людей непогрешимых. По какой-то причине IT-специалисты внезапно стали авторитетными экспертами в сфере труда, масс-медиа, транспорта, инфраструктуры и даже политики, хотя обычно у них нет релевантного опыта.

Грамотные разработчики заботятся об аудитории и налаживают глубинные связи с разными группами людей. Они понимают, как важно исследовать реальные потребности и проблемы пользователей, а не подрывать существующий уклад просто ради эксперимента.

Новые технологии часто причиняют ущерб пользователям. Но технологические компании этого не замечают – негативная реакция людей их не затрагивает. Они изолированы от конечного потребителя, а на их финансовых показателях негатив почти не отражается.

В наиболее уязвимом положении оказываются меньшинства, которые обычно никак не включены в процесс разработки и поэтому у них нет никаких рычагов влияния на технологические компании.

7. Не существует одного гениального изобретателя технологии

В поп-культуре инновации часто представляют как продукт работы гения-одиночки, который творит в гараже или в комнате общаги. Такие истории подпитывают миф о великом творце, которому приписывают заслуги тысячи разработчиков. Один из таких примеров – Стив Джобс, который «изобрел айфон».

На самом деле технологические продукты – это воплощение труда и ценностей группы людей и той среды, в которой они обитают. Любой прорыв возникает на фоне долгих и часто безуспешных попыток создать успешный продукт. Поэтому к нарративам о гениальных изобретателях всегда нужно относиться с долей скепсиса.

8. Большинство технологий – это не продукт стартапов

Только 15% программистов работают в стартапах, а в крупных технологических компаниях большая часть сотрудников не имеет отношения к разработке ПО. Убеждение, что всеми технологическими процессами заправляют разработчики, искажает представление о технологиях в целом.

Большинство людей, стоящих за технологиями, работают в компаниях и организациях, которые не имеют прямого отношения к IT.

В то же время на рынке много мелких независимых проектов, которые создают сайты, приложения и кастомное ПО. И многие разработчики предпочитают работать именно в таких компаниях, а не в крупных корпорациях.

Не стоит забывать, что стартапы – это лишь малая часть технологического ландшафта, и их культура не должна влиять на наше восприятие технологий в целом.

9. Большинство технологических компаний зарабатывает одним из трех способов

Если хотите понять, почему технологии сегодня работают так, а не иначе, изучите бизнес-модели IT-компаний. Большинство зарабатывает тремя способами:

На рекламе. Google и Facebook получают основную часть прибыли от продажи персональных данных рекламодателям. Практически любой продукт, который они создают, предназначен для извлечения как можно большего количества личных сведений.

В результате компании собирают подробные досье на каждого пользователя, учитывая поведенческие паттерны и предпочтения. Поисковый движок и лента новостей в соцсети, в свою очередь, заточены под показ релевантной рекламы. Эта бизнес-модель построена на слежке за пользователями – и именно ей пользуется большинство крупных IT-компаний.

На крупных клиентах. Более крупные (и скучные) компании, например, Microsoft, Oracle и Salesforce, зависят от контрактов с крупными корпорациями, которые закупают программное обеспечение. Большинство клиентов готово платить за доступ к эффективной системе контроля и мониторинга за сотрудниками. Обычно IT-компании с такой бизнес-моделью получают наибольшую прибыль на технологическом рынке.

На отдельных пользователях. Такие компании, как Apple и Amazon, предлагают пользователям платить напрямую за продукты собственного производства или за товары партнеров (впрочем, Amazon дополнительно зарабатывает на крупных клиентах за счет облачного сервиса Amazon Web Services).

Это самая прямая и понятная бизнес-модель, потому что вы точно знаете, что получаете при покупке айфона, приобретении Kindle или подписке на Spotify. Такие компании меньше зависят от рекламы, и их продукты покупают сами люди, а не корпорации и работодатели.

10. Экономическая модель крупных корпораций влияет на всю отрасль

Самые крупные технологические компании работают по следующей схеме:

  • Создай интересный и полезный продукт, который изменит крупный рынок.
  • Получи как можно больше денег от венчурных инвесторов.
  • Постарайся быстро нарастить огромную аудиторию, даже если придется потерять деньги в процессе.
  • Найди способ превратить аудиторию в бизнес, который принесет крупную выручку инвесторам.
  • Начни агрессивно уничтожать и скупать конкурентов.

Традиционные компании раньше работали по другой модели. Они начинали с малого и постепенно увеличивали свой бизнес, привлекая клиентов, которые напрямую платили за товары и услуги.

Компании нового типа быстрее наращивают масштаб и в целом растут стремительнее. При этом они несут меньшую ответственность, поскольку служат сиюминутным интересам инвесторов, а долгосрочные интересы пользователей и общества ставят на второй план.

В этих условиях компаниям, у которых нет доступа к венчурным инвестициям, сложнее выдерживать конкуренцию. В результате на рынке остаются либо мелкие независимые предприятия, либо гигантские корпорации, а золотой середины практически не существует.

В конечном итоге технологическая индустрия напоминает киноиндустрию, в которой есть место только супергеройским блокбастерам и крошечным артхаусным фильмам.

11. Технологии – это не только функционал, но и мода

Со стороны может показаться, что создание приложений и устройств – это сугубо рациональный процесс. Можно подумать, что разработчики отбирают оптимальные технологии, чтобы создать максимально продвинутый продукт, заточенный под конкретную задачу.

На практике выбор инструментов и языка программирования часто зависит от личных предпочтений разработчиков, менеджеров, а иногда и от тенденций. Мода влияет на все процессы – от организации собраний до подхода к разработке продукта.

Иногда создателям технологий просто хочется поэкспериментировать, иногда, наоборот, хочется использовать проверенные решения, но так или иначе на процесс влияют социальные факторы.

Новаторство не всегда приводит к созданию ценного продукта. Так что компании, которые хвастаются своим инновационным подходом, не обязательно создают сервисы, полезные обычному потребителю.

12. Ни одно ведомство не может взять под контроль всю индустрию

В большинстве отраслей работает следующая схема: если компания нарушает правила и эксплуатирует потребителей, в дело вмешиваются журналисты: они расследуют злоупотребления и критикуют предприятие. Если проблема остается, то к процессу подключаются государственные ведомства – муниципальные, федеральные и даже международные.

С технологическими компаниями все иначе. Обычно СМИ пишут о запуске новых продуктов или выходе новых версий существующих продуктов. Некоторые журналисты все же освещают социальные аспекты технологий, но их колонки теряются на фоне обзоров на новые модели смартфонов и редко попадают в рубрику «Бизнес» или «Культура».

Отчасти в этом виноваты сами медиа. Так, бизнес-репортеры часто не разбираются в технологических терминах даже на базовом уровне, что было бы немыслимо, если бы они писали о финансах или праве.

В то же время технологические журналисты разбираются в терминологии, но им приходится писать о релизах новинок, а не о социальных и гражданских проблемах.

Проблема усугубляется еще и отношением политиков – многие хвастаются своей цифровой безграмотностью. Как можно поручать регулирование технологий людям, которые даже не могут установить приложение на смартфон? Технологический рынок постоянно порождает новые вызовы, но неповоротливая система законодательства не успевает адаптироваться к изменениям.

В результате компании существуют практически вне регулирования, а страдают от этого обычные пользователи. Поскольку компании полагаются на нетрадиционные бизнес-модели, на них нельзя повлиять традиционными методами активистов – например, бойкотами и протестами.

На сегодняшний день отсутствие ответственности – это главная проблема техиндустрии. Но еще не все потеряно. Если мы научимся понимать расстановку сил на технологическом рынке, нам будет проще запускать позитивные перемены. Например, мы знаем, что компании вкладывают деньги в поиск талантливых программистов. Значит, разработчики должны призывать работодателей к решению этических и социальных вопросов.

В то же время инвесторы должны осознавать, что вложения в компании, которые не несут пользы обществу, – это риск. А специалистам, которым не хватает исторической и культурной базы, нужно давать необходимые знания, чтобы они принимали правильные решения. Есть шанс, что понимание принципов работы технологического рынка поможет нам решить глобальные проблемы.

Сет Годин: Google контролирует все больше трафика. Почему это плохо для всех

Недальновидное мышление, которое воспроизводится снова и снова, не приводит к тому, что мы начинаем мыслить более долгосрочными категориями. Рэнд Фишкин поделился вдумчивым анализом тенденции, которая сейчас затрагивает практически всех: Google концентрирует в своих руках все больше и больше трафика. Когда я работал в Yahoo, на нашей домашней странице было 183 ссылки. Стратегия компании заключалась в […] …

Недальновидное мышление, которое воспроизводится снова и снова, не приводит к тому, что мы начинаем мыслить более долгосрочными категориями.

Рэнд Фишкин поделился вдумчивым анализом тенденции, которая сейчас затрагивает практически всех: Google концентрирует в своих руках все больше и больше трафика.

Когда я работал в Yahoo, на нашей домашней странице было 183 ссылки. Стратегия компании заключалась в том, чтобы создавать все больше и больше внутреннего контента и услуг (Yahoo Mail, Yahooligans, Yahoo Finance), чтобы как можно больше людей оставалось на сайте как можно дольше. Математика была проста: если вам платят за впечатление, то, гораздо выгоднее задержать человека на двадцать или тридцать кликов, чем поощрять его переходить на другой сайт.

Google взорвал этот статус-кво целиком и полностью. Их модель была абсолютно иной: «Заходите сюда по пути в другое место». На их домашней странице было только две ссылки, потому что им нужно было только направить вас туда, куда указывает адекватно проделанный поиск.

Если вы — компания или частное лицо, которому есть, что сказать, эта модель «спицы на втулке» необходима, чтобы выделиться в интернете. Веб — это очень большой стог сена, но если ваша игла достаточно острая, вас найдут.

Если вы ищете информацию, покупки или общение, вы можете положиться на Google.

Это, как и все остальное, позволило Google отобрать у Yahoo огромные объемы трафика. Пользователям не потребовалось много времени, чтобы понять: они хотят увидеть что-то еще, а не шнырять вокруг огороженного сада.

Год за годом, движимая краткосрочными (недальновидными) требованиями фондового рынка, Google теряет свой путь в этой эффективной (и опирающейся на сообщества) стратегии. В самых последних данных, которые цитирует Рэнд, мы видим, что больше половины времени поиск в Google приводит к тому, что никто ни на что не кликает (потому что люди нашли то, что нужно, не покидая результатов поиска), либо что они посещают объект, которым уже владеет Google.

Google регулярно вносит в свой пользовательский интерфейс и алгоритм такие изменения, которые уничтожают компании или отрасли, чтобы оставить за собой больше времени и кликов от людей, которые вообще-то ожидали попасть куда-то еще после посещения Google.

Если вы приверженец открытого интернета, это плохие новости.

Если вы человек или компания, которые надеются быть «найденными» при помощью поиска, это плохие новости.

А если вы сотрудник или акционер Google, это тоже плохие новости, потому что монополия — это заманчивый способ получения прибыли, но ни одна монополия не стабильна.

Устойчивость открытой сети — это один из ярких огней нашей современной культуры, и я надеюсь, что мы не допустим ее закрытие, прежде чем закостенеем в текущем статусе-кво.

Кажется, что каждая монополия будет существовать вечно, но потом она исчезает.