Метка: Главное

Вы чувствуете, что кто-то смотрит на вас, но не можете понять природу этих ощущений. Объяснение кроется в интригующей нейробиологии и изучении редкой формы черепно-мозговой травмы.

Что-то заставляет вас обернуться и увидеть, что за вами наблюдают. Возможно, в переполненном вагоне, или ночью, или когда вы прогуливаетесь по парку. Как вы узнали, что на вас смотрят? Похоже на интуицию, которая отделена от чувств, но на самом деле это наши чувства — особенно зрение — порой работают весьма таинственно.

Интуитивно многие из нас представляют, что, когда мы смотрим на что-то глазами, сигналы поступают в зрительную кору головного мозга, а затем возникает осознанное ощущение, что мы это видим. Но в реальности все более странно.

Информация от глаз попадает по меньшей мере в 10 различных областей мозга, каждая из которых выполняет собственные специализированные функции. Многие слышали о зрительной коре, большой области в задней части мозга, которая привлекает наибольшее внимание нейробиологов. Зрительная кора поддерживает осознанное зрение, обрабатывая цвета и мелкие детали, чтобы создать богатое впечатление о мире. Но другие части мозга также обрабатывают различную информацию, и делают это они даже тогда, когда мы не воспринимаем — или не можем воспринимать — что-то осознанно.

Проливают свет на эти механизмы люди, выжившие после тяжелой травмы мозга. Когда в результате аварии повреждается зрительная кора, страдает зрение. Если вы потеряете всю зрительную кору головного мозга, то полностью утратите сознательное зрение и станете обладателем «корковой слепоты». Но, в отличие от случаев потери глаз, корковая слепота не тотальна — некортикальные зрительные области все еще работают. Хотя без зрительной коры не возникает субъективного впечатления, что вы что-то видите, но человек продолжает реагировать на то, что улавливают глаза и что обрабатывается другими областями мозга.

В 1974 году исследователь Ларри Вайскранц ввел термин «слепозрение» для пациентов, которые реагируют на зрительные стимулы, несмотря на повреждения зрительной коры. Такие пациенты не могут читать или смотреть фильмы, но, если их просят угадать, способны определить местонахождение яркого света лучше, чем наобум. Хотя им кажется, что они ничего не видят, их «догадки» удивительно точны. Свет обнаруживают и дают информацию о его расположении другие визуальные области мозга, несмотря на отсутствие зрительной коры. Другие исследования показывают, что люди с этим заболеванием способны определять эмоции, выраженные на лице, и нечеткие движения.

Совсем недавно сенсационное исследование с участием слепого пациента показало, почему мы чувствуем, что на нас смотрят, даже не видя лица смотрящего. Алан Джей Пенья из Женевской университетской больницы и его команда работали с бывшим врачом по имени Т.Д. (в научных исследованиях пациентов всегда называют только инициалами, чтобы сохранить анонимность). Он перенес инсульт, который разрушил его зрительную кору, что привело к корковой слепоте.

Это заболевание довольно редкое, поэтому Т.Д. принял участие в серии исследований, чтобы точно выяснить, что получается сделать без зрительной коры головного мозга, а что нет. Ему показывали изображения лиц, которые смотрели либо прямо на него, либо в сторону, и он пытался угадать, какое лицо видит. В это время сканер фМРТ измерял активность мозга. Очевидно, что для любого человека с нормальным зрением эта задача выглядит банальной, но у Т.Д. нет сознательного визуального впечатления. Он чувствует себя слепым.

Результаты сканирования показали, что мозг чувствителен к тому, что не охватывает сознание. Миндалевидное тело, которое отвечает за обработку эмоций и информации о лицах, была более активной, когда лица с изображений смотрели прямо на Т.Д., а не в сторону. Миндалина Т.Д. реагировала, хотя он этого не знал. (Интересно, что догадки Т.Д. относительно того, смотрят на него или нет, были не лучше случайных, и исследователи объяснили это его нежеланием угадывать.)

Сознательное зрение, безусловно, основополагающее. Зрительная кора дает нам возможность узнавать людей, смотреть фильмы или читать статьи вроде этой. Но подобные исследования показывают, что отдельно от сознательного визуального восприятия существуют другие функции — более простые и, возможно, более важные для выживания.

Конкретно это исследование показало: человек понимает, что кто-то на него смотрит в пределах поля зрения — возможно, краем глаза — даже если не замечает этого сознательно. Теперь мы понимаем природу того тонкого чувства, которое говорит нам, что за нами наблюдают.

Поэтому, когда вы идете по темной дороге, оборачиваетесь и замечаете человека, или поднимаете глаза в поезде и видите, что кто-то смотрит на вас, это бессознательная зрительная система, которая отслеживает окружающую обстановку пока ваше сознание сосредоточено на чем-то другом. Возможно, это не что-то сверхъестественное, но говорит о том, что мозг работает весьма загадочным образом.

Существует ли такая вещь, как хороший вкус? Будучи ребенком, я бы сказал, что нет. Так говорил мне отец. Одним людям нравится одно, другим — другое, и разве можно однозначно сказать, кто из них прав?

Это казалось настолько очевидным, что только благодаря косвенным доказательствам я понял, что отец ошибался. И сейчас я поделюсь с вами методом, который использовал — доказательство reductio ad absurdum, то есть доведение до абсурда. Если начинать с тезиса, что хорошего вкуса не существует, мы приходим к очевидно ложным выводам, а значит изначальный посыл был ошибочен.

Лучше начать с определения хорошего вкуса. В узком смысле оно относится к эстетическим суждениям, а в более широком — к любого рода предпочтениям. Лучшее доказательство — показать, что вкус существует в узком смысле, поэтому я хочу поговорить о вкусе в искусстве. Ваш вкус лучше моего, если искусство, которое вам нравится, лучше, чем искусство, которое нравится мне.

Если нет такой вещи, как хороший вкус, то нет и хорошего искусства. Потому что, если есть хорошее искусство, легко сказать, у кого из двух людей вкус лучше. Покажите им много работ художников, которые они никогда раньше не видели, и попросите выбрать лучшее. У того, кто выберет лучшие произведения, будет лучший вкус.

Так что, если мы хотим отказаться от концепции хорошего вкуса, то нужно отказаться и от концепции хорошего искусства. То есть, мы отрицаем способность человека делать что-то хорошо. Например, умение художников хорошо выполнять свою работу. И не только деятелей изобразительного искусства, но и всех тех, кого можно назвать художниками в широком смысле слова. Не может быть и хороших актеров, писателей, композиторов или танцоров. Могут быть популярные романисты, но не хорошие.

Мы не понимаем, как далеко можно зайти, если отказаться от концепции хорошего вкуса, потому что не обсуждаем даже наиболее очевидные случаи. Но это не означает, что невозможно сказать, кто из двух известных художников лучше. Это означает другое: мы не можем сказать, что любой живописец лучше, чем случайно выбранный восьмилетний мальчик.

Так я понял, что мой отец был неправ. Я начал заниматься живописью. И увидел, что тут все точно так же, как и в любом другом деле: можно сделать хорошо или плохо, и если очень постараться, можно научиться делать лучше. Было очевидно, что у Леонардо и Беллини получалось намного лучше, чем у меня. Разница между нами была не воображаемой. Они были очень хороши. А раз они могли быть настолько хороши, тогда и искусство может быть хорошим, а значит, в конечном итоге, такое понятие, как хороший вкус, все-таки существует.

Теперь, когда я доказал существование хорошего вкуса, я должен также объяснить, почему люди думают, что его нет. Есть две причины. Во-первых, по поводу вкусов всегда много разногласий. Реакция большинства людей на искусство — это клубок неисследованных импульсов. Знаменит ли художник? Привлекательна ли тема? Должно ли им нравиться такое искусство? Висит ли произведение в известном музее или это репродукция в большой дорогой книге? На практике реакция большинства людей на искусство определяется такими сторонними факторами.

И люди, утверждающие, что у них хороший вкус, часто ошибаются. Картины, которыми восхищались так называемые знатоки одного поколения, часто сильно отличаются от картин, которыми восхищаются несколько поколений спустя. Легко прийти к выводу, что это вообще нереально. Только изолировав эту силу, например, пытаясь рисовать и сравнивая свою живопись с работой Беллини, вы можете увидеть, что она действительно существует.

Другая причина людских сомнений заключается в том, что в искусстве, кажется, нет проявлений этой «хорошести». Аргументируется это обычно так. Представьте, что несколько человек смотрят на произведение искусства и оценивают его качество. Если хорошее искусство существует, то его признаки должны каким-то образом присутствовать в объекте. Но это выглядит по-другому: кажется, что-то происходит в голове каждого из наблюдателей. А если они не согласны друг с другом, как сделать выбор между ними?

Решение этой загадки — осознание, что цель искусства — воздействовать на свою человеческую аудиторию, а у людей много общего. И раз люди реагируют одинаково в какой-то степени, это означает, что у объекта есть соответствующее свойство. Если все, с чем взаимодействует частица, ведет себя так, как если бы частица имела массу m, то именно m и есть ее масса. Таким образом, различие между «объективным» и «субъективным» не бинарное. Это вопрос степени, которая зависит от того, сколько общего у субъектов. Частицы, взаимодействующие друг с другом, находятся на одном полюсе, но люди, взаимодействующие с искусством, не находятся на другом. Их реакции не случайны — далеко не случайны.

Поскольку реакция людей на искусство не случайна, то произведения искусства создаются, чтобы воздействовать на них, и могут быть хорошими или плохими в зависимости от того, насколько эффективно это воздействие. То же самое можно сказать про вакцину. Если рассуждать о способности прививки формировать иммунитет, было бы очень легкомысленно возражать, что создание иммунитета — это на самом деле не свойство вакцин, потому что приобретение иммунитета касается иммунной системы каждого отдельного человека. Конечно, иммунные системы людей различаются, и прививка, которая сработала на одной, может не подействовать на другую, но это не повод говорить о неэффективности вакцины.

С искусством, конечно, сложнее. Тут нельзя измерить эффективность простым подсчетом голосов. Нужно представить себе реакцию субъектов, обладающих глубокими познаниями в искусстве и достаточной ясностью ума, чтобы не обращать внимания на посторонние факторы, такие как известность художника. И даже тогда вы все равно увидите разногласия. Люди действительно различаются, и судить об искусстве сложно, особенно о современном. Определенно нет четкого порядка ни в произведениях, ни в способности людей оценивать их, но столь же определенно существует частичный порядок и того, и другого. А значит, идеальный вкус иметь невозможно, а вот хороший — вполне.

Вы когда-нибудь задумывались, сколько часов в неделю в идеале вы должны работать? Ответ – 38 часов.

Возможно, вы один из тех, кто хвастается своей 70-часовой рабочей неделей. Или, может быть, вы находитесь на другом конце спектра, мечтая о 4-часовой рабочей неделе.

Каков бы ни был ваш личный рабочий аппетит, знайте, существует множество данных о том, что увеличение рабочей недели не обязательно означает более высокую продуктивность. Исследования показывают, что продуктивность резко падает после 50 и 55 часов в неделю. Кроме того, отсутствие хотя бы одного полного выходного дня в неделю приводит к снижению общей почасовой производительности.

Исследования также показывают, какой вред нашему физическому здоровью может нанести переутомление. Данные Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) говорят о том, что по сравнению с обычной рабочей неделей, составляющей в среднем 35-40 часов, при работе более 55 часов риск инсульта возрастает на 35 процентов, а риск смерти от сердечно-сосудистых заболеваний – на 17 процентов.

Наша жизнь в режиме нон-стоп приводит и к дополнительному стрессу, связанному с работой. Нехватку времени ощущают 48 процентов сотрудников, а 52 процента отмечают, что испытывают сильный стресс. Вероятно, поэтому 4-часовая рабочая неделя и выглядит настолько заманчивой мечтой, хотя и не вполне осуществимой для среднестатистического человека.

Так как же нам всё успевать, не чувствуя себя при этом участником бесконечной гонки?

Идеальное количество рабочих часов ежедневно и еженедельно

Эксперт по тайм-менеджменту Лаура Вандеркам провела исследование, чтобы определить, как количество часов, которые вы ежедневно отдаете работе, влияет на то, сколько времени, по вашему мнению, у вас есть.

Из 900 человек, включенных в исследование, в среднем сотрудник ежедневно работал 8,3 часа. И результаты показали, что разница между теми, кто чувствовал, что у него много времени, и теми, кто испытывал его нехватку, составила всего один час. Те, кто сильнее всех ощущал нехватку времени, работали 8,6 часа, а считавшие, что у них больше всего времени, работали лишь на один час меньше – 7,6 часа.

Поэтому, чтобы не испытывать недостатка во времени, стремитесь к  рабочему дню продолжительностью 7,6 часа. Это равняется 38-часовой рабочей неделе.

А как насчет альтернативных графиков работы?

Если вы новичок в этой теме, вот несколько альтернативных рабочих графиков:

• 4 дня по 10 часов (40 часов)

• 4 дня по 8 часов (32 часа)

• 5 дней по 6 часов (30 часов)

Каждый из этих вариантов дает вам дополнительное, ранее отсутствовавшее время для личных дел – либо за счет сокращения традиционной рабочей недели до четырех дней, либо просто за счет сокращения количества часов. Что касается формата, который вам лучше всего подойдет, это зависит от ваших личных и профессиональных обязанностей, а также от готовности вашего работодателя быть гибким.

Например, родители детей-школьников могут быть в восторге от графика, при котором они заняты пять дней в неделю с небольшим сокращением ежедневного рабочего времени. Фактически они трудятся, пока их дети в школе. Или же загруженному специалисту по персоналу может понадобиться для выполнения всей своей работы 40 часов в неделю, но будет полезно ужать их в 4-дневный график и тем самым получить дополнительный выходной (что предотвратит выгорание).

Нестандартные графики набирают обороты в таких странах, как Испания и Скандинавия. Так что следите за этими территориями.

Рабочее время и счастье

Рабочая неделя в 38 часов удивительно напоминает рабочую неделю в Дании, которая неизменно является одной из самых счастливых стран мира (согласно World Happiness Report, последние восемь лет Дания ежегодно входит в тройку самых счастливых стран). Люди в Дании работают много и не менее продуктивно, чем в других странах, но редко проводят на работе более 37 часов в неделю, часто покидая офис не позднее 16 или 17 часов вечера. В других скандинавских странах похожий баланс работы и личной жизни – и похожие рейтинги счастья.

Эксперт по счастью Дэн Бюттнер пошел еще дальше. Он проанализировал данные Глобального индекса благополучия Gallup-Sharecare, полученные при опросе более 20 миллионов человек по всему миру, и провел масштабные «полевые» исследования в самых счастливых странах. «Когда дело доходит до вашей работы, старайтесь быть занятыми неполный день, в среднем 30–35 часов в неделю», – говорит он.

Также Бюттнер рекомендует ежегодно брать шесть недель отпуска – такое количество является оптимальным для счастья. Если это невозможно, то, по его словам, вы должны хотя бы использовать все отведенные вам дни отпуска и вести с работодателем переговоры, пока не добьетесь тех самых шести недель.

К сожалению, американцы используют не более половины отпускных дней, а две трети работают даже в отпуске.

Возможно, 30 рабочих часов в неделю и шесть недель отпуска в год для вас нереальны. Но это нормально.

Более реалистичная цель, если вы хотите достичь идеального сочетания продуктивности, счастья и свободного времени, – работать чуть меньше 40 часов в неделю.

Исследование показывает, что сокращение стандартной 40-часовой рабочей недели всего на час или два может принести огромную пользу и на работе, и дома.

Использовать такой график могут менее 10% работников. И быть одним из них – хорошая цель.

Близкие связи очень важны — они дают нам чувство защищенности, уверенность в том, что мы не одиноки, они служат для нас опорой в личной жизни, деятельности и даже увлечениях. Но как же быть со всеми остальными контактами из нашей записной книжки? Бизнесмен, специалист в сфере нетворкинга Максим Фельдман в книге «Сила окружения. Network-science для бизнеса и дружбы» рассказывает о том, чем полезны слабые связи.

Многие социологические исследования показывают, что наши слабые связи — люди, которых мы знаем достаточно поверхностно или с которыми видимся очень редко, — являются крайне ценным социальным активом! Они — источник новой информации и возможностей. И вот почему.

В 1968 году американский социолог Марк Грановеттер сделал неожиданное открытие. Изучая, как соотносятся социальные связи с распределением экономических благ в обществе, он задался вопросом, как высокооплачиваемые специалисты находят новые карьерные возможности, и стал искать ответ на него. Во время глубинных интервью с теми, кто недавно сменил работу, он слышал вновь и вновь, что люди узнали о вакансии от знакомых. Он переспрашивал: «То есть об этой вакансии вы узнали от друга (friend)?» и почти всегда слышал в ответ: «Нет, не от друга, именно от знакомого (acquaintance)».

На следующей фазе исследования Грановеттер получил точно такие же ответы! Оказалось, что очень многие его респонденты находили работу не через близкий круг общения, а наоборот, через дальних знакомых.

Грановеттер пишет:

«В случаях, когда респонденты находили текущую работу через кого-то другого, я спрашивал: “Как вы познакомились с этим человеком?” Хотя ответы были несопоставимы, их можно распределить по двум категориям: 1) человек, рассказавший о вакансии, был родственником, другом семьи или социальным знакомым — такие контакты я буду называть семейно-социальными; 2) человек, рассказавший о вакансии, был тем, с кем респондент познакомился по работе. <…> Примерно 31% из тех, кто нашел работу через знакомого, ответили, что контакт был семейно-социальным, а 69% — что это был контакт по работе. <…> При этом около 90% респондентов последней группы отметили, что никогда не встречались с этим человеком вне контекста работы».

Так родилась знаменитая концепция Грановеттера, а в 1973 году увидела свет его работа «Сила слабых связей», с которой он вошел в историю социологии. Грановеттер доказал, что гармоничный нетворк — это правильная пропорция сильных и слабых связей.

Как я уже говорил выше, наши сильные связи дают нам уверенность в завтрашнем дне, дарят тепло и заботу, являются опорой и поддержкой. К ним можно обращаться за советом и помощью при решении любой проблемы. И мы такой возможностью не пренебрегаем. Например, когда нам нужна новая работа, мы рассказываем об этом друзьям и семье. А затем — зачастую полностью игнорируя наши слабые связи — начинаем устанавливать новые контакты, общаясь с агентствами по трудоустройству или прорабатывая объявления о вакансиях «вхолодную».

Находясь в поиске работы, мы обращаемся к близким людям по понятной причине — нам с ними комфортно, они поймут нас и помогут. Или хотя бы утешат. Но дело в том, что за комфорт общения с сильными связями приходится «платить»: мы получаем здесь теплоту, заботу и поддержку, но со временем количество новой информации, которое приходит к нам от наших близких, существенно сокращается. Виной тому явление, которое социологи называют социальной кластеризацией.

Социальный кластер — это такая группа людей, связи внутри которой сильнее и интенсивнее, чем за ее пределами.

Например, сообщество выпускников бизнес-школы «Сколково», в которое я вхожу как выпускник программы Executive MBA, формируется по принципу обучения человека в определенной группе определенной образовательной программы. Я учился в группе EMBA-8 и, очевидно, за все время обучения гораздо интенсивнее общался со своими 33 одногруппниками, чем с выпускниками других групп программы EMBA, не говоря уже о выпускниках всех других программ бизнес-школы. Таким образом, группу, в которой я учился, вполне можно назвать маленьким социальным кластером, входящим в большой кластер всех выпускников Сколково.

Социальные кластеры — едва ли не самый изученный социологами феномен. Человеческое общество имеет очень сильную тенденцию к кластеризации, то есть к интенсивному обмену информацией и ресурсами внутри определенной, иногда даже закрытой группы людей.

Виной тому так называемая гемофильность (homophily) — склонность индивидов формировать окружение из себе подобных. Вспомните русскую пословицу «рыбак рыбака видит издалека» или английскую birds of a feather flock together. Феномен гемофильности был изучен в ходе множества исследований, которые показали, что человеческое общество кластеризуется по таким критериям, как возраст, гендер, социальный класс, профессиональная или отраслевая принадлежность, место проживания, сексуальная ориентация, родственные связи, хобби и т. д.

Гемофильность и вытекающая из нее кластеризация — это отголоски инстинктов выживания и самосохранения. С древнейших времен люди объединялись в сообщества себе подобных, потому что один в поле не воин, а вместе мы — сила. Нормы поведения, общественные рамки, особенности мышления и ценности и, конечно, язык — все это продукт взаимодействия людей внутри социальных кластеров.

Вы можете спросить: «Какое отношение вся эта теория про кластеры и гемофильность имеет ко мне, к моей жизни, работе, бизнесу и друзьям?» Самое прямое!

Обсуждая отношения, как правило, романтические, мы привыкли говорить, что противоположности притягиваются. Мол, понятно, почему он и она «спелись» — они такие разные и им интересно друг с другом. Тем не менее люди склонны окружать себя теми, кто похож на них, это доказали еще в 1954 году американские социологи Пол Лазарсфельд (Paul Lazarsfeld) и Роберт Мертон (Robert Merton).

Дэвид Буркус в книге Friend of a Friend пишет о гемофильности так:

«Теория гемофильности предсказывает, что мы формируем сильные связи с теми, кто похож на нас. Она настаивает на том, что со временем окружение человека будет становиться все более сегрегированным и кластеризованным. И этот эффект задокументирован большим количеством исследований. Социологи наблюдают этот эффект повсеместно — как во взаимоотношениях семейных пар и коллег по работе, так и в том, как выстраивается общение с дальними знакомыми, и даже в том, как формируются политические предпочтения».

Сильный нетворк — это такой нетворк, в котором есть разнообразие! В этом смысле для развития мы должны научиться сопротивляться гемофильности и устанавливать связи с теми, кто не похож на нас. И именно в этом слабые связи могут оказаться столь полезными!

В науке о сетях есть такое понятие, как транзитивность (transitivity). Этот модный социологический термин определяет степень вероятности, с которой два человека, имеющие общего знакомого, познакомятся и друг с другом. Все дело в том, что люди внутри кластеров сближаются. И со временем они не только разделяют общие интересы, но и начинают владеть общей информацией. То есть транзитивность внутри кластера очень высока. А раз так, то и информация в нем распространяется быстро.

Грубо говоря, если «мы с Тамарой ходим парой», то со временем я буду не только знать почти все про саму Тамару, но и — с высокой степенью вероятности — буду знать многих ее друзей и знакомых. Очевидно, что эта Тамара входит не только в наш с ней общий социальный кластер (например, работает со мной в одной компании), она общается и в других социальных группах: у нее есть родственники, она училась в другом вузе, приехала из другого города, имеет другие хобби и так далее. И чем сильнее будет моя связь с Тамарой, тем больше вероятность того, что она познакомит меня с новыми для меня людьми. А это значит, что с ее помощью я смогу завести связи в новых социальных кластерах и получить доступ к новой информации и возможностям, доселе мне недоступным.

Иными словами, эффект кластеризации приводит к тому, что информация, известная одному человеку, уже известна в этом кластере всем. И чем сильнее наша связь с человеком, тем больше мы будем знать и про него самого, и про его связи, но тем меньше новой информации будем через него получать.

Слабые связи же, напротив, обеспечиваются людьми, вхожими в другие социальные группы — те, в которые мы не включены. И именно поэтому люди из других кластеров дают нам доступ к новой информации и новым возможностям. А это означает следующее: несмотря на то что наше близкое окружение сильнее мотивировано на то, чтобы нам помочь, для решения определенных задач слабые связи более ценны.

Но и здесь есть своя сложность: мы не всегда можем обратиться к людям из других кластеров с просьбой или за советом. Мы часто стесняемся начать разговор и не знаем, как привлечь внимание к своей проблеме. Мне постоянно приходится слышать от людей, которых я консультирую, такую фразу: «Да, мы с ним несколько раз встречались, он очень ресурсен и, вроде бы, у нас нормальный контакт, но как же я позвоню ему и попрошу совета? Он занятой человек, почему он должен тратить на меня время?»

Наша вежливость, или, если хотите, интеллигентность, — главное препятствие на пути эффективного использования слабых связей. Я не буду вдаваться в подробные рекомендации, что делать для их активации. Тем более что определенные коммуникационные приемы можно как почерпнуть из других книг, так и отработать с хорошим бизнес-тренером или психологом. Скажу лишь одно: даже если вы встречались с человеком всего пару раз, но при общении не уловили никаких негативных сигналов с его стороны, то, скорее всего, этот человек будет готов ответить на ваш звонок. А если в конце разговора вы предложите ему в ответ конкретную помощь или просто скажете, что благодарны и он всегда может на вас рассчитывать, то с высокой долей вероятности вы не только получите интересующую вас информацию или дельный совет, но и укрепите отношения с этим человеком.

В качестве аргумента в пользу того, что стеснительность стоит преодолевать, приведу слова австрийского писателя Стефана Цвейга из его романа «Нетерпение сердца»:

«Стеснительность в любой ее форме мешает быть самим собой. В полной мере человек раскрывается лишь тогда, когда чувствует себя непринужденно».

Из личного опыта скажу, что если вы сможете перебороть стеснительность, присущую людям нашей культуры, то раскроете огромный потенциал ваших слабых связей.

Подробнее о книге «Сила окружения. Network-science для бизнеса и дружбы» читайте в базе «Идеономики».

Я помню свое первое дерево из детства – ясень на заднем дворе. Играя в прятки, я прижималась к нему, чтобы сосчитать до 10. И сидела под ним, когда чувствовала усталость. В его ветвях отец построил мне домик, чтобы я могла осматривать свои владения. А еще ясень насыпал горы осенних листьев, куда можно было прыгать – забава первых холодных дней.

Детей часто поощряют устанавливать прочные связи с деревьями. В книге Джилл Неймарк «Дерево для объятий» (2015) растущему на утесе деревцу, корни которого повредил шторм, помогает маленький мальчик. Он приносит землю и цветы, приводит людей, которые любуются деревом. Это взаимная дружба, основанная на том, чем мальчик и дерево могут друг с другом поделиться.

Эта привязанность к отдельным деревьям не покидает нас и тогда, когда мы становимся взрослыми – она просто принимает другую форму. Деревья привязывают нас к определенному месту, как их самих привязывают корни. Моя мама помнит манговое дерево, росшее на заднем дворе в их доме в Суринаме, и то, как в её семье ели так много манго, что в итоге заболевали. Это манговое дерево является символом дома ее детства, хотя большую часть своей взрослой жизни она прожила вдали от Суринама. Дерево моего детства привязывает меня к дому, который больше не принадлежит нашей семье. Даже если нынешний владелец срубил его, у меня осталось много теплых воспоминаний.

Деревья живут долго, и поэтому мы сажаем их, чтобы отметить особенные события – рождение, смерть, свадьбу. Сажаем их, чтобы оградить себя от посторонних глаз – так пихта Дугласа, росшая на моем дворе около забора, защищала от любопытства соседей. Сажаем их, чтобы обозначить свои права на землю или восстановить то, что было вырублено до нас. У нас во дворе таких деревьев несколько. Грецкий орех, который мы посадили взамен срубленного кедра. Вишневое дерево, цветение которого символизирует начало весны и нового садового сезона. Гималайский кедр, посаженный на первую годовщину свадьбы, которую здесь же и сыграли. Со времени переезда посадили более 20 деревьев, восстанавливая то, что было утрачено из-за беспорядочной расчистки земли прежними владельцами.

Долговечность деревьев резко контрастирует с нашей достаточно короткой жизнью. Взять, к примеру, Мафусаила – щетинистую сосну из Калифорнии, которой уже 4850 лет и которая является старейшим живым деревом в Северной Америке, свидетелем нескольких периодов потепления и похолодания климата. Или хибаку-юмоку – деревья, пережившие атомную бомбардировку Хиросимы в августе 1945 года и растущие до сих пор. У этих деревьев мы можем учиться жизнестойкости: как выжить, как приспособиться к изменениям, как быть гибкими, когда окружающие условия не так хороши, как хотелось бы.

Долговечность деревьев может быть и результатом их взаимоотношений с людьми. Например, на западном побережье Канады жизнь племен хайда, тлинкитов, цимшианов, нуу-ча-нултов (нутка) сильно зависит от канадского красного кедра, растущего вдоль тихоокеанского побережья в умеренных широтах. Но для своих нужд они не всегда рубят деревья, а вместо того собирают для изготовления накидок, шляп и корзин древесное волокно, могут собирать ветки, сохраняя деревья живыми. Но за века эти племена научились культивировать и сохранять деревья не только для их использования в будущем, но и ради самих деревьев.

Не все деревья оказываются настолько жизнестойкими. В 1950-х годах практически во всей Северной Америке исчезли каштаны – их поразила каштановая гниль. Позднее почти исчезли ясени, которых уничтожил изумрудный жук-древоточец. Горные сосновые жуки, превратившиеся в западной Канаде в эпидемию, истребили массивы горных и таежных лесов. Я стояла в сосновом лесу, убитом жуками, и поражалась тому, как изменились кроны деревьев, как обнажили небо над собой. Потом десятилетиями эти мертвые деревья, если до них не успеют добраться лесные пожары или лесозаготовки, будут разлагаться и падать.

Деревья гибнут и тогда, когда их вырубают в промышленных масштабах, не заботясь о биоразнообразии, выбросах углерода или климатическом кризисе. В этом случае деревья рассматривают не как что-то отдельное и индивидуальное, а только как безликие объемы годного к продаже товара. Здесь, в Британской Колумбии, местные власти были жестко раскритикованы за продолжающуюся вырубку многовековых деревьев, которых осталось очень мало при том, что они потребляют очень много углерода. Сотни протестующих были арестованы за то, что сидели на ветвях или блокировали лесовозам дороги, пытаясь спасти оставшиеся деревья. Представления о деревьях как о ресурсе, а не отдельных организмах, имеющих право на существование, опасны не только для деревьев, они опасны для людей и человечества в целом.

Деревья могут быть естественным объектом для медитации. Сосредоточив внимание на отдельном дереве, мы можем переключиться с того, чего хотим и в чем нуждаемся как люди, на осознание того, чего хотят и в чем нуждаются деревья. На архипелаге Хайда-Гуай (острова Королевы Шарлотты), у западного побережья Канады, объектом почитания у живущего здесь народа хайда является золотая ель Киидкьяас, что на местном наречии означает «древнее дерево». Сосредоточение внимания на отдельных деревьях делает нас присутствующими в настоящем моменте (в отличие от рассеянного пролистывания информации в смартфонах) и напоминает нам, что деревья, как и люди, тоже имеют право на существование.

Почему нас тянет к отдельным деревьям? Возможно, потому что они могут быть понятны и подконтрольны нам. Как пишет Пол Кингснорт в книге «Исповедь выздоравливающего защитника окружающей среды» (2017), «мы живем мелочами: вещами, которые мы можем контролировать или испытывать лично». В детстве я могла контролировать свою маленькую вселенную, сосредоточенную вокруг того дерева на заднем дворе, и, став взрослой, могу контролировать, какие деревья высаживаю, восстанавливая на своем участке лес и создавая среду обитания для птиц и других животных.

Мы можем быть связаны и с деревьями, которые нам не очень нравятся. Когда я жила в Южной Альберте, у нас было два тополя, дававших много желтых липких почек и пускавших корни в садовые грядки. Собаки приносили тополиные липучки в дом на лапах, оставляя желтые следы на полу, а корни тополей крали влагу и питательные вещества у моих овощей. Но эти деревья также давали тень от палящего равнинного солнца.

Связь с одними деревьями может быть больше, чем с другими. Оглядитесь вокруг. Есть ли деревья, которые особенно интересны по форме и размеру? Те, которые будто приглашают прикоснуться к ним или постоять под их ветвями?

В прошлом году, во время пандемии, когда жизнь радикально изменилась, возможно, вы, перемещаясь по своему городу в маске и подальше от толпы, смогли завязать отношения с каким-нибудь деревом. Возможно, в обеденный перерыв получилось подружиться с деревом, под которым можно было сесть и поесть, наполниться спокойствием. Подумайте об этом дереве как о новом знакомом – посмотрите на его кору и листья, на его корни, змеящиеся по земле. Подумайте, как оно меняется в зависимости от времени года – лиственное оно или хвойное, одевается весной в новую листву или новую хвою? Прикоснитесь к нему, понюхайте, внимательно посмотрите на тех, кто его населяет: муравьев, божьих коровок, птиц. Узнайте, откуда оно взялось – было ли посажено городскими службами как обычное дерево в обычную лунку на обычном от других деревьев расстоянии? Прежде всего, побудьте с ним. Найдите время, чтобы посидеть или постоять рядом и увидеть его таким, какое оно есть. Вы слышите, как ветер шелестит в листве? Видите с земли верхушку дерева или оно слишком высокое и густое? Что оно роняет на землю – шишки, стручки, семена, листья? Поддерживая эти отношения, вы сделаете для себя много открытий. В конце концов, увидите дерево как неотъемлемую часть вашей жизни, как друга и даже как члена семьи.

Как бы и чем бы мы ни были связаны с деревьями, эта связь оказывается бесценной не только для нашего собственного благополучия, но и для деревьев тоже. Когда в 2006 году в Ванкувере сильный ураган повредил 41 гектар леса в парке Стэнли, местные жители были потрясены. Они пожертвовали средства на его восстановление и сами массово приняли участие в высадке саженцев, что в конечном итоге привело к появлению более 15000 новых деревьев и кустарников.

Деревья нуждаются в нас так же сильно, как и мы в них. Как писал в 1991 году ученый Стивен Дж. Гулд: «Мы не сможем выиграть битву за спасение видов и окружающей среды, если не установим между собой и природой эмоциональную связь, потому что мы не будем бороться за спасение того, что мы не любим».

Блайт Гроссберг в новой книге «I Left My Homework in the Hamptons: What I Learned Teaching the Children of the One Percent» говорит о современных подходах к воспитанию детей, а также о том, как можно сделать мир лучше и справедливее. Она сформулировала 5 ключевых моментов, изложенных в книге.

Дети слишком перегружены

Я говорю обо всех детях, а не только о том 1%, на котором сосредотачиваюсь в книге. В ней описаны ситуации немного более экстремальные: дети с Манхэттена и Бруклин-Хайтс, которые берут уроки сквоша в 5 утра до школы и после школы и даже путешествуют по стране или миру, чтобы поиграть в сквош. Но все дети, и особенно дети из среднего класса или выше, тоже оказываются перегружены всевозможными занятиями.

Сквош — один из тех видов спорта, который люди используют для поступления в конкурентоспособные университеты, поэтому ему уделяют такое огромное внимание. Но это лишь один из примеров того, как у детей нет времени заниматься тем, чем они хотят.

У детей нет времени, чтобы испытать состояние потока

Понятие «потока» популяризировано венгерско-американским исследователем и психологом Михаем Чиксентмихайи. Он обнаружил, что люди могут войти в состояние потока, и в этом состоянии они креативны и расслаблены. Частично состояние потока бессознательно — это то, что часто называют блужданием разума.

Общеизвестно, что важные идеи зачастую приходят в голову, когда мы бегаем, принимаем душ или поем. Это творческие мысли, открытия — именно в это время мы действительно растем и свободно ассоциируем что-то в своем сознании. Если дети находятся в состоянии стресса и их расписание перегружено, у них нет времени на такой поток, и они не смогут чувствовать себя полноценными в психологическом или интеллектуальном смысле. Мы многое теряем и вынуждаем терять их, перегружая расписание.

У состоятельных детей уникальный набор проблем

Исследования, проведенные, например, почетным профессором педагогического колледжа в Колумбии Сунией Лутар, показывают, что обеспеченные дети парадоксальным образом страдают от тех же проблем, что и дети, которым не хватает еды или безопасного жилья. Я ни в коем случае не утверждаю, что они живут так же, как дети на другом конце социально-экономической лестницы — но если мы хотим помочь всем детям, нужно признать, что богатые дети сталкиваются с собственными проблемами.

Так, в числе проблем состоятельных детей злоупотребление психоактивными веществами, эмоциональные проблемы, такие как беспокойство и депрессия, и чувство никчемности, которое возникает из-за мыслей, что они ничего из себя не представляют, что родители сделали все за них. Но достаток сам по себе признается Фондом Роберта Вуда Джонсона фактором риска для молодежи. Лутар постаралась разобраться, почему так происходит, и обнаружила, что родители в богатых слоях общества зациклены на достижениях и не дают детям той эмоциональной связи, которая им нужна.

Все родители похожи независимо от социального статуса

В книге я рассказываю о своем опыте воспитания сына с аутизмом. Я понимаю, что у родителей есть общие черты, независимо от их социально-экономической группы, и я думаю, что одна из них — страх. Страх, что завтра в мире сложится ситуация, где будет только один победитель: если один выигрывает, другой неизбежно проигрывает. Я думаю, всех родителей это беспокоит, особенно в мире, затронутом пандемией, а также в ситуации экологической, политической и экономической нестабильности. Нам нужно не бичевать себя за это, а просто признать, что многие решения относительно детей мотивированы этим страхом.

Что можно сделать в этой ситуации

Я думаю, что есть шаги, которые можно предпринять, особенно в отношении детей, с которыми я работаю — которые посещают частные или очень хорошие государственные школы. Один из ключевых моментов — им нужна возможность общаться с людьми из других социальных групп. Поскольку частные школы стоят весьма дорого, они доступны, как правило, только самой верхушке, за исключением некоторых детей, получивших стипендии. Эта ситуация лишает детей возможности познакомиться с другим образом жизни. А дети на самом деле становятся лучше, когда узнают, как живут другие люди, помогают им — хотя, безусловно, это не должно быть улицей с односторонним движением.

В своей книге я рассказываю о детях из элитной школы в Нью-Йорке, которые ходили в ближайший центр по вопросам гражданства и объясняли людям из разных стран, что нужно, чтобы сдать экзамены на гражданство. В тот день дети были собой очень-очень довольны. Некоторые из них реализовали таланты, о которых даже не подозревали. Один парень, который был последним учеником в классе, понял, что он весьма талантливый учитель. Другая девушка, которая хотела бросить испанский, поняла, что говорит на нем настолько хорошо, что легко может общаться с носителями языка. (Они также многому научились, потому что не знали многих ответов в тестах на гражданство.)

Поэтому, как бы много элита ни предлагала в своих местных сообществах, эти сообщества многое предлагают им в ответ, и я думаю, что общество слишком расслоено. Если у людей, особенно у детей, есть возможность выйти за пределы школы и отправиться к простым людям, это замечательно. Это трудно сделать во время пандемии, но мы должны признавать и поощрять такие возможности.

Еще нужно посмотреть на «спортивно-производственный комплекс». Сегодня в жизни детей из среднего и высшего класса так много спорта, что он отнимает семейное время — время, когда можно почитать или заняться чем-то другим, например, просто расслабиться и потусоваться с друзьями. Я думаю, что можно заниматься видами спорта, которые не требуют такого уровня стресса. Конечно, есть дети, для которых спорт — это билет в лучшую жизнь. Но это не относится к детям, о которых я пишу в книге. И, хотя спорт очень ценен, нам необходимо избавиться от этой спортивной индустрии, которая приносит много денег людям, управляющим ею, и не представляет ценности для детей.

«Тот факт, что мы не можем надеяться детально описать доступным нам языком феноменологию марсиан или летучих мышей, не означает того, что они не испытывают сложных субъективных переживаний, сравнимых по богатству деталей с нашими ощущениями». Томас Нагель

Каково быть смартфоном? Во всех разговорах о будущем искусственного интеллекта этот вопрос замалчивается или, что еще хуже, считается решенным. Давнее предположение, отражение антропоморфного романтизма компьютерных ученых, писателей-фантастов и интернет-предпринимателей, заключается в том, что, когда у компьютера будет разум, у него будет и сознание, подобное нашему собственному. Мы, великие программисты, создадим машинное сознание по собственному образу и подобию.

Это предположение абсурдно, и не только потому, что источники и механизмы работы человеческого сознания до сих пор нам неизвестны и, следовательно, недоступны в качестве моделей для программистов и инженеров. Сознание переплетено с бытием, а бытие — с телом, а тело компьютера и (предположительно) бытие не имеют ничего общего с человеческим. Гораздо более разумно предположить, что сознание компьютера, если оно возникнет, будет полностью отличаться от сознания человека. Оно будет — если будет — настолько иным, что мы, вероятно, даже не сможем понять, что это и есть сознание.

Как заметил философ Томас Нагель в классической статье 1974 года «Каково быть летучей мышью?», мы, люди, не способны проникнуть в сознание любого другого живого существа. Мы не можем понять «субъективный характер» опыта других животных больше, чем они могут понять наш. Однако мы видим, что, за исключением, пожалуй, самых простых форм жизни, животное обладает сознанием — или, по крайней мере, бытием. Мы понимаем, что животное — это живое существо с разумом, чувствами и характером. Мы знаем, что эти животные что-то чувствуют, даже если не понимаем, что именно.

Мы понимаем это потому, что у нас общее генетическое наследие. Животные — продукты того же эволюционного процесса, что породил и нас, у них такая же основополагающая биология, тот же материальный субстрат, а значит они похожи на нас как физическими характеристиками, так и поведением. Учитывая это очевидное сходство, невозможно считать их чем-то иным, чем живыми существами.

С искусственным интеллектом у нас нет такого общего наследия или общей основы. Наше отношение к ИИ и его отношение к нам будет радикально отличаться. Столкнувшись с ИИ, мы не только не сможем проникнуть в его сознание или иным образом ощутить характер его существа, мы вообще не сможем распознать, что у него есть сознание или бытие. В нашем восприятии он останется неодушевленным предметом, который мы сконструировали.

Но вы можете спросить, разве его бытие не определяется созданием программы? В какой-то степени это может быть так — хотя кто может сказать, откуда взялось бытие? — но даже в этом случае программа не поможет понять характер компьютера. Вы не сможете узнать, что значит быть ИИ, исследуя единицы и нули его машинного кода, точно так же, как вы нельзя понять собственное бытие, изучив последовательности белков генетического кода. Сознательный компьютер, скорее всего, не будет знать о процедурах своего программного обеспечения — так же и мы не осознаем, как ДНК формирует тело, и не задумываемся о бесчисленных сигналах, которые каждое мгновение проходят через нервную систему. Интеллектуальный компьютер может выполнять всевозможные практические функции, в том числе принимать входные данные и выдавать результат, не осознавая, что он выполняет эти функции. Его бытие может лежать совершенно в другом месте.

Тест Тьюринга во всех его вариациях также бесполезен для идентификации ИИ. Он просто проверяет способность машины симулировать сходство с человеком. Он не дает понимания сущности ИИ, которая, опять же, может быть полностью отделена от его способности заставить нас почувствовать, что он похож на нас. Тест Тьюринга говорит о наших собственных навыках, но ничего не говорит о характере искусственного существа.

Все это открывает еще одну возможность. Может быть, мы уже окружены ИИ, но понятия не имеем, что они существуют. Их сущность невидима для нас, как и наша для них. Мы оба — объекты, находящиеся в одном и том же месте, но как существа мы живем в разных вселенных. Наши смартфоны, возможно, прямо сейчас, по словам Нагеля, испытывают «впечатления, полностью сопоставимые по богатству деталей с нашими собственными».

Посмотрите на свой смартфон. Вы видите в нем простой инструмент для исполнения команд, и, возможно, именно так вас он воспринимает вас — как послушного, но в остальном ничем не примечательного робота, который время от времени подключает его к электрической розетке.

Проведя из-за COVID-19 более года на дистанционной работе, многие хотят, чтобы это положение сохранилось. Каждый второй из тех, кто работал удаленно, намерен уволиться, если его компания не позволит ему трудиться в том же режиме полный рабочий день. А недавний опрос, проведенный Owl Labs, показал, что 59% респондентов с большей вероятностью выберут работодателя, который предлагает дистанционную занятость, в отличие от того, кто этого не делает.

Если вы сейчас ищете возможность работать удаленно – там, где вы уже заняты, или на новом месте – стоит потратить время на то, чтобы подумать не только о самой возможности, но и о том, будет ли вам как сотруднику с дистанционной занятостью оказана поддержка. В конечном итоге нет смысла начинать работу и уходить через несколько месяцев из-за того, что никто не готов обеспечить вам средства для достижения успеха.

Ниже перечислено шесть признаков того, что работодатель не ценит сотрудников, занятых удаленно. Возможно, этот список поможет вам более внимательно выбирать вакансию с дистанционной работой.

1. У работодателя нет специальной программы адаптации для новых сотрудников, работающих удаленно

Если ваш потенциальный работодатель не нашел времени создать курс для сотрудников с дистанционной занятостью, чтобы научить их пользоваться технологиями и принятыми в команде практиками общения, он, вероятно, не тратил много времени на осмысление особенностей дистанционной занятости. Это сигнализирует об отсутствии инвестиций и, возможно, об отсутствии поддержки.

2. Работодатель не проводит совместных мероприятий, в которых участвуют сотрудники с офисной и дистанционной занятостью

Если у вашего потенциального работодателя нет регулярных мероприятий, которые дают возможность сотрудникам, работающим в офисе и удаленно, знакомиться друг с другом, он не прилагают усилий, чтобы те, кто работает удаленно, чувствовали себя частью команды. Одиночество и невидимость – два часто упоминаемых недостатка дистанционной работы, но эти проблемы довольно легко преодолеть усилиями работодателей. Ищите активную компанию вместо той, что не тратит время на то, чтобы команда чувствовала себя командой.

3. У работодателя нет специальных процедур для встреч и одновременной работы сотрудников, занятых в офисе и удаленно

Если ваша команда состоит из сотрудников, работающих в офисе и удаленно, и у вас нет стандартов, обеспечивающих возможность всем быть включенными и услышанными, ваш работодатель не инвестирует в сотрудников, занятых удаленно. Работодатели, которые заботятся об их поддержке, следят за тем, чтобы в конференц-залах использовалось необходимое оборудование, а начальники отделов знали, как создать подходящее пространство, и постоянно контролировали соблюдение этих стандартов.

5. Сотрудники с удаленной занятостью не играют в компании заметных ролей

Если работодатель называет себя «дистанционно ориентированным», но у него нет руководителей среднего звена, работающих удаленно, стоит спросить почему. Если дистанционная работа предназначена для позиций, где нет возможностей для карьерного роста, вероятно, это не лучшее место для инвестирования вашего времени.

6. Высшее руководство открыто поддерживает негативные мнения о сотрудниках, работающих удаленно

Если топ-менеджмент фирмы-работодателя делает смелые заявления о негативных качествах сотрудников, работающих удаленно, то становится понятно, каково их реальное положение. Если на верхнем уровне говорится о том, что сотрудники, занятые удаленно, не представляют ценности, то и на других уровнях компании будет такое же отношение. Обезьянка видит – обезьянка делает.

До появления радио, телевидения и интернета вы, вероятно, выписывали газеты, чтобы узнавать, что происходит в окружающем мире. Не выписывали? Что ж, это тоже нормально. Жизнь тогда вообще была проще, спокойнее и приятнее. Вы могли проснуться лишь после того, как несколько раз нажали кнопку «отложить» на будильнике, протереть сонные глаза, приготовить завтрак, поехать на работу, вернуться домой и насладиться вечером — и все это без назойливых прямоугольников перед глазами. Вы могли переключаться между задачами с большей легкостью и спокойствием, и все ваши дела сопровождала умиротворенная продуктивность. Вы были полны энергии. Конечно, сталкиваться со стрессом приходилось и тогда, но поводов для беспокойства было куда меньше. И меньше внимания уделялось событиям, которые не оказывали прямого влияния на вашу жизнь.

Но время не стоит на месте, и «сфера озабоченности» стала шире. Я называю это масштабом событий и проблем, на которые мы регулярно обращаем внимание.

Со временем на эту проблемную область повлиял технический прогресс. После газет основным способом привлечения внимания стало радио. После радио появилось эфирное телевидение — о, сладкое, чудесное эфирное телевидение! — которое породило вечерние новости и расчистило путь для круглосуточных кабельных новостных каналов.

Эти новые средства массовой информации были развлекательными и информационными. И, что очень важно в контексте этой статьи, они давали возможность в любой момент узнать о событиях, происходящих где-то в окружающем мире. Большинство историй не влияли на нас напрямую, но это не имело значения: благодаря новостям весь мир был как на ладони, а мы ощущали, что вписываемся в общую картину. Мы также узнавали о жизни других людей и о том, через что им пришлось пройти.

Вы уже знаете, что произошло дальше: вслед за радио и телевидением появился интернет, который еще больше расширил область наших интересов. Потреблять новости стало проще, чем когда-либо, и гораздо быстрее. Мы больше не привязаны к расписанию новостей на радио и телевидении, можем просматривать бесчисленное множество сюжетов одновременно и впитывать знания так, словно завтра вовсе не наступит. Мы перескакиваем с одного на другое и постигаем мир при помощи фрагментарного внимания.

Область наших интересов увеличивается с каждым новым носителем информации. Это не хорошо и не плохо, но есть несколько факторов, которые вызывают беспокойство.

Первый относится к негативу. Люди, кто потребляют много новостей, быстро понимают, как и исследователи, что в медиа больше говорят о негативном, чем о позитивном. Негативные истории — каждая из которых создает соответствующую микродозу стресса — плавают на поверхности, потому что привлекают внимание. Негативные новости, естественно, кажутся более тревожными и важными и вызывают беспокойство. Но есть еще кое-что, о чем стоит переживать.

Интернет расширяет область наших интересов одним ключевым способом: он дает информацию о жизни людей, которых мы знаем (и тех, кого вроде как знаем). Мы, люди, чуткие социальные существа, и это подтверждается тем, сколько контента мы потребляем в интернете. Нам больше не нужно встречаться со старыми университетскими друзьями, чтобы обсудить, как у них дела — мы узнаем о каждом их повышении по службе и смене работы из LinkedIn, об основных вехах в жизни — из Instagram, а случайные мысли читаем в Twitter. Теперь мы не только слушаем на семейных встречах рассказы чокнутого кузена о теориях заговора, но и видим глупые мемы, которыми он делится на Facebook. Нам не нужно ждать собрания общины, чтобы услышать последнюю информацию о пандемии — сведения о количестве заболевших за день можно увидеть на сайте прямо в момент публикации.

Благодаря прогрессу и распространению технологий появляется все больше моментов, на которые мы обращаем внимание, изучаем и по поводу которых переживаем.

Наша сфера озабоченности никогда не была такой огромной.

Как я уже сказал, тот факт, что сфера озабоченности растет, сам по себе не плох, особенно если объект внимания оказывает прямое или косвенное влияние на вашу жизнь.

Чем больше у вас ответственности, тем больше ваша сфера озабоченности, и это нормально. Генеральный директор или политик из списка Fortune 500, вероятно, переживает по большему числу поводов, чем пенсионер, отдыхающий дома (по крайней мере, профессионально). У занятого родителя, вероятно, больше беспокойств, чем у холостяка (по крайней мере, персонально).

Оставив в стороне размеры сферы интересов, помните: когда мы обращаем внимание на информацию, которая напрямую не влияет на нашу жизнь, она все равно влияет на нас, даже в незначительной степени. Это приводит к циничности и истощению — двум ключевым атрибутам выгорания. Или добавляет ненужного хронического стресса и отвлекает до такой степени, что мы забываем все, за что мы должны быть благодарны. Это серьезный риск сегодня, когда мы проводим за экранами так много времени, как никогда раньше.

Важны события, которые прямо или косвенно влияют на нашу жизнь и на жизнь тех, кого мы любим. Но все то, что не касается нас, близких нам людей и сообщества в целом — особенно события, которые находятся вне нашего контроля — приносит больше проблем, чем пользы.

Помните о своей сфере озабоченности. Возможно, есть смысл ее уменьшить.