Метка: Будущее

Пандемия коронавируса затронула жизни огромного множества людей. Закрываются школы и офисы, крупные мероприятия отменены, а из-за задержек с тестированием невозможно точно сказать, сколько людей заражено. На фондовом рынке произошел самый крупный обвал за последние десятилетия, Сара Пэйлин исполняет песню «Baby Got Back», нарядившись медведем — кажется, что мир рушится. Так много всего происходит, так много неопределенности, что слишком легко попасть в ловушку — целыми днями читать новости да Twitter.

Если все эти новости вызывают у вас стресс, вы не одиноки. Множество людей делятся своими переживаниями в интернете — на reddit есть целый раздел, посвященный тому, как справиться с этими чувствами. Эксперты говорят, что перегрузка информацией о таких событиях, как вспышка коронавируса, может вызывать сильную тревогу, особенно если вы заперты в четырех стенах, и все что вам остается — бесконечно листать ленты Twitter и Facebook. Но можно предпринять некоторые шаги, чтобы уменьшить уровень стресса, сохраняя безопасность для себя и своей семьи. Они помогут не только пережить это трудное время, но и сохранить физическое здоровье и укрепить иммунную систему.

Почему коронавирус так пугает

«Все наше внимание сосредоточено на аспектах ситуации, связанных с угрозой, — говорит Итан Кросс, профессор психологии Мичиганского университета, где он руководит лабораторией по изучению эмоций и самоконтроля. — Мы сфокусированы на потенциальной угрозе.» Заголовки газет пестрят названиями мест, где ситуация в настоящее время сложнее всего, например, Италия. Органы здравоохранения предупреждают о том, что наше привычное поведение — собираться большими группами или обмениваться рукопожатиями — стало опасным. Чем больше тестов будет проводиться, тем больше будет число подтвержденных случаев COVID-19. Это неизбежно.

В глаза бросается то, что люди стараются себя обезопасить: в общественных местах стало гораздо меньше народа, а у магазинов длинные очереди желающих запастись продуктами. «Вероятно, поэтому усиливается представление, что это что-то опасное», — говорит Томас Родебо, клинический психолог, занимающийся тревожными расстройствами, и директор по клинической подготовке в Университете Вашингтона в Сент-Луисе. Некоторые меры предосторожности, может быть, кажутся чрезмерными, и они могут вызвать чувство, что все вокруг в панике. «Мы вынуждены уделять внимание тому, что делают другие люди», — добавляет он.

Еще сильнее ухудшает ситуацию то, что вы не можете ее контролировать, а это часто вызывает у людей беспокойство, говорит Ану Аснаани, клинический психолог из Университета Юты, специализирующаяся на расстройствах, связанных со страхом. Никто не знает, когда закончится пандемия, когда все вернется на круги своя, и это может привести к помутнению рассудка. «Контроль и уверенность с эволюционной точки зрения лежат в основе того, что помогло нашему виду выжить, — говорит она. — Когда есть некая неопределенность, мы принимаем меры предосторожности, чтобы убедиться, что нас не убьют или мы не умрем».

Может возникнуть ощущение, что все пытаются напугать вас, и в каком-то смысле так и есть. Люди хотят мотивировать окружающих на действия, которые обеспечат их безопасность, но в качестве побочного эффекта появляется сильное беспокойство, которое не приносит никакой пользы.

Как меньше тревожиться

Во-первых, если вы знаете, что вам не удается побороть тревогу, это самое подходящее время, чтобы обратиться к специалисту по психическому здоровью, даже если вы не можете встретиться с ним лично. «Многие психотерапевты проводят консультации по телефону или видеосвязи», — говорит Аснаани. Если вы уже работали с терапевтом или консультантом, даже если это было недавно, «подумайте о том, чтобы обратиться к нему снова».

По словам Кросса, переосмыслить вспышку коронавируса можно и самостоятельно — используя тактику, называемую временное дистанцирование. Она подразумевает концентрацию внимания на более длительных временных рамках. Например, представьте, что вы будете думать об этих событиях через год или даже через несколько лет. «Подобные инструменты, расширяющие перспективы, действительно могут ослаблять эмоции», — говорит он. Также можно попытаться представить эту вспышку в историческом контексте. «Мы как общество переживали подобные вещи раньше и успешно справлялись с ними». (Но не спешите сразу сравнивать коронавирус с «испанкой».)

Еще один шаг — ограничить объем потребляемой информации о вспышке коронавируса. Постарайтесь найти баланс и получать такое количество информации, которого достаточно, чтобы принимать жизненно важные решения, но не слишком много, чтобы вызвать стресс. Выберите несколько источников, которым можно доверять, подпишитесь на ежедневные рассылки заслуживающих доверия СМИ. (И, конечно, продолжайте читать Wired.) «Даже я, психолог, собираюсь заглядывать в новости один раз в день утром, — говорит Аснаани. — Что произошло сегодня и каковы рекомендации? Вот и все, и потом никакого COVID-19».

Иногда социальные сети могут быть полезны, но все же такие платформы, как Facebook и Twitter, заключают нас в пузыри фильтров, часто усиливают экстремальные настроения и служат плацдармом для дезинформации и теорий заговора. Если вам все труднее их читать, отложите телефон или отойдите от компьютера. (И если это невозможно, подумайте о том, чтобы установить приложение, которое ограничит время за экраном.)

Займитесь чем-то другим

Теперь, когда вы выключили телефон и отключили новости, самое время заняться снижением стресса. Можно попробовать медитацию, отмечает Родебо, но если у вас уже есть работающий метод избавления от страха, нет необходимости изобретать колесо. «Когда вас переполняют чувства, гораздо проще использовать стратегию выживания, которую вы много раз использовали, чем придумывать новую», — говорит он. Аснаани предлагает найти что-то, что ориентировано на будущее и доставляет удовольствие. У вас есть хорошая возможность сделать какие-то дела по дому, которые вы давно откладывали, и поднять тем самым настроение. Кроме того, можно что-нибудь приготовить или испечь, заняться физическими упражнениями, посмотреть видео на YouTube или сделать записи в дневнике.

Поскольку все больше людей остаются дома и принимают другие меры предосторожности, чтобы избежать распространения заболевания, такая изоляция сама по себе может стать источником стресса. Также его может вызвать беспокойство о семье и друзьях, особенно о тех, у кого более высокий риск серьезных заболеваний. Но люди могут многое сделать друг для друга, даже на расстоянии, и это может укрепить психическое здоровье каждого. «Подумайте, что полезного вы можете сделать для близких, чтобы заглушить в себе этот тревожный голос», — говорит Аснаани. Например, можно сделать фотоальбом для бабушки, сыграть в онлайн-игру с отцом или прочитать ту же книгу, что и тетя, и обсудить ее с ней.

Конечная цель в том, чтобы найти способ уменьшить стресс, при этом постоянно получая информацию, которая обеспечит безопасность для вас и вашей семьи. «Нужно понимать серьезность ситуации, — говорит Кросс. — Но не нужно при этом впадать в истерику. Можно просто быть в курсе общей картины дел».

Тревожный факт: автономный автомобиль, несущийся по шоссе и лавирующий по пробкам, меньше понимает, что может привести к аварии, чем ребенок, который только учится ходить.

Новый эксперимент показывает, насколько трудно даже самым лучшим системам искусственного интеллекта усвоить элементарную физику, а также определить причину и следствие. Он также предлагает подход к созданию систем искусственного интеллекта, которые могут определять причины происходящего.

Эксперимент был разработан, чтобы «выйти за рамки простого распознавания закономерностей, — говорит профессор MIT Джош Тененбаум, который работал над проектом вместе с исследователем из MIT Чуанг Ганом и аспирантом Гарварда Кексином Йи. — Крупные технологические компании хотели бы иметь системы, которые на это способны».

Глубокое обучение — самая популярная передовая методика искусственного интеллекта — в последние годы достигло ошеломляющих успехов и подпитывает восхищение потенциалом искусственного интеллекта. В числе этих успехов — возможность «скормить» нейронным сетям большое количество обучающих данных, после чего алгоритмы глубокого обучения могут эффектно находить в данных закономерности, в том числе распознавать изображения и голос. Но им не хватает других способностей, тривиальных для человека.

Чтобы продемонстрировать эти изъяны, Тененбаум и его коллеги создали своего рода интеллектуальный тест для систем искусственного интеллекта. В его ходе программе ИИ показывается простой виртуальный мир, наполненный несколькими движущимися объектами, вместе с вопросами и ответами о сцене и о том, что происходит. Вопросы и ответы помечаются так же, как сотни картинок с надписью «кошка», которые ИИ просматривает, учась распознавать кошек.

У систем, использующих передовое машинное обучение, оказалась большая слепая зона. На описательный вопрос вроде «Какого цвета этот объект?» ультрасовременный алгоритм ИИ ответит правильно в более чем 90% случаев. Но на более сложные вопросы, такие как «По какой причине мяч столкнулся с кубом?» или «Что произошло, если бы объекты не столкнулись?», та же самая система отвечает правильно только в 10% случаев.

Дэвид Кокс, директор лаборатории MIT-IBM Watson AI Lab, участвовавшей в работе, говорит, что понимание причинно-следственной связи принципиально важно для ИИ. «Мы, люди, способны рассуждать о причине и следствии, и нам нужны системы ИИ, которые могут делать то же самое».

Отсутствие этого понимания может иметь серьезные последствия. Промышленные роботы учатся лучше ощущать близлежащие объекты, чтобы брать или перемещать их. Но они не знают, что, если они что-то толкнут, это может упасть или сломаться. Для этого их нужно специально запрограммировать — но невозможно предсказать каждый возможный сценарий.

Однако, если бы робот мог рассуждать в логике причинно-следственных связей, он смог бы избежать проблем, на понимание которых он не был запрограммирован. То же самое относится к автономному автомобилю. Он мог бы инстинктивно знать, что, если грузовик свернет и ударится о препятствие, его груз может вывалиться на дорогу.

Осмысление причин было бы полезно практически для любой системы ИИ. Системы, обученные на медицинской информации, а не на трехмерных картинках, должны понимать причину заболевания и вероятный результат возможных вмешательств. Вопрос причинно-следственных связей вызывает растущий интерес у многих выдающихся деятелей ИИ. «Все это ведет к системам ИИ, которые могут не только учиться, но и рассуждать», — говорит Кокс.

Профессор Университета Карнеги-Меллона Кун Чжан считает тест, разработанный Тененбаумом, важным, поскольку он обеспечивает хороший способ измерения причинно-следственной связи, хотя и в очень ограниченных условиях. «Методы обучения причинно-следственным связям и репрезентации принесут большую пользу в разработке более универсальных систем ИИ», — говорит он.

Тененбаум и его коллеги не только выявили слабые места в существующих программах искусственного интеллекта, но и создали новый тип системы ИИ, способной понимать причину и следствие. Эта система показала более высокие результаты в их интеллектуальном тесте. Их подход сочетает в себе несколько техник искусственного интеллекта. Система использует глубокое обучение для распознавания объектов сцены. Результаты обучения передаются в программное обеспечение, которое строит трехмерную модель сцены и взаимодействия объектов друг с другом. Этот подход требует больше создаваемых вручную компонентов, чем многие алгоритмы машинного обучения, и Тененбаум предупреждает, что он хрупкий и плохо масштабируется. Но, похоже, что для продвижения ИИ вперед понадобится сочетание подходов — в сочетании с новыми идеями.

«Наш разум строит причинно-следственные модели и используют эти модели для ответа на произвольные запросы, но лучшие системы ИИ далеки от того, чтобы воспроизвести эти способности», — говорит доцент кафедры психологии и наук о данных Нью-Йоркского университета Бренден Лэйк.

Профессор Гарвардского университета Сэмюэль Гершман, который сотрудничал с Тененбаумом в других проектах, добавляет, что машина не сможет приблизиться к человеческому интеллекту без понимания причинно-следственных связей. Он указывает на хорошо известный медицинский факт: женщины реже умирают от чрезмерного употребления алкоголя, чем мужчины. «Система искусственного интеллекта, не понимая причинно-следственную связь, может сделать вывод, что способ снижения смертности заключается в проведении операций по смене пола для мужчин», — говорит он.

Более десяти лет назад редактор Wired Кевин Келли написал эссе под названием «1000 настоящих фанатов». В нем он высказал прогноз, что интернет позволит большому количеству людей — будь то художник, музыкант, писатель или предприниматель — зарабатывать на жизнь своими творениями. По его словам, вместо того, чтобы гоняться за широкой популярностью, создателям творческих продуктов нужно привлечь только скромный костяк «настоящих фанатов» — тех, кто будет «покупать все, что вы производите», — и получать $100 от каждого поклонника в год, то есть $100 тысяч годового дохода. При помощи интернета авторы могут избавиться от посредников, получать оплату напрямую от небольшой группы фанатов и жить комфортно.

Сегодня эта идея очевидна, как никогда ранее, но я предлагаю шагнуть еще дальше. Все больше людей монетизируют любимое дело. Глобальное внедрение таких социальных платформ, как Facebook и YouTube, расцвет модели влияния и появление новых инструментов для авторов сместили порог успеха. Я считаю, что сегодня достаточно собрать уже не тысячу, а только 100 настоящих фанатов, которые будут приносить по $1000 в год, а не по $100. Сегодня создатели могут эффективно зарабатывать больше денег на меньшем количестве фанатов.

Звучит сомнительно? Мы уже наблюдаем этот сдвиг, если посмотреть на платформы для авторов. На Patreon среднее первоначальное пожертвование за последние два года выросло на 22%. С 2017 года доля новых меценатов, которые платят более $100 в месяц, или $1200 в год, выросла на 21%. Число авторов, зарабатывающих более $1000 в месяц на платформе Podia, растет на 20% каждый месяц, а среднее число меценатов на одного создателя — на 10%. На Teachable средняя цена за предложение выросла примерно на 20% в годовом исчислении. В 2019 году около 500 создателей учебных курсов заработали более $100 тысяч, причем один курс в среднем стоил более $1000.

Такой подход создает основу для будущего экономики интересов: творческие работники могут сегментировать свою аудиторию и предлагать индивидуальные продукты и услуги по разным ценам. Вот как это работает: можно сформировать большую аудиторию на социальных платформах или при помощи имейл-рассылок. Затем часть этих пользователей могут стать постоянными клиентами и подписчиками. Затем можно убедить кого-то из них купить что-то более дорогое — например, дополнительный контент, эксклюзивный доступ или непосредственное общение с автором.

Эта стратегия тесно связана с концепцией «китов»: 80% доходов игровых компаний приносит от 1 до 2% пользователей (хотя эта модель постепенно меняется). Проще говоря, если вы можете убедить небольшое количество увлеченных людей платить больше, то у вас может быть и более широкая аудитория, которая платит меньше. Сегментируя клиентскую базу и предлагая большую ценность настоящим фанатам — по более высокой цене, — авторы могут зарабатывать на жизнь, не имея огромной аудитории.

Если посмотреть на приведенные выше примеры, это не просто гипотеза. Один из авторов на Teachable, который учит художников продавать свое искусство, заработал в прошлом году $110 тысяч. У него было всего 76 студентов, в среднем его курс стоил $1437. Другой автор, рассказывающий о физиотерапии, заработал $141 тысяч, имея всего 61 студента, при средней цене в $2314 за курс. На Podia средний доход пользователей также увеличивается. Авторы, которые начинали, продавая на платформе только курсы, теперь могут еще больше монетизировать свою аудиторию, используя загрузки и подписки. Модель «100 настоящих фанатов» — необычный способ зарабатывать на жизнь, но он становится все более возможным.

Как заполучить этих дорогих суперфанатов?

Есть существенная разница между монетизацией при помощи модели «1000 настоящих фанатов» (по $100 в год) и «100 настоящих фанатов» (по $1000 в год). Рядовой фанат может приносить автору $100 в год путем патронажа или пожертвований, но чтобы получить $1000, нужно представить совершенно иной продукт. Эти фанаты ожидают от продукта значимой ценности и смысла.

Мы говорим о переходе от традиционной модели пожертвования, в которой пользователи платят, чтобы наградить автора, к модели ценности, в которой пользователи готовы платить больше за то, что приносит награду им самим. То, что традиционно называлось «самосовершенствование», теперь существует под эгидой «благополучия». Люди готовы платить больше за эксклюзивные, полезные услуги, независимо от того, связаны ли они со здоровьем, финансами, образованием или работой. В офлайновом мире люди часто нанимают экспертов (например, дизайнеров интерьеров, организационных консультантов, тренеров по публичным выступлениям, преподавателей SAT) и готовы дорого платить за измеримые улучшения и результаты. Теперь это мышление проникает и в цифровую жизнь.

Это соотносится с концепцией внутренней мотивации Дэниела Пинка: мы движимы автономией (стремление направлять свою жизнь), мастерством (стремление стать лучше в чем-то важном) и целью (стремление работать во имя чего-то большего, чем мы сами).

Независимо от терминологии, продукты и услуги этой категории решают первоочередные задачи потребителей. Авторы, действующие по модели «100 настоящих фанатов», признают и монетизируют стремление к улучшению и трансформации. А более совершенные технологии, такие как платформы видеокурсов и улучшенные прямые видеоэфиры, позволяют получать более богатый и высококачественный контент, чем это было возможно десять лет назад.

Есть масса примеров услуг премиум-подписки, по которым потребители платят высокую цену — будь то $200 в месяц за членство в Equinox, $159 в месяц за Rent the Runway Unlimited или $250 в месяц за Purple Carrot.

Эта тенденция параллельна миру SaaS, где платные версии бесплатного программного обеспечения предназначены для продвинутых пользователей или потребителей. Несмотря на существование бесплатных версий этих продуктов, опытные пользователи выбирают платную версию для повышения эффективности и удобства работы. Сравните, например, множество бесплатных видеоуроков на YouTube с платной образовательной платформой, такой как MasterClass ($90 за курс) или Juni Learning ($250 в месяц за курс по программированию для детей). Хотя YouTube предлагает огромное количество высококачественного бесплатного контента, навигация и персонализация там не слишком удобна. Новые платные платформы для авторов — это не просто развлечение или удовольствие, а полноценное решение для достижения желаемого пользователем результата, включая учебную программу, подотчетность и сообщество.

Страх упущенных возможностей, или FОMO (fear of missing out), обычно описывается как тревожное чувство, которое возникает, когда вы думаете, что другие люди могут хорошо провести время без вас. Чрезмерный FОMO тесно связан с симптомами поведенческой зависимости. Он часто приводит к нежелательному поведению, такому как постоянное чтение социальных сетей — даже в неподходящих обстоятельствах, например, за рулем, — и чрезмерной озабоченности реакцией на посты и сообщения.

Наше новое исследование выявило основные триггеры этого психологического феномена, контексты, в которых он возникает, и типы страхов, которые вызывает. Мы также предложили новые функции для социальных сетей, которые могли бы минимизировать эту самую современную форму социального беспокойства.

Люди — существа социальные по своей сути. Наша идентичность, убеждения и поведение основаны на взаимодействии с другими людьми, от хороших знакомых до прохожих на улице, с которыми мы на мгновенье пересеклись взглядами. У предыдущих поколений, возможно, были периоды передышек от социального мира. Но с появлением социальных сетей и смартфонов социальная информация доступна как никогда раньше.

Несмотря на пословицу, что в интернете ничего никогда не исчезает, социальная информация может устареть и со временем стать менее значимой. Например, групповые чаты, прямые трансляции и личные сообщения, ожидающие немедленного ответа. Когда люди не успевают идти в ногу со всеми этими сообщениями и потоками, FОMO поднимает свою жуткую голову.

Категории FОMO

В нашем исследовании мы рассмотрели ситуации и контексты, в которых запускается FОMO, и какие страхи встречаются.

FОMO как единичная концепция — это упрощение. Считается, что FОMO возникает из-за невозможности выйти в интернет (потеря сигнала или разряженная батарея), но мы обнаружили, что страх часто возникает, когда люди онлайн. Например, когда у людей есть несколько устройств и учетных записей социальных сетей, но мало времени или нет желания просмотреть их все, у них может возникнуть страх пропустить важные сообщения и события.

FОMO также случается, если люди разочарованы тем, что другой человек не отвечает на сообщение, хотя он его получил и прочитал. Они могут бояться, что повели себя неправильно в предшествующей беседе и упустили шанс проявить сочувствие. В дополнение к этому мы обнаружили ряд дополнительных страхов, таких как:

• страх упустить возможность стать популярнее. Это происходит, если кто-то опаздывает с ответом и с выражением сочувствия, когда это необходимо;
• страх пропустить ценную информацию;
• страх быть исключенным из социальных групп из-за недостаточного участия;
• страх спровоцировать негативные реакции.

FОMO ассоциируется со стрессом и беспокойством, а также с тем, как мы относимся друг к другу в сети и каковы наши ожидания. Вот почему многие считают социальные сети в их нынешнем виде антисоциальными инструментами, нацеленными главным образом на привлечение внимания людей, а не на здоровое общение.

Также существуют вопросы, как влияют технологии на нарушение благополучия людей и почему ограничены инструменты и функции, которые помогают регулировать и формировать социальное присутствие и идентичность в интернете. Инициатива Google Digital Wellbeing — это пример усилий в этом направлении. Приложение показывает ежедневные отчеты о том, как часто вы используете приложения, сколько уведомлений получаете, как часто проверяете телефон и снимаете блокировку экрана.

Оценивая социальные сети, мы отметили, как особенности дизайна могут запускать FОMO у пользователей. Например, основная функция отображения количества лайков поста может спровоцировать страх того, что пользователь упускает индикаторы социального одобрения — а это, в свою очередь, связано с эмоциональным благополучием.

Другие функции, например, двойная галочка в сообщениях WhatsApp, могут создавать озабоченность социальными отношениями. FОMO может появиться, когда пользователь задается вопросом, почему друзья не отвечают, несмотря на то, что прочитали сообщение.

По данным социально-психологических исследований, люди часто ошибочно интерпретируют поведение других людей. Например, человек может посчитать себя отвергнутым, если его сообщение осталось «непрочитанным» или не получило ответа, а получатель на самом деле мог просто остаться без связи или пойти на собрание.

Дизайнерские решения

Технологии могут как усилить существующие проблемы, так и послужить положительным изменениям. Из бесед с людьми, которые испытывают FОMO, мы определили ряд возможных дизайнерских решений:

• Настроить списки приоритетов таким образом, чтобы человек получал сообщения и уведомления только о важных событиях и темах и от выбранных источников, групп и контактов, которые ему небезразличны.
• Сделать легкой фильтрацию, запись и повторение события, чтобы человек мог вернуться в социальные сети в любое время, не упуская при этом временно доступную информацию и в то же время не перегружаясь уведомлениями, контентом и взаимодействиями.
• Предоставить людям возможность формировать собственный протокол социального взаимодействия. Например, аналогично настройке параметров конфиденциальности, пользователи могут указать, что они не всегда отвечают на комментарии, и в сети бывают эпизодически, поэтому другим не стоит ждать, что они будут вовлечены во взаимодействие постоянно.

Есть две теории:

1. Экономический рост — это путь к процветанию, и поэтому компании и экономики должны сделать рост своей основной целью.
2. Одержимость экономическим ростом — это рак для общества, который пожирает нашу планету и природные ресурсы и делает Землю непригодной для жизни человека.

Какой взгляд верен? Первый или второй? Или оба?

Это сложный вопрос, но мы должны найти на него ответ, учитывая, какие сложные экзистенциальные проблемы есть в мире — изменение климата, неравенство и нехватка ресурсов.

Рассмотрим сначала положительный аспект роста. Несомненно, экономический подъем повысил благосостояние человечества. Замечательная книга «Фактологичность» Ханса Рослинга, чье выступление на конференции TED о статистике очень популярно, показывает, насколько мы продвинулись в сокращении человеческих невзгод. Рослинг отмечает, что в 1997 году 42% людей в Индии и Китае жили в условиях крайней, душераздирающей бедности (их доход был менее $2 в день). Всего за 20 лет Индия сократила эту долю до 12%, а Китай — до 0,7%.

Около 750 млн человек вышли из крайней нищеты — величайшее улучшение человеческого благосостояния в истории, которое стало возможным благодаря быстрому экономическому росту. И теперь, когда около 1 млрд человек все еще находятся на нижней ступени, а еще 2–3 млрд выживают чуть выше этого уровня (менее $8 в день), нам нужен еще больший рост. Больше энергии, больше разнообразных материалов, больше химикатов, больше еды, больше, больше, больше.

Но проблема в том, что наша экономика не может использовать ресурсы или изрыгать углекислый газ в том темпе, который сегодня существует, если мы хотим сохранить планету пригодной для жизни. То, благодаря чему мы достигли нынешних благ, теперь убивает нас. То есть существует напряженность между ростом, за которым гонятся почти все экономики и компании — это почти аксиома для экономистов и политиков, — и возможностями планеты, от которых мы зависим.

Fortune начинает пересматривать успех

Я увидел это напряжение в номере журнала Fortune, что заставило меня снова задуматься обо всем этом. Fortune издавна представляет свои знаменитые списки самых крупных, самых быстрорастущих, самых инновационных, самых уважаемых компаний.

Но самый последний рейтинг был немного иным. Совместно с BCG журнал выпустил список Future 50, для создания которого они проверили 1000 мегакорпораций на «факторы, указывающие на потенциал для долгосрочного роста».

Казалось бы, посыл заключается в том, что успех означает рост. Но методология выбора 50 компаний подразумевала некоторую меру приверженности компаний к устойчивости. И Fortune закончил специальный выпуск длинной статьей о том, как Swiss Re, гигантская перестраховочная компания, пытается пережить быстрорастущие затраты на страхование мира от климатического кризиса.

Таким образом, даже самый знаменитый производитель корпоративных рейтингов, всегда ориентировавшийся на размеры, похоже, столкнулся с тем, что становится все труднее определять «успех» бизнеса через размер или расширение, когда привычный рост означает, что мы продолжаем идти в ногу с общей болью и опустошением. Кажется, мы все ближе к тому, чтобы задаться вопросом, а действительно ли «рост» — правильная цель для бизнеса. Или, может быть, если конкретизировать, реальный вопрос в том, какой рост мы должны искать и возносить в экономиках и компаниях.

Слава возобновляемым и восстановительным методам

Опять же, для 10 млрд человек глобальное процветание невозможно без расширения использования материалов и продуктов питания, с одной стороны, и относительно стабильного климата, с другой. Поэтому мы должны «расти» по-новому. Мы в целом понимаем, как должна выглядеть экономика в условиях, когда выбросы должны быть ограничены: возобновляемая энергия питает энергосистему, здания и транспорт; циклические системы существуют практически для каждого вида материалов, поэтому почти все сделано из возобновляемых или переработанных материалов и может использоваться повторно столько раз, сколько возможно; восстановительные практики, особенно в сельском хозяйстве, которые помогают компенсировать нанесенный ущерб; и большие экономические и человеческие системы, созданные для обеспечения справедливости и равенства возможностей. Иначе человечество лишится опоры.

Таким образом, в теории это примиряет непримиримое. Продуманные новые методы позволяют развивать правильные виды бизнеса — те, которые производят товары и услуги возобновляемыми, циклическими и восстановительными способами, и конечно, те, которые непосредственно создают чистую экономику.

Немногие лидеры позволяют себе затрагивать эти сложные проблемы и публично подвергать сомнению мудрость необузданного потребления. Эйлин Фишер, генеральный директор американской компании по производству одежды, которая носит ее имя, недавно сказала: «Может быть, нам не нужно продавать так много одежды». Или вспомните лайфстайл-бренд Patagonia. Компания долгое время была лидером в области устойчивого развития, учитывая ряд ее инициатив и действий по сокращению выбросов углекислого газа и использования материалов.

В 2011 году в «черную пятницу» компания запустила рекламу «Не покупай эту куртку», которая поощряла покупателей покупать только то, что им действительно нужно. Кроме того, компания обучает клиентов чинить одежду. По моему опыту общения с основателем Ивоном Шуинаром и другими лидерами Patagonia, эта антипотребительская позиция вполне реальна.

И все же продажи Patagonia выросли в четыре раза после того, как они попросили людей не покупать некоторые их товары.

Это звучит как противоречие, но я так не думаю. Мы хотим, чтобы лучшие компании добивались успеха — и быстро. Мы хотим, чтобы они задавали темп и показывали, как мыслить иначе. В случае Patagonia это работает. Компания больше не списывается со счетов. Это началось примерно десять лет назад, когда The Wall Street Journal написал: «Такие мегакорпорации, как Walmart, Levi Strauss и Nike, следуют примеру [Patagonia]».

Это хорошее начало, но что, если мегапроблемы, с которыми мы сталкиваемся, требуют еще более острых вопросов? Что, если компании перестанут считать прибыль основной целью? Самое время, ведь крупные компании как раз начинают сомневаться в том, что по всем вопросам приоритет должны иметь акционеры. Так что давайте ставить статус-кво под сомнение.

Что, если мы будем стремиться увеличить не прибыль, а качество продукции, качество обслуживания клиентов, вовлеченность и удовлетворенность сотрудников, связь людей с сообществом и наше общее благосостояние? Если компании хоть ненадолго оставят свою одержимость квартальными показателями и начнут использовать инновационные подходы в работе, большие изменения станут возможны. И поскольку лидеры будут использовать возобновляемую энергию и материалы, циклические модели, а также регенерирующее мышление и соответствующие подходы, прибыль не заставит себя ждать.

Одним словом, мегапроблемы, с которыми мы сталкиваемся, теперь заставляют нас идти другим путем, так как мы сталкиваемся с ограниченными возможностями планеты. И ведущие компании, внедряющие новые стратегии, все равно будут прибыльными.

Счастливее или печальнее сегодняшние популярные песни, чем 50 лет назад? Теперь, когда у нас есть доступ к большим данным, которые достаточно просто обработать, мы можем дать точные и содержательные ответы на подобные вопросы. Очевидный способ измерить эмоциональное содержание текста — просто подсчитать, сколько в нем слов, означающих различные эмоции. Сколько раз используются слова с негативными эмоциями — «боль», «ненависть» или «печаль»? Сколько слов, связанных с положительными эмоциями — «любовь», «радость» или «счастье»? Как бы просто это ни звучало, этот метод работает довольно хорошо при определенных условиях (например, чем длиннее текст, тем лучше можно оценить его настроение). Это одна из методик для так называемого «анализа настроений». Анализ настроений часто применяется к сообщениям в социальных сетях или современным политическим сообщениям, но также может быть использован в более длительных временных рамках, например, для изучения газетных статей за несколько десятков лет или литературных произведений в заданном столетии.

Этот же метод можно использовать при работе с текстами песен. Для нашего анализа мы использовали два набора данных. Один из них содержал песни из чартов Billboard Hot 100. Это песни, которые достигли большого успеха, по крайней мере, в Соединенных Штатах, от Satisfaction «Роллинг Стоунз» (1965 год — первый год, который мы рассматривали) до Uptown Funk Марка Ронсона (2015 год, последний год нашего исследования). Второй набор данных был основан на текстах, опубликованных на сайте Musixmatch. Благодаря этому набору данных мы смогли проанализировать тексты более 150 тысяч англоязычных песен со всего мира — довольно широкая и разнообразная выборка. И здесь мы обнаружили те же тенденции, что и в наборе данных Billboard, поэтому мы уверены, что результаты касаются не только хитов.

Популярные песни на английском языке стали более негативными. Использование слов, связанных с негативными эмоциями, увеличилось более чем на треть. Взять набор данных Billboard. Предположим, в среднем в песне бывает около 300 слов, а значит, каждый год в текстах 100 хитов набирается 30 тысяч слов. В 1965 году около 450 из этих слов были связаны с отрицательными эмоциями, а в 2015 году — уже больше 700. А количество слов, связанных с положительными эмоциями, уменьшилось. В песнях 1965 года было более 1750 слов с положительными эмоциями, а в 2015 году — около 1150. Обратите внимание, что в абсолютном выражении слов, связанных с положительными эмоциями, всегда больше, чем слов с отрицательными. Это универсальная особенность человеческого языка, также известная как принцип Поллианны (по имени безупречно оптимистичной главной героини одноименного романа), и вряд ли стоит ожидать, что это изменится: что важно, так это движение трендов.

Эффект виден, даже если посмотреть на отдельные слова: например, использование слова «любовь» сократилось практически вдвое за 50 лет, примерно с 400 до 200 случаев. И напротив, слово «ненависть», которое до 1990-х годов даже не упоминалось ни в одной из песен топ-100, теперь используется от 20 до 30 раз в год.

Наши результаты согласуются с другими, независимыми анализами песен, которые использовали совершенно разные методологии и рассматривали другие характеристики. Например, исследователи проанализировали набор данных из 500 тысяч песен, выпущенных в Великобритании в период с 1985 по 2015 годы, и обнаружили аналогичное уменьшение того, что они определяют как «счастье» и «яркость», плюс небольшое увеличение «грусти». Эти результаты были получены при помощи алгоритмов, анализирующих акустические характеристики, такие как темп или тональность. Также были изучены темп и тональность топ-100 песен Billboard. Оказалось, песни стали медленнее, а минорные тональности стали появляться чаще. Минорные тональности воспринимаются как более мрачные по сравнению с мажорными. Проверьте сами — послушайте на YouTube любую песню, которая была переложена с мажорной тональности на минорную или наоборот, и посмотрите, как это выглядит: неутомимо радостная мажорная версия «Losing My Religion» REM (1991) периодически появляется в социальных сетях.

Что же происходит? Конечно, обнаружить и описать тенденции важно, но нужно попытаться понять и объяснить их. Другими словами, большие данные нуждаются в большой теории. Одна такая большая теория — культурная эволюция. Как следует из названия, теория гласит, что культура развивается со временем, частично следуя принципам дарвиновского естественного отбора. То есть при наличии вариации, отбора и воспроизводства в популяции закрепятся более успешные культурные черты, тогда как другие отомрут.

Под культурой мы подразумеваем любую черту, которая передается социально, а не генетически. Это, к примеру, язык, на котором мы говорим, в зависимости от того, где мы родились, рецепты, по которым мы готовим, и, собственно, музыка, которая нам нравится. Эти черты передаются социально, так как человек обучается им, наблюдая за другими людьми и подражая им. А вот цвет волос и глаз передаются от родителей к потомству на генетическом уровне.

Тот факт, что многие виды поведения передаются социально, не так уж удивителен. Однако чтобы быть адаптивным — то есть увеличивать вероятность выживаемости и размножения людей, — социальное обучение должно быть избирательным. Лучше учиться у взрослого, который умеет хорошо готовить, чем у братьев и сестер, которые только пытаются это делать. Копирование поведения преимущественно успешных людей в языковой эволюции культуры называется «передача с предвзятостью к успеху». Есть и другие предубеждения, которые могут сыграть свою роль, как то: предвзятость соответствия, предвзятость престижа или предвзятость содержания. Предрассудки в обучении использовались, чтобы понять множество культурных черт как у людей, так и у животных на протяжении многих лет. Это плодотворная возможность понять сложные культурные модели. Чтобы попытаться понять, почему в текстах песен со временем становится больше негатива и меньше позитива, мы использовали теорию культурной эволюции и попытались объяснить этот феномен с помощью предвзятости в социальном обучении.

Мы проверили предвзятость успеха, изучив, становилось ли в песнях больше негативной лирики, если лидирующая десятка песен предыдущих нескольких лет содержала негативную лирику: иными словами, влияло ли на авторов песен содержание ранее успешных композиций? Предвзятость престижа мы проверили, посмотрев, не было ли в песнях престижных исполнителей предыдущих лет негативной лирики. Престижными артистами мы считали тех, кто появлялся в чартах Billboard непропорционально много раз, например, Мадонна, у которой в Billboard Hot 100 было 36 песен. Предвзятость содержания проверялась так: занимали ли песни с негативной лирикой более высокие места в чартах. Если бы это было так, то можно было предположить, что негативная лирика почему-то делала песни более привлекательными и, следовательно, более популярными.

Хотя мы обнаружили небольшие доказательства влияния предвзятости успеха и престижа, самое большое влияние, как оказалось, оказывала предвзятость содержания. Это подтверждается другими открытиями в культурной эволюции, говорящими, что негативная информация запоминается и передается больше, чем нейтральная или позитивная. Также мы обнаружили, что включение непредвзятой передачи в наши аналитические модели значительно снижает появление эффектов успеха и престижа, и, похоже, имеет решающее значение при объяснении феномена. «Непредвзятая передача» здесь может рассматриваться как генетический дрейф, при котором характеристики, по-видимому, закрепляются в результате случайных колебаний и при очевидном отсутствии какого-либо давления отбора. Как выяснилось, этот процесс объясняет популярность других культурных черт, от украшений на неолитической глиняной посуде до современных детских имен и пород собак. И есть важный момент. Мы нашли доказательства «непредвзятой передачи», но это не означает, что эти шаблоны не имеют объяснения или преимущественно случайны. Вероятно, существует целое множество процессов, объясняющих шаблон, но те, что мы изучили, недостаточно мощны, чтобы быть главным объяснением.

Рост негативной лирики в популярных англоязычных песнях — захватывающее явление, и мы показали, что это может быть связано с тем, что негативный контент в целом больше любят повсеместно. Вероятно, есть и другие, еще не выявленные причины. Учитывая эти предпочтения, нам нужно объяснить, почему тексты популярных песен до 1980-х годов были более позитивными, чем сегодня. Возможно, более централизованная звукозаписывающая индустрия больше контролировала, какие песни производились и продавались. Подобный эффект может быть также вызван возросшей популярностью более персонализированных каналов распространения (от пустых кассет до алгоритма Spotify «Made For You»). И другие, более широкие социальные изменения могли стать причиной того, что выражение негативных чувств стало более желанным и даже вознаграждаемым. Все эти гипотезы могут быть проверены с использованием данных, описанных здесь, в качестве отправной точки. 

Для большинства людей потеря кошелька или сумочки — это больше, чем просто неудобство. И хотя сегодня при помощи смартфонов можно оплачивать покупки и проезд, все же есть что-то успокаивающее в том, чтобы носить с собой физическое удостоверение личности и банковские карты. Однако, если вы потеряете кошелек, то не только останетесь без средств на несколько часов, вам еще придется перевыпускать карты и, возможно, даже сменить замки дома. Но есть одно место, где вы почти наверняка получите свои вещи обратно — Токио.

Учитывая, что население города приближается к 14 млн человек, ежегодно здесь теряются миллионы вещей. Но ошеломляющее количество их находит дорогу домой. В 2018 году столичной полицией Токио были возвращены владельцам более 545 тыс удостоверений личности — 73% от общего числа потерянных. Также вернулись к хозяевам 130 тыс мобильных телефонов (83%) и 240 тыс кошельков (65%). Часто эти вещи возвращались в тот же день.

«Когда я жила в Сан-Франциско, слышала в новостях историю о каком-то человеке в Чайнатауне, который потерял бумажник, а кто-то другой принес его в полицию», — говорит психолог из Политехнического института SUNY Кадзуко Беренс. Это был настолько редкий случай, что на местном новостном канале нашли героя, взяли у него интервью и присвоили титул «Самого честного человека». В родной для Беренс Японии подобные поступки вовсе не редкость. «[Японцы] обычно думают: «Да! Конечно, его бы вернули». Можно сказать, из ряда вон выходящим случаем стало бы, если кто-то не сдал найденный бумажник в полицию. Это было бы настоящим сюрпризом.

Так чего ради люди, находящие потерянные вещи, возвращают их? Вряд ли они это делают ради вознаграждения или возможности претендовать на потерянное имущество. Из 156 тысяч мобильных телефонов, которые были найдены в прошлом году, ни один не был передан нашедшему человеку или востребован государством. (17%, владельцы которых не обнаружились, были уничтожены.)

У офицеров, работающих в небольших полицейских участках, называемых кобан, совершенно иной имидж, чем у полицейских в других местах. В городах много таких отделений (в Токио их 97 на 100 квадратных километров, а в Лондоне, для сравнения, только 11), а это значит, что человек никогда не оказывается слишком далеко от помощи.

Офицеры кобана дружелюбны — они отчитывают подростков за плохое поведение или помогают пожилым людям переходить дорогу. «Если ребенок видит на дороге офицера полиции, он обычно здоровается с ним, — говорит адвокат и профессор права в университете Киото Санге Масахиро Тамура. — Офицеры обзванивают пожилых людей, живущих по соседству, чтобы убедиться, что у них все в порядке».

Эти офицеры настолько милы, что стали героями известной серии комиксов под названием Kochikame: Tokyo Beat Cops, которая просуществовала 40 лет.

«С самого раннего возраста у нас учат возвращать потерянные или забытые вещи, — говорит Тамура. — Детей поощряют относить найденное в кобан, даже если это 10 иен. Ребенок может принести такую монету в кобан, и офицер полиции оформит ее, как любую другую потерянную вещь. Составляется рапорт, и монета помещается на хранение в полицию. Однако, зная, что никто за ней не придет, полиция затем возвращает монету нашедшему в качестве награды. И хотя это та же самая монета, процесс передачи ее в полицию отличается от самовольного присвоения. В одном случае это — кража, в другом — награда».

Однажды исследователи устроили эксперимент с потерянными телефонами и кошельками в Нью-Йорке и Токио. Оказалось, в Токио в полицию было возвращено 88% телефонов, «потерянных» исследователями, а в Нью-Йорке — только 6%. Аналогично и с кошельками: 80% в Токио по сравнению с 10% в Нью-Йорке. И дело явно не просто в обилии полицейских участков.

Честность

С другой стороны, в Японии потерянные зонтики редко возвращаются владельцам. Из 338 тысяч зонтов, переданных в Стол находок в Токио в 2018 году, только 1% был возвращен хозяевам. Подавляющее большинство — около 81% — было востребовано нашедшими, что само по себе выглядит необычно. В случае с зонтиками все наоборот. Сатоси, бывший житель Токио, уверен, что большинство людей не станут разыскивать свои потерянные зонты, а поэтому обманом можно заполучить один из них, если вы попали под дождь. Сатоси описал бы самый типичный зонтик — прозрачные пластиковые продаются в каждом магазине за 500 йен, — и так как таких обычно лежит целая куча в столе находок, то всегда можно получить один из них.

То есть честность не всегда стоит на первом месте. На самом деле с честностью в Японии не все просто, говорит Беренс.

Взять здравоохранение. Еще 10 или 20 лет назад для врачей в Японии было вполне нормально утаивать диагнозы от своих пациентов. Они озвучивали их только близким родственникам. То есть пациент не знал, есть ли у него рак, не говоря уже о том, какой прогноз. «Японцы считают, что вы можете потерять желание жить, поэтому ближайшие родственники уверены, что в сокрытии нет ничего плохого, — говорит Беренс. — Люди на Западе испытывают шок, услышав это». Мотивы, стоящие за этим, сложны и глубоко укоренились в японской культуре. В последнее время ситуация начала меняться, но все равно некоторые люди, например, Беренс, считают, что японцы не более честны, чем остальные.

Беренс говорит, что японцы движимы «страхом», который проистекает из буддийских верований в реинкарнацию. Хотя большинство японцев не отождествляет себя с организованной религией, многие следуют народным синтоистским практикам, и буддизм — с его акцентом на духовное существование после смерти — играет большую роль в похоронах.

Смотрит ли кто-нибудь?

После цунами, обрушившегося на северо-восток Японии в 2011 году, многие люди остались без крова, имущества, без пищи и воды. Но даже в неблагоприятных условиях люди проявляли стойкость и ставили чужие потребности выше своих. Беренс сравнивает это с буддистским духом «гамана», который несет терпение или выносливость — думать о других, а не о себе. В средствах массовой информации много рассказывалось, что в пострадавших районах Японии грабежей было значительно меньше, чем в аналогичных опустошенных районах других стран. По словам Тамуры, отсутствие грабежей нехарактерно. Тем не менее, он приводит один пример, демонстрирующий увлекательное свойство человеческой психики.

«После того, как атомные реакторы на Фукусиме вышли из строя из-за землетрясения 2011 года, из-за высокой радиации этот район был заблокирован на несколько месяцев, — говорит Тамура. — Кражи случались только потому, что там не было никого, ни полиции, ни кого-либо вокруг, кто мог бы стать свидетелем преступления». Тамура описывает концепцию «hito no me» или «глаз общества». Даже если нет полиции, краж не происходит, пока есть «hito no me». Но если вокруг совсем никого нет, кражи все же случаются.

В синтоизме во всем — от камней до деревьев — есть дух. В то время как организованный синтоизм в Японии практикует меньшинство в Японии, его отголоски пронизывают всю культуру. Вот откуда берется идея Беренс о том, что японский народ мотивирован «страхом». Если за вами всегда следят, а вы по природе склонны думать в первую очередь о других, то естественно, что вы постараетесь вернуть найденную вещь.

Коллективизм

В широком смысле у людей в Восточной Азии более развиты коллективистские черты — ставить в приоритет других людей и делать то, что приносит пользу группе, — а не индивидуалистические, которые чаще всего подразумевают эгоизм. Хотя сама Беренс в начале карьеры избавилась от этого, она считает, что в целом этот дух действительно существует.

В одном из исследований американских и японских матерей попросили рассказать о своих чаяниях относительно детей. Беренс обнаружила, что японские матери хотят, чтобы их ребенок жил фуцуу (средней или обычной) жизнью, а у американцев этого практически не отмечается. Не все американские матери хотели, чтобы их ребенок стал международной суперзвездой, но в подавляющем большинстве случаев для японок было характерно желание обыденности.

«Коллективистский взгляд связан с ощущением принадлежности. Изгнание из группы, к которой вы принадлежите, было бы самой значительной травмой для психического здоровья, — говорит Беренс. — Очень важно каким-то образом принадлежать к какой-то группе. Делая доброе дело, возвращая кошелек, вы чувствуете, что в будущем кто-то другой сделает то же самое».

«Это то, что, как я думаю, привито нам, — говорит она. — В нас заложено достоинство делать что-то для другого. Когда кто-то передает вещь в полицию, он не пытается потом что-то вернуть. Что, если человек в беде или нуждается в этих вещах?»

«Суть, конечно, заключается в том, что люди в Японии возвращают потерянное из-за законов и норм, а не из-за какого-то внутреннего понятия честности. Но это работает», — говорит профессор юридического факультета Мичиганского университета, эксперт в области японского права Марк Уэст, который проводил эксперимент с потерянными кошельками в Нью-Йорке и Токио.

По его словам, правовая концепция собственности в Японии не так уж экзотична. «Коллективная собственность им не свойственна, за исключением того, что многие люди, похоже, считают таковой зонтики, если за ними как следует не следят».

Обилие полицейских и культурные традиции, которые заставляют людей думать в первую очередь об окружающих, пожалуй, более показательны в глазах Беренс и Запада, чем любое представление о том, что японцы более честны. В любом случае, если вы проходите мимо кобана, возможно, стоит зайти и сказать «привет».

Что бы вы почувствовали, если вам не нужно было больше работать? Восторг? Опустошение? Освобождение? Тревогу? Все вышеперечисленное? Экономисты и разные мыслители давно обсуждают роль работы в формировании человеческой личности. Зигмунд Фрейд считал, что работа «совершенно необходима», а Адам Смит говорил, что это «тяжесть и неприятность».

Дэниел Сасскинд, профессор Оксфорда и бывший советник правительства, считает, что работа «настолько укоренилась в нашей психике, что нам трудно даже начать думать о мире, где ее меньше, и когда мы начинаем о таком мире думать, то не можем сформулировать что-либо существенное». Его доводы в книге «Мир без работы» (A World without Work), которая заглядывает в будущее, состоят из трех частей: во-первых, в течение нашей жизни автоматизация приведет к тому, что работы не хватит на всех; во-вторых, эта структурная технологическая безработица, если ее игнорировать, сделает наш и без того несправедливый мир гораздо более неравноправным; и в-третьих, для предотвращения такого исхода нужно полностью переосмыслить политику правительства в области труда.

Из этих трех линий рассуждения у Сасскинда первая наиболее убедительна. Он признает, что работники часто слишком  паникуют из-за угрозы замещения их машинами. Но в этот раз, утверждает он, угроза реальна. Пугающий темп развития ИИ лучше всего доказывают попытки создать роботов для игры в шахматы и го. Долгие годы ученые пытались копировать человеческое мышление и поведение. Это оказалось невозможным, и к концу 1980-х казалось, что ИИ зашел в тупик.

А затем в 1997 году IBM Deep Blue победил в шахматах гроссмейстера Гарри Каспарова. Это был важный этап, потому что машина не думала, как Каспаров. Вместо этого она использовала то, что Сасскинд называет «грубой процессинговой силой», чтобы просчитать больше шагов вперед, чем ее противник-человек. В 2016 году робот под названием AlphaGo победил Ли Седола, лучшего игрока го в мире. Год спустя программе следующего поколения AlphaGo Zero было дано не что иное, как правила игры. После трех дней и миллионов игр против себя, новая программа одолела оригинальную AlphaGo. Всего за несколько лет этот прагматичный подход позволил машинам конкурировать с людьми, победить лучших из них, а затем полностью вытеснить.

Сасскинд выдвигает множество доводов, подтверждающих, что автоматизация вытеснит людей. Уже сейчас машины могут за три минуты сгенерировать документы, на которые квалифицированному финансовому юристу нужно три часа. Алгоритмы могут писать оригинальную музыку, настолько приятную для поклонников классической музыки, что она почти неотличима от Баха. Сасскинд утверждает, что единственно возможный исход — это структурная технологическая безработица, при которой машины настолько лучше людей при выполнении множества задач, что многие, а то и большинство работоспособных людей не смогут найти работу. Он признает, что этот процесс будет проходить с разной скоростью в зависимости от структуры экономики, а также продуктов и услуг, которые они производят.

Чтобы заглянуть в это будущее, Сасскинд обращается к сельскохозяйственному сектору Великобритании. За последние 150 лет технологии увеличили производство сельскохозяйственной продукции почти в пять раз, но число рабочих сократилось. Он отмечает, что повышение эффективности создает новый спрос, но в конечном итоге это приводит к большему количеству работы для машин, а не для людей. Поразительное исследование промышленных роботов в США десять лет назад показало, что внедрение одного нового робота на 1000 рабочих приводило к сокращению 5,6 рабочих мест в экономике и к снижению заработной платы.

Сасскинд предупреждает, что мир без работы будет гораздо более неравным. Поскольку множество задач будут автоматизированы, стоимость человеческого капитала упадет до нуля. Между тем доход или прибыль, полученная благодаря работе роботов, попадет к акционерам небольшого числа компаний. Индустрия автоматизации на руку лишь небольшому числу крупных игроков, а не большому количеству мелких. Новаторский ИИ требует огромных объемов данных и вычислительной мощности, а стартапы быстро скупаются гигантами. По данным середины 2017 года, Alphabet, Amazon, Apple, Facebook и Microsoft потратили $131 млрд на 435 приобретений за 10 лет.

Как же сплотить общество, в котором возможность обеспечить себя есть только у некоторых, а все богатство принадлежит небольшой группе? Возможно, более важную роль должно играть правительство, сосредоточившись не на производстве богатства, а на его распределении. Рыночные силы распределяют богатство несправедливо. Сасскинд напоминает, что два предыдущих раза, когда снижалось неравенство, были вызваны Черной смертью XIV века и двумя мировыми войнами XX века. А усиление существующих мер государства по социальной защите населения не сработает, так как они подразумевают возвращение реципиентов к работе.

Вместо этого Сасскинд призывает пересмотреть свод законов о труде, которые повышают налоги для тех, кому удается сохранить свой капитал, и распределяют этот доход среди остальных. И чтобы обеспечить справедливое распределение, Сасскинд предлагает ввести модифицированный универсальный базовый доход, но с некоторыми социальными условиями, необходимыми для получения платежей. Он честно признался, что ему трудно точно определить, какими они могут быть. Возможно, преследование «художественных и культурных целей», «политическая, образовательная, бытовая и волонтерская деятельность».

У правительства должны быть другие функции, такие как инвестирование избыточных доходов в фонды, разработка законодательства, помогающего облегчить переход к нехватке рабочих мест (например, путем сокращения рабочих часов и повышения заработной платы), и принятие более конструктивной политики досуга.

Взгляд Сасскинда в будущее неизбежно выглядит немного размытым. Его гипотетическая, полностью автоматизированная экономика кажется закрытой и замкнутой. Он не рассматривает некоторые важные макроэкономические тренды, которые могут идти параллельно — например, резкое сокращение численности трудоспособного населения в большей части Северной Америки, Европы и Азии в сочетании с резкими скачками на некоторых больших развивающихся рынках, таких как Нигерия. Господствующие настроения в отношении иммиграции и стоимости импортируемой рабочей силы будут основным фактором, определяющим скорость автоматизации. Сасскинд прав, что работа — это такая фундаментальная часть современной идентичности, что трудно представить мир без нее, но он предпринял замечательную попытку сделать это.

Врач отделения скорой помощи никак не может поставить диагноз дезориентированному пациенту. Затем он находит на пациенте карту, дающую доступ к его геному или ко всей его ДНК. Врач быстро просматривает геном, диагностирует проблему и отправляет пациента на генно-терапевтическое лечение. Именно так журналистка, получившая Пулитцеровскую премию, представляла себе 2020 год, когда в 1996 году делала репортаж о проекте «Геном человека».

Новая эра в медицине?

В рамках международного проекта «Геном человека» была успешно составлена генетическая карта человека, проведено секвенирование, а затем обнародовано генетическое содержимое человеческих хромосом — или всей ДНК. Этот проект, который существовал между 1990 и 2003 годами, заставил многих задуматься о будущем медицины. В 1996 году нобелевский лауреат Уолтер Гилберт сказал: «Результаты проекта «Геном человека» произведут огромный сдвиг в медицине и решении проблем человеческих болезней». В 2000 году Фрэнсис Коллинз, тогдашний глава HGP в Национальном институте здоровья, предсказал: «Возможно, через 15 или 20 лет вы увидите полную трансформацию терапевтической медицины». В том же году президент Билл Клинтон заявил, что проект «Геном человека» «совершит революцию в диагностике, профилактике и лечении большинства, если не всех, болезней человека».

Сейчас 2020 год, и никто не носит на себе карточку с геномом. Врачи, как правило, не исследуют ДНК для постановки диагноза или лечения. Почему? Как я объяснил в недавней статье в Journal of Neurogenetics, причины распространенных изнурительных болезней сложны, поэтому они, как правило, не поддаются простому генетическому лечению, несмотря на такие большие надежды.

Все сложнее

Идея о том, что единичный ген может вызывать распространенные заболевания, существует уже несколько десятилетий. В конце 1980-х — начале 1990-х годов известные научные журналы, в том числе Nature и JAMA, объявили о причинно-следственной связи единичного гена с биполярным расстройством, шизофренией и алкоголизмом, также как и с другими заболеваниями и видами поведения. Эти статьи привлекли массовое внимание в СМИ, но вскоре эти идеи были опровергнуты или потерпели неудачу при попытке повторного воспроизведения. Первоначальные выводы часто опирались на ошибочные статистические тесты. Биологи в целом были в курсе этих событий, но последующим исследованиям в СМИ уделялось мало внимания.

Действительно, существуют индивидуальные мутации генов, которые вызывают тяжелые расстройства, такие как болезнь Хантингтона. Но мутации единичных генов не являются причиной самых распространенных заболеваний. Все потому, что люди, страдающие тяжелым генетическим заболеванием в среднем живут не настолько долго, чтобы обзавестись множеством здоровых детей. Другими словами, против таких мутаций существует сильное эволюционное давление. Болезнь Хантингтона — исключение, потому что она обычно не проявляет симптомов до тех пор, пока пациент не выйдет из репродуктивного возраста. Хотя новые мутации, вызывающие многие другие заболевания, происходят случайно, в популяции они повторяются не часто.

Обычно тяжелые заболевания вызываются комбинациями мутаций во многих генах, каждая из которых производит весьма небольшой эффект. Они взаимодействуют друг с другом и с факторами окружающей среды, меняя выработку белков из генов. Определенную роль также могут играть множество видов микробов, живущих в организме человека.

Поскольку распространенные серьезные заболевания редко вызываются мутациями отдельных генов, их нельзя вылечить, заменив мутировавший ген нормальной копией — а это основа генной терапии. Генная терапия постепенно продвигается вперед, и путь этот ухабист — среди неудач случайно спровоцированная лейкемия и по крайней мере одна смерть, — но в последнее время врачи стали успешно лечить некоторые редкие заболевания, при которых большую роль сыграла мутация единичного гена. Генная терапия редких заболеваний, вызванных мутацией единичного гена, скорее всего, будет успешной, но ее нужно адаптировать к каждому конкретному заболеванию. А это значит, что огромные затраты и относительно небольшое число пациентов, которым в перспективе поможет такое лечение, могут создать непреодолимые финансовые барьеры для таких решений. При многих заболеваниях генная терапия может оказаться бесполезной.

Новая эра для биологов

Проект «Геном человека» оказал огромное влияние почти на каждую область биологических исследований и стимулировал технические достижения, которые способствуют быстрому, точному и относительно недорогому секвенированию и манипулированию с ДНК. Однако эти достижения в методах исследования не привели к радикальным улучшениям в лечении распространенных тяжелых заболеваний.

Вы не сможете принести свою геномную карточку на следующий прием к врачу. Но возможно, вы сможете привнести более тонкое понимание взаимосвязи между генами и заболеванием. Более точное понимание причин заболевания может оградить пациентов от нереалистичных объяснений и ложных обещаний.