Метка: Главное

Предвидеть «горячие тенденции в питании» – забава не новая. За почти 30 лет, в течение которых я вел хронику еды в качестве журналиста и антрополога, я сделал десятки прогнозов – некоторые из них даже оказались верны. Неважно, что каждый ноябрь 88% американцев едят индейку на День Благодарения, меня интересуют вот такие находки: «В этом году люди откажутся от первого блюда», или «В этом году люди будут подавать суп-пюре в тыкве», или «В этом году все переходят на безуглеводную диету, поэтому удвойте количество зелени и откажитесь от начинки».

Конечно, я не Фейт Попкорн – Нострадамус от маркетинга, – которая первой заработала в 1970–80-х состояние на предсказании социальных тенденций, таких как стремление человека к жизни в «коконе». Несмотря на фальшивую социологию отчетов о трендах, меня всегда интересовали вкусы, которые влияют на сердца и разум масс. Особенно, на мой взгляд, любопытно то, что продукты, из которых мы сегодня делаем фетиш, – созданные вручную, локально и в небольшом количестве, – никогда не ассоциируются у нас с заманчивым образом «будущего».

Откуда мы знаем, что будет вкусно в будущем? Это зависит от того, кто эти «мы». Для бэби-бумеров, которые не росли на диете, вызванной борьбой за ресурсы на истощенной планете в стиле «Дюны», это были замороженные ужины, не требующие приготовления и не отвлекавшие от просмотра вечерних шоу, взбитые десерты и порошковый апельсиновый напиток Tang. Он стал хитом после того, как NASA включило его в 1962 году в космическую программу «Меркурий» с Джоном Гленном. В том же году на телевидении состоялась премьера анимационного шоу «Джетсоны», рассказывающего о жизни семьи в 2062 году. В одном из эпизодов мама Джейн «готовит» для сына Элроя завтрак с помощью устройства, похожего на iPad. Она заказывает «обычные» молоко, хлопья («хрустящие или нет?» – спрашивает Джейн у Элроя, прежде чем выбрать «нехрустящие»), бекон и одно яйцо всмятку, и всё это мгновенно возникает на столе.

Когда мы сегодня смотрим «Джетсонов», легко увидеть две вещи. Во-первых, в шоу не показаны настоящие новые продукты, а только новые способы быстрой подачи привычных блюд. Во-вторых, именно автоматы 19-го века стали вдохновителями этих «футуристических» идей. Изобретенные в Берлине в 1895 году, эти большие вендинговые машины выдавали множество приготовленных блюд через миниатюрные механизированные дверцы. Они были очень популярны в Соединенных Штатах в начале 20-го века и любимы за свое «волшебство». Люди бросали монетки – и из дверок, чудесным образом открывающихся, выезжали миски с жирным рагу из телятины или кусочки яблочного пирога. Сети быстрого питания постепенно отказались от этих машин, но они по-прежнему остаются объектом восхищения. В документальном фильме «Автомат» (2021) эти установки, использовавшиеся в Horn & Hardart (когда-то известной сети ресторанов самообслуживания), показаны абсолютно демократичными – любой, имевший даже мелкую монету, мог насладиться вкусом будущего.

Автоматы указывали путь вперед. Они символизировали перспективность конвейерных лент и привлекательность решений, исключающих ручной труд и требующих лишь нажатия кнопки. В «Джетсонах» мы не знаем, кто и как делает нехрустящие хлопья, но их существование и доставка из ниоткуда подпитывают фантазию о свободе – ежедневной мечте всех матерей. Следующим шагом должно было стать освобождение от бремени выращивания растительной и животной пищи – то есть производство всего необходимого в лабораториях. Финские ученые уже создали культуру растительных клеток из ягод, имеющих более высокую питательную ценность, чем свежие ягоды, – и это хорошее технологическое начало.

Для многих студентов, посещавших в Университете Северной Каролины мои курсы по изучению еды, «вкусные продукты в будущем» ассоциируются с «решениями», которые устраняют не только необходимость приготовления пищи, но и ритуал ее принятия. Это, к примеру, продукты Soylent – синтезированные смузи, напоминающие детские смеси, – и заменители пищи, которые инженеры-программисты глотают за своими рабочими столами. Это энергетические батончики и Red Bull, дающие подпитку без суеты накрывания стола – устаревшей церемонии, занимающей слишком много времени. Это и наборы для еды, позволяющие покупателям играть в кулинаров, смешивая несколько продуктов, которые заранее рассортированы и расфасованы порциями. Это и «Невозможные бургеры» (Impossible Burgers) – продукт, разработанный для имитации физического и тактильного опыта употребления красного мяса, вплоть до реалистичных капель «крови» (свекольный сок, обогащенный генетически модифицированными дрожжами). И назван он так, чтобы напомнить нам: ни один бэби-бумер не думал, что такой продукт вообще возможен.

Подобный подход настораживает антрополога Донну Харауэй. По ее мнению, он выдает «комичную веру в технофиксы», которые «каким-то образом придут на помощь своим непослушным, но очень умным детям». Как считает Харауэй, будущие деликатесы, как правило, ценят технологический компонент своего производства выше реальной пищевой основы, избегая «сложной и согласованной концепции вкусного» (определение, данное мне экспертом по материальной культуре Берни Херманом), – и это то, что я в течение 14 лет изучал в отношении печенья Oreo.

Я заинтересовался этим, когда прочитал: с 1912 года по всему миру продано более 491 млрд упаковок Oreo, что делает его не только самым продаваемым печеньем всех времен, но и одним из самых продаваемых брендов. Oreo – это фантастический пример вкусности будущего, потому что это один из самых искусственных продуктов в мире. Он произведен из муки высокой степени обработки с добавлением стабилизаторов, лишенной своих питательных веществ и обогащенной другими, в его составе есть сахар, соевый лецитин и кукурузный сиропом с высоким содержанием фруктозы. Последние почти наверняка генетически модифицированы, если только не имеют маркировки «органические сертифицированные». В ходе независимых исследований было также обнаружено, что Oreo содержит следы глифосата – гербицида, более известного под торговой маркой Roundup от агрохимического гиганта Monsanto, который в 2016 году был продан компании Bayer. И до сих пор корпорация настаивает, что глифосат, содержащийся также в хлопьях Cheerios и многих других обработанных пищевых продуктах, – «безопасен при использовании по назначению».

Oreo к тому же и «случайно веганский» продукт, потому что не содержит животных ингредиентов (несмотря на предупреждение от самого бренда о том, что хотя в составе печенья молока нет, возможны его следы из-за специфики производства). До середины 90-х годов при изготовлении печенья использовалось свиное сало, но затем животный жир был заменен частично гидрогенизированным растительным маслом из-за объявленных «растущих проблем со здоровьем». С тех пор Oreo является еще и «случайно кошерным». На приготовление этого печенья уходит около часа, а на то, чтобы его съесть, – около трех секунд. И Oreo глобально: печенье, когда-то производившееся исключительно в Херши (штат Пенсильвания), теперь выпускается в 18 и доступно в 100 странах мира. В 1986 году архитектурный критик еженедельника The New Yorker Пол Голдбергер писал, что Oreo – это «напоминание о том, что печенье проектируется так же осознанно, как и здания, а иногда и лучше», отмечая их как «богато украшенные снаружи, но совершенно простые внутри…[они] кажутся невесомыми». Достаточно сказать, что невесомая еда олицетворяет будущее.

За популярностью Oreo стоит история об увеличившемся индивидуальном потреблении, которое стало возможным благодаря техническому прогрессу определенных способов производства. Но как мы можем решить, является ли это печенье «вкусным»? За эти годы я неофициально опросил более 400 студентов – сначала им предлагалось съесть Oreo, а затем следовал ряд вопросов о впечатлениях – и 97 процентов из них подтвердили, что Oreo «вкусное». Однако почти никто не смог точно объяснить почему. На вопрос, что напоминает вкус Oreo, ответ номер один был «дом», следующий – «школа». Сами ситуации присутствия Oreo оказались связаны с ностальгией.

Студенты уточняли: «Вкус Oreo напоминает церковь, потому что их подавали в воскресной школе», «Вкус Oreo – это как поездка в гости к моей сестре, потому что мы с братом перед путешествием всегда умоляли маму купить их», «У Oreo вкус борьбы с моими братьями за одно оставшееся печенье, которое Я ХОЧУ». Меньшинство, не находившее Oreo вкусным, часто ссылалось на «здоровье»: «Oreo на вкус как чувство вины, потому что они сладкие и вредные для здоровья», «Вкус Oreo искусственный, потому что их химический состав символизирует пищевые технологии с высокой степенью переработки, преобладающие в современных снеках», «Oreo на вкус как обжорство». Судя по ответам, «вкусно» – это неровный ландшафт, в котором сочетаются память, обстоятельства, корпоративная стратегия и различные своеобразные идеологические стандарты.

Понимание о вкусности продуктов  возникает у нас из того, что мы узнаем о многих из них под влиянием рынка – в частности, с помощью рекламы. Привязанность к Oreo основана на чувстве заботы и принадлежности, которое используют его производители: они знают, что вкусные продукты будущего напоминают об эпохе оптимизма и лишенного проблем прогресса (а именно о 1950–60-х годах). Они знают, что сейчас многим из нас это показалось бы наивным и даже разрушительным с учетом индустриализованного сельского хозяйства, позволившего таким продуктам распространиться буквально по всему земному шару. Таким образом, их стратегия конкретно для этой футуристической еды заключается в том, чтобы обратиться к прошлому.

Антрополог и исследователь массовых коммуникаций Уильям О’Барр указывает на то, что даже самые ранние рекламные кампании корпораций заставляли нас верить – мы можем купить лучшее будущее. Первое использование слогана компании Kodak «Вы нажимаете кнопку, мы делаем все остальное» относится к 1888 году. Приводя еще один пример продажи идеи улучшения собственного будущего, О’Барр обращается к Ford, который возобновил работу своих заводов после экономического кризиса Второй мировой войны под лозунгом: «В вашем будущем есть Форд». В случае с последней рекламной кампанией Oreo (короткометражный фильм «Записка» (The Note), созданный известным режиссером Элис Ву) речь о лучшем будущем не технологическом, а социальном. В фильме рассказывается о молодом человеке, который пытается признаться своей семье, что он гей, – и печенье Oreo в этой ситуации и еда, и поддержка.

Итак, теперь вкусные продукты будущего борются за равенство, а не просто за «механическую» демократию. Реклама также показывает, какими удобными партнерами стали капитализм и ненатуральная пища. На самом деле, реклама Oreo была настолько успешной, что у нее появились свои хейтеры. Ведущий Newsmax Грег Келли написал: «Мне НЕ нравится ПЕЧЕНЬЕ для ГЕЕВ». Но создание врагов с помощью ведущих Newsmax только поддерживает стратегию Oreo.

Тем не менее, реклама скоротечна и постоянно обновляется. В конце концов, союз энергетических батончиков и идей о социальной справедливости распадется, уступив место чему-то другому. Между тем, бэби-бумеры сталкиваются с кризисом заботы. Что мы знаем наверняка: вкусные продукты будущего связаны с тем, что нынешнее поколение потребителей пищи воспринимает как часть прогресса – автомат, синтезированный бургер, идеи социальной солидарности и принятия. Представления о вкусных продуктах будущего имеет мало общего с настоящим будущим еды.

Сообщение Привкус прогресса: почему ненатуральные продукты символизируют будущее появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

«Я видел себя со стороны, я парил над своим телом»… Примерно так люди описывают внетелесный опыт и склонны считать его чем-то мистическим. Индийский журналист и ученый Анил Анантасвами пытается объяснить такие явления с научной точки зрения. В одной из глав книги «Ум тронулся, господа!» он рассказывает, как легко можно обхитрить наш мозг и заставить его воспринимать тело и личность совсем по-другому.

Более двадцати лет назад Питер Бруггер, будучи студентом отделения нейропсихологии в Университетской клинике (больнице) в Цюрихе (Швейцария), имел репутацию человека, интересующегося научным обоснованием так называемых паранормальных явлений. Знакомый невролог, лечивший от приступов молодого человека двадцати одного года, отправил своего пациента к Бруггеру. Юноша работал официантом и жил в Цюрихе; однажды он чуть не совершил самоубийство, столкнувшись с доппельгангером.

Это случилось, когда он перестал принимать противосудорожные препараты. Однажды утром он не пошел на работу, а, выпив изрядное количество пива, лег в кровать. Однако отдохнуть ему не удалось. Он почувствовал головокружение, встал, обернулся и увидел себя самого, лежащего в кровати. Он точно знал, что человек в кровати был не кем иным, как им самим, и с кровати вставать он не собирался, рискуя опоздать на работу. Рассердившись на самого себя, молодой человек кричал на себя, тряс, даже прыгал на себя, но безрезультатно. Все усложнилось, когда сознание начало перескакивать с одного тела на другое. Когда он вселялся в тело, лежащее на кровати, он видел, как двойник наклонялся над ним и тряс его. И тогда ему стало страшно: кто из этих двоих был он сам? Человек, который стоит, или же тот, который лежит в кровати. Не в силах определиться, он выпрыгнул в окно.

Он выпал из окна четвертого этажа и приземлился на куст орешника, прервавшего его падение. После лечения травм, полученных при падении, молодому человеку удалили опухоль в левой височной доле, и приступы и видения прекратились.

Доппельгангеры активно используются в литературе: начиная с «Уильяма Уилсона» Эдгара Аллана По, где Уильям, мучимый видением двойника, закалывает его, но понимает, что сам истекает кровью; и заканчивая Ги де Мопассаном и его рассказом «Орля», в котором главный герой убивает двойника, но в конце оплакивает его — в художественной литературе таких примеров много.

Подобные галлюцинации классифицируются как аутоскопические феномены. Простейшая форма аутоскопического феномена выглядит как ощущение присутствия кого-то рядом, так называемое ощутимое присутствие. Олаф Бланке, невролог Федеральной политехнической школы Лозанны, рассказал, что ощутимое присутствие похоже на фантомное тело: если фантомная конечность является ощущением наличия конечности, которую ампутировали, то ощутимое присутствие — это полнотелесный аналог.

Т. С. Элиот увековечил подобное внетелесное присутствие в поэме «Бесплодная земля»: «Кто он, третий, идущий всегда с тобой? Посчитаю, так нас двое: ты да я». Как выяснилось, Элиот вдохновлялся отчетами исследователя Антарктики Эрнеста Шеклтона, который писал в своих дневниках, как он и другие члены экспедиции, Фрэнк Уорсли и Том Крин, на последнем этапе невероятно опасного и трудного предприятия по поиску отставших членов трансантарктической экспедиции начали ощущать присутствие четвертого человека.

Шеклтон писал:

«Я знаю, что во время этого долгого и трудного броска длительностью в тридцать шесть часов по безымянным горам и ледникам Южной Джорджии мне казалось, что нас было четверо, не трое. Поначалу я ничего не сказал своим товарищам, но затем Уорсли сказал мне: «Босс, у меня возникло любопытное чувство во время перехода, что с нами есть еще кто-то». В том же признался и Крин. Человеческая речь несовершенна, и язык смертных груб, когда речь идет об описании вещей нематериальных, однако записки о нашем путешествии будут неполными без описания того, что почувствовали все мы».

Сейчас нам известно, что среди путешественников в условиях нехватки кислорода подобные описания присутствия другого человека — не редкость.

Аутоскопические феномены — это не только ощутимое присутствие. Они включают и эффект доппельгангера, при котором человек видит галлюцинацию в виде себя самого — визуального двойника. Часто галлюцинация весьма эмоциональная, а ощущение расположения переключается между реальным и иллюзорным телом, как было и с молодым пациентом Бруггера.

Возможно, самый распространенный и известный вид аутоскопических феноменов — это внетелесный опыт (ВТО). Во время классического полного ВТО люди, по рассказам, покидают свои физические тела и видят со стороны, например, с потолка смотрят на свое тело, лежащее в кровати. ВТО дает человеку сильное чувство дуализма тела и разума: ваш центр осознанности, обычно прикрепленный к вашему телу, как будто находится в свободном плавании. Несмотря на яркость ощущений, ВТО являются галлюцинациями, вызванными сбоями в механизмах мозга, и разбор этих механизмов поможет нам выяснить, как мозг конструирует личность.

В Университетской клинике в Цюрихе Питер Бруггер попытался внушить мне в игровой форме внетелесную иллюзию. Мы шли по коридору госпиталя. На мне были очки виртуальной реальности. Бруггер шел, отставая от меня примерно на метр, снимая меня при помощи вебкамеры моего ноутбука и загружая видео в очки виртуальной реальности. Поэтому я не видел, куда я иду, а видел себя как бы сзади, с небольшого расстояния.

В 1998 году Бруггер впервые провел этот эксперимент, тогда он носил очки виртуальной реальности целый день, а его компаньон шел за ним на расстоянии трех с половиной метров, снимая на видеокамеру. И если Бруггер срывал цветок или клал письмо в почтовый ящик, он видел это действие со стороны. «Это было очень странно. Я вообще не понимал, где я нахожусь, — рассказывал он. — Я был в большей степени там, где видел действие, нежели там, где я на самом деле находился и это действие производил». Бруггер испытал внетелесную иллюзию: ощущение локации сместилось на несколько футов из физического тела в виртуальное.

Эксперимент был вдохновлен американским психологом Джорджем Малькольмом Страттоном (1865–1957). Он в основном известен благодаря «возможно самому известному эксперименту в истории экспериментальной психологии». Страттон собрал хитроумный прибор, который давал ему возможность видеть все перевернутым. Он расхаживал, прикрепив устройство на правый глаз. Он закрыл левый глаз, потому что перевернутое изображение на обоих глазах дезориентировало бы его полностью. На протяжении трех дней и 21,5 часа он только и делал, что ходил с этим приспособлением. Ночью, ложась спать, он заклеивал глаза, чтобы они были закрыты. Основным мотивом для эксперимента было понять визуальное восприятие, Страттон также испытал некоторые изменения в телесном восприятии. Например, если он протягивал руку, чтобы дотронуться до чего-либо, то из-за того, что он видел мир перевернутым, рука появлялась в поле зрения сверху, а не снизу. Вскоре «части моего тела… виделись совсем в другом положении».

В 1899 году он опубликовал исследование, в котором описал свой безумный эксперимент, на этот раз с зеркалами. Он собрал раму, прикрепив ее к поясу и плечам. Рама была расположена горизонтально над его головой. На эту раму крепилось еще одно зеркало перед глазами под углом 45 градусов, так что в нем отражалось изображение от зеркала, расположенного горизонтально над головой. Получалось, что Страттон видел себя так, как кто-то мог бы видеть его сверху. Он сделал так, чтобы никакого другого изображения его глаза не видели. И вновь, он проходил с таким прибором три дня, на время сна закрывая глаза шорами. Так он добился дисгармонии между видимым и осязаемым. Протягивая руку, чтобы дотронуться до чего-либо, он ощущал прикосновение, но глаза говорили, что прикосновение было где-то в другом месте. Задачей мозга было согласовать этот новый опыт, что имело интересные последствия.

Из-за того что Страттон видел свое тело сверху и больше не видел ничего, ему нужно было уделять пристальное внимание этому визуальному образу, чтобы направлять свои действия и движения. К середине второго дня он начал ощущать, что отражение иногда ощущается как его собственное тело. Ощущение усилилось на третий день, особенно когда он двигался легко и уверенно, не прилагая особых усилий, чтобы различать, где находится его телесное восприятие и где оно «должно» находиться по его мнению. «В самом расслабленном положении во время моей прогулки я ощущал, что разумом я был вне своего тела», — писал он. Страттон ввел себя во внетелесный опыт.

Внетелесный опыт, аутоскопические галлюцинации и доппельгангеры, возможно, дают нам лучшую возможность взглянуть на базовые аспекты нашего чувства телесной личности. Сегодня мы все яснее понимаем, что репрезентации тела и нашего сознательного опыта в мозге являются основой самосознания. Обладание телесной личностью или чувством воплощения означает следующее. На самом базовом уровне именно здесь находится наш центр осознанности. Вы находитесь в теле, которое ощущается вами как ваше — это и есть чувство самоидентификации и обладания телом. Вы также чувствуете, что это тело занимает определенный объем в физическом пространстве, и вы располагаетесь в этом объеме — это чувство саморасположения. Наконец, вы смотрите на внешний мир из точки, располагающейся у вас за глазами, и у вас есть чувство, что эта смотровая точка ваша и только ваша — вы смотрите на мир от первого лица.

Иллюзия с резиновой рукой — классический пример того, как могут быть искажены аспекты телесной личности. Мы ощущаем прикосновение на месте расположения резиновой руки и испытываем чувство обладания по отношению к этому неживому объекту. Хенрик Эрссон и его коллеги из Каролинского института в Стокгольме подверг испытуемых иллюзии резиновой руки во время МРТ сканирования. Он обнаружил следующее. Длительность иллюзии связана с активностью премоторной коры, области мозга, которая формирует сеть с мозжечком и теменными областями, отвечающими за зрение и тактильные ощущения. Некоторые теменные области мозга объединяют зрение, осязание и проприоцепцию, и известно, что люди с поражениями теменных областей склонны к тому, чтобы отрицать обладание конечностями.

Нейробиологи думают, что так называемые мультисенсорные объединения различных ощущений отвечают за чувство обладания телом и частями тела. Обычно зрение, осязание и проприоцептивные ощущения объединены и находятся в соответствии друг с другом. Они конгруэнтны, и эта конгруэнтность и дает телу ощущение «моего». Во время иллюзии резиновой руки проприоцептивные искажения минимизируются благодаря тому, что реальная рука расслаблена и находится недалеко от резиновой руки. Мозг ошибочно интегрирует вводящие в заблуждение визуальные образы и реальные ощущения прикосновения и решает, что резиновая рука реальна. Поэтому мы можем утратить чувство обладания реальной рукой и приобрести чувство обладания резиновой рукой. Переключение обладания имеет определенные физиологические последствия: например, температура реальной руки падает на целый градус (1 по Цельсию, 2 по Фаренгейту) — таков ответ автономной нервной системы, которая неподвластна сознательному контролю.

Обман мозга, который принимает резиновую руку за свою собственную, — лишь одна частица пазла телесного самосознания. Рука — лишь одна из составляющих телесной личности. Можно ли ввести мозг в еще большее заблуждение относительно телесной личности? Оказывается, можно.

Будучи молодым человеком в конце 70-х — начале 80-х годов, Томас Метцингер не хотел рассказывать кому-либо о своем внетелесном опыте. Это произошло, когда он учился на философском факультете и интересовался измененными состояниями сознания. Он посещал закрытый медитационный лагерь в Вестервальде в 96 километрах к северо-западу от Франкфурта (Германия). Десять недель подряд сплошная йога, дыхательные практики и медитации — индивидуальные и групповые. Метцингер самозабвенно выполнял все, что от него требовалось. Однажды в четверг организаторы испекли пирог в честь дня рождения одного из учителей. Отличный пирог, правда, он был жирноват. Метцингер съел кусочек. Потом ему стало нехорошо, и он отправился в кровать и заснул.

Он проснулся, хотел почесать спину, но оказалось, что он не может пошевелиться. Его тело было парализовано. Тогда он почувствовал, как по спирали выходит из своего тела, поднимается наверх и останавливается перед кроватью. Было темно, так что своего тела в кровати он не видел толком. Он был напуган, но то, что произошло потом, было еще страшнее. Внезапно он осознал, что в комнате был кто-то еще, он слышал тяжелое дыхание.

Конечно, на самом деле никого в комнате не было, и лишь спустя многие годы Метцингер обнаружил объяснение такому явлению в научной литературе. Оказывается, в некоторых диссоциативных состояниях вы неспособны распознать звуки, которые вы издаете, как свои собственные, самогенерируемые. В случае Метцингера он утратил чувство обладания звуком своего дыхания, испытывая галлюцинацию, что кто-то дышит рядом с ним.

Вскоре Метцингер переехал в отдаленный регион к югу от Лимбурга, чтобы сконцентрироваться на докторской диссертации о проблемах тела и разума, а также чтобы намеренно, ради личного интереса, столкнуться с последствиями уединения и скуки. Будучи бедным студентом, он не мог позволить себе позвать друзей и жил один в 350-летнем доме, ухаживая за овцами и девятнадцатью рыбными садками. Он много медитировал. И у него были другие случаи спонтанного внетелесного опыта. Но теперь любопытство и аналитический склад ума взяли верх: он хотел понять природу этого опыта. Изучение научной и философской литературы не дало никаких свидетельств того, что сознание может быть отделено от мозга. Но его опыт говорил об обратном, о ярком, несомненном дуализме, при котором его сознание было отделено от тела.

Тем временем он общался с другими исследователями. Один британский психолог, Сьюзан Блэкмор, после бурных обсуждений почти убедила его, что внетелесный опыт не что иное, как галлюцинация. Она допрашивала его, как именно он выходил из физического тела, лежавшего в кровати, как двигался? Шел? Летел? Метцингер понял, что эти движения не были похожи ни на какие другие, реальные. «Иногда это происходит так: стоит вам подумать о том, что вы хотите оказаться в каком-то месте, как тут же оказываетесь там», — говорил он. Блэкмор утверждала, что это была галлюцинация и он передвигался между ментальными репродукциями, скажем, кровати и окна, паря и перепрыгивая от точки к точке мысленно. Метцингер осознал, что двигался он не в своей спальне, а во внутренней модели спальни, созданной мозгом.

Внетелесные опыты Метцингера прекратились после шестого или седьмого раза. Но они дали его мышлению информацию о том, как его мозг мог вызывать их и что это сообщает нам о личности. Так появилась его монография «Быть никем. Теория субъективности и «Я-модели»». Этот труд привлек внимание Олафа Бланке, невролога, с которым я познакомился в Федеральной политехнической школе Лозанны.

В 2002-м Бланке стимулировал внетелесный опыт у пациентки сорока трех лет. Он лечил ее от устойчивой к медикаментам височной эпилепсии. Сканирование мозга не выявило никаких поражений, и Бланке прибег к хирургическому вмешательству, чтобы обнаружить очаг эпилепсии. Хирурги установили электроды внутрь черепа, чтобы записать активность корковой поверхности напрямую, а не с внешней стороны черепа, как при обычной ЭЭГ. Женщина дала согласие, чтобы во время процедуры ее мозг стимулировали, используя имплантированные электроды. Подобная техника позволяет хирургам, во-первых, обнаружить причину приступов, а во-вторых, убедиться, что они не иссекают жизненно важную область мозга. И это не все. Процедура, впервые примененная Уайлдером Пенфилдом, часто является лучшим способом выяснить, как функционируют различные области мозга; многое из того, что нам известно о работе мозга, открылось благодаря отважным пациентам, позволившим стимулировать свой мозг. Во время такой процедуры Бланке обнаружил, что один из электродов, расположенный на прямоугольной извилине, во время стимуляции вызывал у пациентки странные ощущения.

Когда уровень стимуляции был низким, она говорила, что проваливается в кровать или падает с высоты; когда Бланке увеличивал силу тока, у нее начинался внетелесный опыт: «Я вижу себя сверху, я лежу в кровати», — говорила она. Прямоугольная извилина находится рядом с вестибулярной корой (которая получает сигналы от вестибулярного аппарата, отвечающего за положение тела и чувство равновесия). Бланке сделал вывод, что электростимуляция как-то нарушает объединение различных ощущений с вестибулярными сигналами, что приводит к внетелесному опыту.

Следующим этапом в изучении внетелесного опыта под контролем стала попытка стимулировать версию иллюзии резиновой руки на всем теле у здоровых испытуемых в лабораторных условиях. В 2005 году Метцингер предложил провести подобный эксперимент. Он объединился с Бланке и его студенткой Биньей Ленггенхагер. Оборудование для опыта было довольно простым. Камера снимала испытуемого сзади, а изображение транслировалось на 3D-дисплей, который был установлен на голове испытуемого. Испытуемый видел лишь то, что было на дисплее, то есть заднюю часть своего тела в 3D, и примерно два метра впереди себя. Экспериментатор дотрагивается палкой до спины испытуемого. Испытуемые чувствуют прикосновение, но также видят, что до них дотронулись, на дисплее. Прикосновение было синхронно или несинхронно с изображением (чтобы он было несинхронным, видео транслировалось с небольшой задержкой, так чтобы испытуемый сначала ощущал прикосновение, а затем видел, как дотрагиваются до его виртуального тела спустя мгновение). И поскольку за образец была взята иллюзия резиновой руки, то и результат был похожим. При синхронном прикосновении многие испытуемые (хотя и не все) говорили, что чувствуют прикосновение к виртуальному телу, находящемуся за два метра от них, и что виртуальное тело ощущалось как их собственное.

Спустя несколько лет команда Бланке подняла ставки. Они соорудили установку, позволявшую им управлять экспериментом внутри сканера. Испытуемый лежал, а роботизированная рука дотрагивалась до его спины. Тем временем испытуемый видел на экране, установленном на его голове, как человека гладят по спине. Движения руки робота были синхронными или несинхронными с видео на дисплее. И снова у некоторых испытуемых чувство расположения и чувство обладания телом сместились. Самый интересный отзыв был от одного из испытуемых, который сообщил, что «смотрел на свое тело сверху» несмотря на то, что испытуемый лежал под сканером лицом вверх.

Испытуемые подверглись сканированию во время этого опыта, и сканирования обнаружили, что их ощущение бытия вне тела коррелировало с активностью височно-теменного соединения (ВТС), места, в котором соединяются осязание, зрение, проприоцепция и вестибулярные сигналы. Так и было получено объективное доказательство того, что локация личности — то место, в котором вы воспринимаете свою личность — имеет отношение к нейронной активности в ВТС.

Из этих исследований понятно, что аспекты нашего чувства личности, которые мы принимаем как должное, чувство обладания телом, чувство расположения этого тела и даже точки обзора личности могут быть нарушены даже у здоровых людей. Становится также ясно, что локация личности, самоидентификация, обзор от первого лица — результаты объединения разными мозговыми областями разных ощущений — осязательных, зрительных, проприоцептивных и вестибулярных, конструирующих данные аспекты личности.

Неважно, впрочем, в каких точно областях мозга это происходит, главное то, что атрибуты расположения личности, самоидентификации, обзора от первого лица конструируются мозгом. Мозг создает точку отсчета с центром в теле, и все, что мы воспринимаем, привязано к этой точке отсчета.

Подробнее о книге «Ум тронулся, господа!» читайте в базе «Идеономики».

Сообщение Загадка доппельгангера: почему мозг обманывает нас «двойниками» и «видениями» появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Мы живем в мире «мгновений». Жаждем немедленного подтверждения, обожания и преклонения. Ощущаем нетерпение во время поездок на работу, в ожидании доставки заказанных товаров, да и в любой очереди, состоящей из более чем одного человека. Сокращаем общение и принимаем серьезные решения на основе фрагментов слов, не пытаясь обрести контекст.

Мы злоупотребляем развлечениями и расстраиваемся, если следующий сезон может и не выйти. Для тех, кто не в силах просидеть все шоу, есть TikTok и YouTube в больших объемах, но по иронии судьбы, они отнимают столько же времени. Мы даже поверили, что такое поведение помогает «расслабиться», но по факту, оно только укрепляет в нас желание получать все больше и больше.

К тому же мы вырастили два поколения людей, которые не знают другой реальности. Каждое мгновение их жизни происходило по экспоненте. Каждое. Мгновение. Они знают только непосредственность и удивляются, почему старшее поколение борется против того, что они считают нормальным. Добавьте к этому стремительные ожидания работы, вознаграждения и продвижения по службе, которые проникают в рабочее пространство и культуру каждой компании.

Не думайте, что я жалуюсь. Лично я осознал климат, в котором живу, хотя я достаточно стар, чтобы помнить времена, когда вы не получали моментальный доступ ко всему, что хотели. На самом деле, я прожил большую часть жизни до этой эры безотлагательности. И сейчас это давнее ощущение начинает вновь появляться в работе, и людям хочется знать, как замедлить темп, как дышать и развиваться.

Я с нежностью вспоминаю времена, когда у нас были фотоаппараты с пленкой. Казалось почти невозможным правильно загрузить ее в камеру с первого раза. Потом нужно было прокрутить пленку, пока индикатор на задней панели камеры не покажет цифру «1». Это означало, что все готово к съемке. После всех этих усилий оставалось надеяться, что сцена, которую вы хотели запечатлеть, сохранялась достаточно неподвижно. Затем вы нажимали кнопку, чтобы открыть и закрыть шторки и запечатлеть негативное изображение на пленке, спрятанной внутри камеры. Не было возможности насладиться сделанной фотографией, пока вы не использовали всю пленку и не отдали ее на проявку.

Как ни странно, я не помню, чтобы кто-то жаловался, что этот процесс занимает много времени. Вы шли за фотографиями, предвкушая, получились ли снимки. Вопрос времени был встроен в искусство фотографии, независимо от того, были ли вы любителем или профессионалом. Невозможно было сделать что-то быстрее. Вы были вынуждены не торопиться, чтобы насладиться результатом.

Эти ощущения возрождаются сегодня. Люди больше стремятся к развитию, чем к тому, чтобы их оценивали. Они хотят получить время и внимание менеджеров, коллег и высшего руководства. Сотрудники понимают, что это желание остается даже в разгар безумной суеты рабочего дня. Многие сейчас уходят с работы, и отчасти это связано с тем, что компании предпочитают не тратить время на развитие персонала.

Это гигантское слепое пятно. Мы продолжаем поддерживать миф, что темп и производительность гораздо важнее, чем люди, готовые к работе. Отдел кадров стал бы еще более стратегически важным, если бы они были готовы сделать шаг вперед и побороть этот миф. Я приложил сознательные усилия, чтобы сделать развитие приоритетом в этом и следующем году. Я надеюсь оценить, определить и создать это на индивидуальной основе, начиная с исполнительного руководства по всей организации.

Я пока не совсем понимаю, как это будет выглядеть, но знаю, что это необходимо и что люди жаждут этого. Время — наш лучший союзник, если мы осознанно используем его, продолжая стремительно двигаться вперед. Развитие происходит в каждой компании естественным образом, пока есть тот, кто готов идти против течения.

Мне нравится, что теперь я делаю снимок, когда захочу, с помощью «камеры» на телефоне. Я благодарен за технологические достижения, которые улучшили этот процесс, потому что теперь у меня есть больше времени для развития тех, с кем я работаю. Перераспределите время. Отрегулируйте направление своего внимания. Уделите время для развития окружающих. Вам понравятся фотографии, которые получатся, если сделать их хорошо!

Сообщение Моментальный мир: как люди перестали получать удовольствие от ожидания появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Однажды субботним утром я пошёл с пятилетним сыном на детскую площадку. Через несколько минут после начала «ниндзя тренировки» у него появился поклонник. Другой мальчик был младше, но блеск пластикового меча сына, рассекающего зло в воздухе, оказался неотразимым. Он подошел ближе и стал подражать его движениям, пока они не начали играть вместе, крича «Йа!» в унисон. Я улыбнулся отцу ребенка на соседней скамейке и попытался завязать беседу, спросив, сколько лет мальчику, и поблизости ли они живут. Но после нескольких коротких ответов он показал на AirPods в своих ушах.

Что мне было делать?

Я взял телефон и пролистал новости. Сеть ресторанов быстрого обслуживания проводила эксперимент по замене кассиров на «виртуальных», подключенных по видеосвязи из Никарагуа и получающих зарплату около $3 в час. Пока я сидел на детской площадке, игнорируя единственного взрослого и будучи проигнорированным им же, эта история показалась мне еще одним примером того, как современная жизнь изолирует нас от незнакомых людей.

Совсем недавно невозможно было не поговорить с самыми разными незнакомыми людьми: водитель автобуса, бариста, охранник, администратор, мясник, государственный служащий, кассир в магазине и обслуживающий персонал в ресторане требовали хотя бы минимального общения. Если поколение назад вы стояли на детской площадке, нерешительно наблюдая за драмой на качелях, игнорировать случайные приветствия другого родителя было бы крайне невежливо.

Когда я жил в Нью-Йорке десять лет назад, нельзя было пройти по улице и десяти минут, чтобы с тобой кто-нибудь не заговорил. Именно это мне и нравилось: то, как жители города перекидываются репликами и комментариями, общаются в очереди за пиццей, на тротуаре или в метро, спрашивают дорогу или хвалят особенно потрясающую шляпу человека, которого никогда не встречали, безо всякой неловкости. Сегодня в Нью-Йорке можно провести неделю, делая покупки, путешествуя, посещая рестораны и работая, но не произнести ни звука в адрес другого человека и даже не снять наушники.

Так не должно быть. Взаимодействие с незнакомцами лежит в основе социального контракта. Большинство религиозных конфессий учат приветствовать незнакомцев, с которыми мы сталкиваемся, и для этого существуют веские причины. Если бы мы общались только со знакомыми людьми, мир был бы тесен. Этот прыжок веры навстречу неизвестному — то, что позволяет выйти за рамки семейной ячейки, племени или нации. Каждый, с кем вы общаетесь, и кто не относится к биологическим родственникам — лучший друг, сосед, любовник, супруг или даже тот болтливый таксист с прошлых выходных, — был незнакомцем до того, как вы заговорили. Всякий раз, игнорируя незнакомцев, находящихся поблизости, из страха, фанатизма или повседневного удобства и эффективности цифровых технологий, мы ослабляем этот контракт.

Незнакомцы — это не случайное неудобство, а один из самых богатых и важных человеческих ресурсов. Они связывают нас с обществом, учат сопереживанию и вежливости, они удивительны и интересны.

«Много лет я потратила на изучение людей, которые находятся дальше всего от наших социальных сетей, и они действительно привносят в жизнь богатство, которого не хватает, когда нас там нет», — рассказывает старший преподаватель университета Эссекса Джиллиан Сандстром. Ее исследования показали, что легкие деловые отношения, которые мы создаем, разговаривая с незнакомыми людьми, служат важными опорами для социального и эмоционального благополучия.

«В жизни полно далеких для нас людей, с которыми мы не делимся глубокими, самыми темными секретами, — говорит Сандстром, которая заставляет себя разговаривать с незнакомыми людьми каждый день, несмотря на то, что считает себя интровертом. — Но они образуют некий гобелен, вне которого наша жизнь кажется пустой».

Исследование, опубликованное прошлой осенью, показало, что, несмотря на страх неловкости, глубокие, содержательные разговоры с незнакомыми людьми не только даются легче, чем ожидалось, но и оставляют у участников более приятные впечатления.

В некотором смысле неприязнь к незнакомцам стала следствием технологической эволюции. Конечно, газеты и журналы, кассетные плееры и телевизоры тоже были потенциальными отвлекающими факторами, но ничего из этого не способствовало полному игнорированию других людей, как это происходит со смартфонами. Сайты электронной торговли и службы доставки еды из ресторанов побуждают не заходить в магазины и рестораны, которые заполнены незнакомцами. Некоторые цифровые технологии идут дальше, например, функция Uber позволяет заранее оповестить водителя о вашем нежелании вести дружескую беседу.

Затем пришла пандемия, и внезапно каждая физическая встреча с незнакомым человеком стала нести смертельную опасность. Нам велели оставаться дома, избегать общественных мест и общаться только в рамках безопасных пузырей. Мы спасались с помощью цифровых технологий: смотрели фильмы, занимались фитнесом и проводили встречи, не заходя в кинотеатры, тренажерные залы или офисы. Чем дольше мы прятались внутри, тем меньше незнакомых людей встречали. Мир становился более замкнутым и подозрительным, страхи усугублялись последними новостями о новых разновидностях вируса, о росте уровня преступности, которого не наблюдалось десятилетиями. «Опасные незнакомцы» — эта развенчанная фраза о пропадающих детях и фургонах без опознавательных знаков, кажется, вернулась.

Незнакомцы пугают не просто так. Даже не представляя физической угрозы, они заставляют чувствовать себя неудобно, вызывая неловкое молчание. Цифровые технологии обещают заполнить эту тишину еще большим количеством оборудования и софта, чтобы изолировать нас от незнакомых людей. Например, в прошлом году рядом с домом открылся торговый автомат robo-barista, который подает латте через маленькое окошко, не произнося ни звука.

Но будущее, где кофе подают роботы — это не улучшение кофейного бизнеса. Оно игнорирует суть существования кафе по-соседству — место, куда приходят ради горячих напитков и человеческого общения.

На детской площадке я оторвал взгляд от телефона и увидел, что мой сын и мальчик болтают, будто знакомы много лет. Другой отец тоже поднял глаза и, казалось, искренне удивился этим мгновенным отношениям. Он подошел, встал на колени и спросил сына, с кем он играет.

«Я не знаю его имени, — сказал мальчик, сжимая крошечными пальчиками одну из фигурок Lego моего сына, — но он мой друг».

Сообщение Узкие места: как мы разучились общаться с «далекими» людьми появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Несмотря на твердые моральные и финансовые намерения, летом у меня появилась трагическая привычка есть мороженое. Она приводит ко всевозможным долгосрочным и краткосрочным проблемам: как минимум, это вредно для здоровья, сомнительно с точки зрения обещаний самому себе и совершенно противоречит бережливости — а я-то собирался писать об экономии.

Мое оправдание всегда было довольно неубедительным. Я говорил себе, что скоро перестану это делать, а следовательно, не важно, делаю ли я это прямо сейчас. Дьяволу на моем плече достаточно было сказать: «Ну, только разочек. Наслаждайся!», и меня было не остановить на пути к магазину Safeway.

Позволь я ангелу на другом плече возразить, он бы объяснил, на какой глупый компромисс я иду. Мое примитивное удовольствие длится около двадцати минут. В более долгосрочной перспективе я теряю часть денег, достоинство, чувство самоконтроля и здоровье.

Только дурак выбрал бы первый вариант, но, сталкиваясь с этими замороженными десертами или другими стимулами, я часто чувствую себя недалеким, и, возможно, вы тоже. Дурак берет мимолетные удовольствия в кредит — у самого себя.

Самодисциплина — это путешествие во времени.

Прямо сейчас рядом с моим ноутбуком лежит великолепный банан. Ни черных пятен, ни зеленого оттенка. Он на самом деле идеален, и я знаю: когда я его съем, он оправдает мои ожидания.

Он лежит примерно в шести дюймах от края и в футе от передней части стола. Даже если я передвину его на другую сторону, это будет тот же многообещающий банан. Я могу положить его на самую верхнюю полку книжного шкафа или вернуть в вазу с фруктами в центре обеденного стола — ничего ценного не будет потеряно.

Я действительно хочу съесть банан. Если я сделаю это в течение часа или четырех, то все равно получу удовольствие и достаточный уровень калия. Но я забываю, что если я съем банан сейчас, то Дэвиду в будущем вообще нечего будет есть. Так что я радую себя сейчас за счет себя в будущем.

А ведь Дэвид, возможно, получил бы от этого банана больше пользы в будущем, чем в настоящем. Если бы банан не созрел сегодня, завтра он был бы еще вкуснее.

Тем не менее Дэвид сделал выбор в пользу настоящего, он уже ест банан. По мере взросления я замечаю, что сегодняшний Дэвид лучше делится с собой будущим, и я надеюсь, что однажды он сможет относиться ко всем другим Дэвидам так же, как он относится к себе.

Банан в настоящем времени и банан в будущем обычно имеют примерно одинаковую ценность, следовательно, это не совсем ключевое жизненное решение. Однако иногда Дэвид в настоящем совершает небольшие, в общем-то неприметные поступки, лишающие Дэвида в будущем более значимых вещей. Например, бывало, что я тратил больше, чем зарабатывал, отнимая таким образом у Дэвида будущего часть его зарплаты.

А иной раз сегодняшний Дэвид так напивался, что обрекал Дэвида будущего к тяжелым физическим страданиям в виде похмелья. Примерно в возрасте 30 лет я осознал эту несправедливость и стал одергивать сегодняшнего Дэвида, увидев намерения сделать нечто подобное. Прогресс.

Однако я все еще довольно часто предаю будущего Дэвида, оставляя ему меньше, чтобы потакать мимолётным желаниям в настоящем. Реальность, которую я все еще постепенно постигаю, заключается в том, что будущий Дэвид на самом деле будет сегодняшним Дэвидом в какой-то реальный момент времени, а не абстрактно. В любой момент, осознаю я это или нет, я и есть будущий Дэвид, которого прошлые Дэвиды предали всевозможными способами. У сегодняшнего Дэвида было бы намного больше денег, если бы его предшественники не потакали сиюминутным желаниям мороженого и выпивки или, если вспоминать дела совсем далёких дней, не тратились на конфеты, баскетбольные карточки и игры Super Nintendo.

Дэвиду нужно знать, как его предавали в прошлом (а еще реже помогали), чтобы обдуманно подходить к сегодняшнему дню — ведь будущие Дэвиды живут во власти его мудрости и дисциплины, а также недостатков. Будущий Дэвид молится о том, чтобы Дэвид сегодняшний осознал: его будущее «я» — такое же человеческое существо с потребностями и желаниями, как настоящее.

Это изысканный секрет дисциплины: ценить будущее «я» так же высоко, как вы цените нынешнее, по крайней мере, чтобы заставить себя поступать правильно в настоящий момент. Именно в этот момент муравьи идут в одну сторону, а стрекозы — в другую.

Мне вспоминается хорошо известный эксперимент с зефиром, проведенный в Стэнфорде в конце 1960-х годов. Исследователи усадили маленьких детей перед тарелкой с лакомством и попросили подождать пятнадцать минут, прежде чем съесть зефир. В награду им обещали вдвое больше угощения.

Треть детей выдержали все пятнадцать минут — вечность для пятилетнего ребенка — и заработали второй зефир. С тех пор эксперимент повторяли много раз — мы видели забавные ролики о нем. Спустя пятнадцать лет ученые посмотрели, кем стали дети, которые дождались добавочного лакомства. Многие к тому времени стали врачами и руководителями, а кто-то был на пути к этому.

Часто на карту поставлено гораздо больше, чем бананы и зефир. В этом году я решил проверить, буду ли я таким же счастливым, если уберу из своей жизни половину того, что в ней было в прошлом году. Оказалось, качество жизни Дэвида в этом году неизменно выше, чем у сравнительно глупого прошлогоднего тезки. И вот прямо сейчас Дэвид пишет этот текст утром буднего дня, сидя за столом в пижаме, вместо того, чтобы выслушивать указания какой-нибудь большой шишки.

Одно дело — кивать головой, когда вы об этом думаете, и совсем другое — превратить этот подход в реальное жизненное преимущество. Вот два способа, которые мне подходят:

1. Признайте, что настоящее — это уже будущее. В настоящий момент вы переживаете будущее всех прошлых «я». Выбор сделан. И если вы хотите получить максимальную выгоду, то представьте сегодняшнего себя расстилающим красную дорожку для себя в будущем. Как кто-то уже сделал это для вас. Высоко дисциплинированные люди всегда пользуются преимуществами, унаследованными от мудрого и заботливого прошлого «я».
2. Ловите моменты, ставящие под угрозу будущее «я». Оказываясь в торговом центре, мы поддаемся соблазну при виде телевизоров или других электронных устройств, приносящих удовольствие, и отказываемся просыпаться. То же самое происходит с кукурузным сиропом и одноразовой упаковкой.

Будущее «я» — это полностью «вы» в той же мере, в которой вы — это вы сейчас. Вы проживете реальные события с реальными преимуществами и недостатками, которые определяются вашим сегодняшним поведением.

В запутанном невежестве настоящее «я» часто обвиняет прошлое «я» в растрате возможностей и ресурсов, одновременно не выполняя обязанностей перед беспомощным будущим «я». Когда же придет осознание, что вы и есть будущее «я»?

Наверное, в будущем.

Сообщение «Дурак берет мимолетные удовольствия в кредит — у самого себя» появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Несколько недель назад, проснувшись ранним утром в Бруклине, я сел в авто и направился вверх по реке Гудзон в Йорктаун-Хайтс – небольшое поселение в округе Вестчестер штата Нью-Йорк. Там, среди холмов и старых загородных домов, находится Исследовательский центр Томаса Дж. Уотсона – штаб-квартира IBM Research, спроектированная еще в 1960-е годы архитектором Ээро Саариненом.

В глубине этого здания – за бесконечными коридорами и рамками безопасности, сканирующими радужку глаза, – ученые компании усердно работают над тем, что, как сказал мне директор по исследованиям IBM Дарио Джил, является «следующим поколением вычислений», – квантовыми компьютерами.

Я поехал в Центр Уотсона, чтобы заранее увидеть обновленный технический план IBM для достижения практических квантовых вычислений в большом масштабе. Это предполагало много разговоров о «количестве кубитов», «квантовой когерентности», «устранении ошибок», «программной оркестровке» и других темах, для полного погружения в которые необходимо быть инженером-электротехником с опытом в области компьютерных наук и представлением о квантовых вычислениях.

У меня нет ни того, ни другого, но я достаточно долго наблюдал за миром квантовых вычислений, чтобы понимать: работа, выполняемая здесь исследователями IBM и параллельно их конкурентами по всему миру, – это основа для следующего большого скачка в вычислительной технике. Если учесть, что вычисления являются «горизонтальной технологией, которая затрагивает всё», это, по словам Джила, будет иметь серьезное значение для прогресса во всём – от кибербезопасности до искусственного интеллекта и более совершенных аккумуляторов.

При условии, конечно, что они действительно смогут заставить эти вещи работать.

Вход в квантовую реальность

Лучший способ понять квантовый компьютер (если не считать нескольких лет обучения в аспирантуре Массачусетского или Калифорнийского технологических институтов) – это сравнить его с машиной, на которой я печатаю эту статью, с классическим компьютером.

Мой MacBook Air работает на чипе M1, состоящем из 16 миллиардов транзисторов. Каждый из этих транзисторов может за один раз – бит – представлять либо «1», либо «0» двоичной информации. Огромное количество транзисторов – вот что дает машине вычислительную мощность.

Шестнадцать миллиардов транзисторов, уложенных на микросхему площадью 120,5 кв. мм, – это много. В TRADIC, первом компьютере на транзисторах, их было меньше 800. Способность полупроводниковой промышленности умещать всё больше транзисторов на микрочипе (наблюдение, сформулированное соучредителем Intel Гордоном Муром в законе его имени) сделала возможным экспоненциальный рост вычислительной мощности, что в свою очередь сделало возможным многое другое.

Но есть вещи, которые классические компьютеры не могут делать и не смогут никогда независимо от того, сколько транзисторов сможет разместить на квадрате кремния завод по производству полупроводников (fab – на отраслевом жаргоне). И вот тут-то и появляются уникальные и откровенно странные свойства квантовых компьютеров.

Вместо битов квантовые компьютеры обрабатывают информацию, используя кубиты, которые могут одновременно представлять «0» и «1». Как они это делают? Этот вопрос непрост для меня, но, по сути, кубиты используют феномен квантовой механики, известный как «суперпозиция», когда свойства некоторых субатомных частиц не определены, пока они не измерены. Вспомните о коте Шредингера, одновременно мертвом и живом, пока вы не откроете его коробку.

Один кубит – это мило, но когда вы начинаете добавлять больше, всё становится по-настоящему захватывающим. Классическая вычислительная мощность с добавлением каждого транзистора увеличивается линейно, но мощность квантового компьютера с добавлением каждого нового надежного кубита увеличивается экспоненциально. Это связано с другим свойством квантовой механики – «запутанностью», когда на индивидуальные вероятности каждого кубита в системе могут влиять другие кубиты.

Всё это означает, что верхний предел мощности работоспособного квантового компьютера намного превышает то, что было бы возможно в классических вычислениях.

Таким образом, теоретически квантовые компьютеры могут решать проблемы, с которыми никогда не справится классический компьютер, каким бы мощным он ни был. Какие проблемы, например? Например, связанные с фундаментальной природой материальной реальности, которая, в конце концов, основана на квантовой, а не на классической механике. (Простите, сэр Ньютон.) «Квантовые компьютеры моделируют проблемы, которые мы находим в природе и в химии», – говорит Джей Гамбетта, вице-президент IBM по квантовым вычислениям.

Квантовые компьютеры могут имитировать свойства теоретической модели аккумулятора, чтобы помочь разработать такой аккумулятор, который будет намного эффективнее и мощнее, чем сегодняшние версии. Они могут решать сложные логистические проблемы, находить оптимальные маршруты доставки или улучшать прогнозы для климатологии.

В сфере безопасности квантовые компьютеры способны взломать криптографические методы защиты, потенциально сделав небезопасным всё: от электронной почты до финансовых данных и национальных секретов, – поэтому гонка за квантовое превосходство является еще и международным соревнованием, в которое, например, китайское правительство вкладывает миллиарды. Эти риски подвигли Белый дом выпустить в начале нынешнего месяца новый меморандум, призванный обеспечить национальное лидерство в области квантовых вычислений и подготовить страну к связанным с ними угрозам кибербезопасности.

Помимо проблем защиты, значительными могут оказаться потенциальные финансовые преимущества. Компании уже предлагают услуги ранних квантовых вычислений через облако для таких клиентов как Exxon Mobil и испанский банк BBVA. В то время как в 2020 году глобальный рынок квантовых вычислений стоил менее 500 миллионов долларов, к 2027 году International Data Corporation прогнозирует его рост до 8,6 миллиардов долларов, а рост инвестиций – свыше 16 миллиардов.

Но чтобы это стало возможным, исследователям необходимо проделать тяжелую инженерную работу по превращению квантового компьютера из того, что до сих пор является в значительной степени научным экспериментом, в надежный промышленный объект.

Холодная комната

Джерри Чоу, который руководит экспериментальным центром квантовых компьютеров IBM, открывает находящийся внутри здания штаб-квартиры 9-футовый стеклянный куб, чтобы показать мне нечто напоминающее люстру из золота – IBM Quantum System One. Основная часть люстры, по сути, является высокотехнологичным холодильником со змеевиками, содержащими сверхтекучие жидкости, способные охлаждать оборудование до температуры, которая всего на сотую долю градуса Цельсия выше абсолютного нуля, – по словам Чоу, это холоднее, чем в открытом космосе.

Охлаждение – ключ к работе квантовых компьютеров IBM, в том числе показывающий, почему их функционирование является такой сложной инженерной задачей. И хотя потенциально они намного мощнее своих классических «коллег», но при этом намного, намного более привередливы.

Помните, я говорил о квантовых свойствах суперпозиции и запутанности? В то время как кубиты способны делать вещи, о которых биты и не мечтали, малейшее изменение температуры, вибрации или излучения может привести к тому, что они потеряют эти свойства из-за так называемой декогеренции.

Это причудливое охлаждение должно предотвращать декогеренцию кубитов системы, пока компьютер делает свои вычисления. Самые ранние сверхпроводящие кубиты теряли когерентность менее чем за наносекунду, в то время как современные квантовые компьютеры IBM способны ее поддерживать в течение целых 400 микросекунд (в каждой секунде 1 миллион микросекунд).

Задача, с которой сталкиваются IBM и другие компании, заключается в разработке квантовых компьютеров, менее подверженных ошибкам при «масштабировании системы от тысяч и даже десятков тысяч до миллионов кубитов», – говорит Чоу.

Но на это могут уйти годы. В прошлом году IBM представила Eagle – процессор на 127 кубитов. В конце этого года, согласно обновленному техническому плану, она намерена представить процессор Osprey на 433 кубита, а к 2025 году – компьютер на 4000 кубитов. К тому времени, согласно недавнему заявлению прессе генерального директора IBM Арвинда Кришны, квантовые вычисления могут выйти за рамки экспериментов.

Многие эксперты скептически относятся к тому, что IBM или кто-то из ее конкурентов когда-либо добьется этого: высока вероятность, что инженерные проблемы слишком сложны, чтобы сделать квантовые компьютеры по-настоящему надежными. Еще в прошлом году Скотт Ааронсон, эксперт по квантовым вычислениям из Техасского университета, сказал мне, что «за последнее десятилетие было огромное количество заявлений о том, что можно сделать с помощью квантового компьютера, например, решить все проблемы машинного обучения, но эти заявления примерно на 90 процентов чушь». По его словам, чтобы их реализовать, «понадобятся революционные изменения».

В мире, который становится всё более цифровым, дальнейший прогресс будет определяться способностью извлекать максимум пользы из создаваемых нами компьютеров. И это будет зависеть от работы таких исследователей, как Чоу, от его коллег, которые трудятся в лабораториях без окон, чтобы найти революционно новые решения для наиболее сложных проблем компьютерной инженерии – и попутно построить будущее.

Сообщение Кубит Шредингера: есть ли будущее у квантовых вычислений появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Искусственному интеллекту в классическом представлении, вероятно, потребуется тело. Чтобы сделать интеллект, соответственный нашему, — чтобы мы могли сотрудничать с ним — ему нужен нематериальный разум в какой-то физической форме, способный взаимодействовать с реальным миром. В противном случае ИИ не сможет понять такие фундаментальные понятия, как причина/следствие, которые мы постигаем из повседневной реальности. На сегодняшний день большинству ИИ не хватает здравого смысла двухлетнего человека. Малыш понимает гравитацию, непрерывность, близость/дальность, причину и следствие, чего сегодня не знает ни один ИИ.

Тело обеспечивает постоянный поток сенсорных данных, которые придают контекст текущему моменту. Такие ощущения необходимы для работы в режиме реального времени. Поведение в реальном времени задействует такие черты, как ожидание и прогнозирование, ключевые аспекты интеллекта. Не обязательно, чтобы тело было отдельным человекоподобным роботом. Тело ИИ может быть распределено по многим машинам, оснащенным тысячами датчиков.

Это мнение разделяет меньшинство. Многие исследователи, занимающиеся ИИ считают, что при наличии достаточного количества данных, например, петабайтов сканирования реального мира автомобилями и роботами, работающими на заводах, бестелесный разум сможет овладеть логикой физического мира.

Есть и еще одна точка зрения: ИИ необходимо физическое тело, но только на один раз, как только он познает мир, он может перенести это познание на все виды нематериальных разумов. Он может изучать причины и следствия, близость/дальность, как он изучал бы другие вещи. Таким образом, у него будет память о теле, точно так же мы могли бы представить себе какого-нибудь мутанта, живущего целиком в своей отрубленной голове. Здесь тело может быть только опорой для разума. Оно необходимо для его создания, но не требуется для его эксплуатации.

Я скептически отношусь к тому, что бестелесный человеческий разум долго будет оставаться в здравом уме, поэтому я присоединяюсь к меньшинству, которое считает, что ИИ, обладающий телом, лучше подходит для сотрудничества, чем тот, у которого нет физического воплощения. Он будет более полезен для нас (для этого мы его и создаем), если будет обладать постоянным чувством здравого смысла в отношении того, как устроен мир.

Формы тела ИИ будут самыми разнообразными. Безусловно, будут роботы гуманоидной формы, потому что они наиболее просты для нас в обращении и взаимодействии. Чем больше они повторяют нашу форму, тем проще с ними работать. Но воплощение может напоминать и транспортное средство (трансформеры!), здание или обширную сеть мелких предметов.

Не все формы ИИ будут нуждаться в теле для того, что они делают. Но те, кого мы проектируем как партнеров для повседневной работы и взаимодействия, вероятно, должны будут иметь активное тело, способное самостоятельно ориентироваться в мире. Как это делаем мы.

Сообщение Телесный опыт: нужно ли искусственному разуму физическое воплощение? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Первый экспонат был куплен на аукционе Ebay и стоил $6 плюс доставка. Radio Shack Executive Decision Maker, сделанный в 1970-х годах, представляет собой оракул с панелями из искусственного красного дерева размером, как кубик Рубика. Пользователь нажимает кнопку и получает один из шести возможных ответов, включая «Определенно»‎, «Никогда»‎ и «Почему бы и нет»‎.

В ноябре 2014 года Бен Систо задал маленькой, но на удивление тяжелой черной коробочке вопрос: следует ли ему начать собирать помощники для принятия решений? В первый раз на пустой обсидиановой поверхности коробки мигнул красный светодиод: «Спросите еще раз»‎. Когда он спросил во второй раз, то получил ответ, который изменил все: «Определенно»‎.

Поэтому Систо начал собирать то, что он называет «крупнейшим в Род-Айленде архивом инструментов для облегчения паралича выбора‎»‎. Он не новичок в коллекционировании, до этого пытался собрать все существующие памятные вещи, связанные с хитом Baha Men 2000 года «Who Let The Dogs Out»‎.Он художник, куратор и внештатный менеджер по маркетингу для художественных организаций в Провиденсе.

В коллекции Систо есть инструменты, игрушки и мистические приспособления XX века в разном состоянии и часто в оригинальной упаковке. Есть Magic 8 Balls, игральные кости, монеты и вращающиеся стрелки, прикрепленные к медальонам, кофейным кружкам или брелкам. Есть маятники, управляемые магнитом, которые дергаются между ответами, как будто ими движет невидимая рука. В другой группе для вынесения вердиктов используется электроника, например, волшебник в звездной одежде и с длинной белой бородой, запертый внутри подобия хрустального шара и отвечающий на вопросы роботизированным голосом.

Систо назвал коллекцию QUERI — сочетание слова «query» (запрос)‎ и аббревиатуры Род-Айленда. Сейчас его коллекция насчитывает около 100 предметов, хотя Систо все еще пытается определить, какие предметы можно в нее добавлять. (Считаются ли спиритические сеансы? А как насчет карт таро?). Пока он старается выбирать те объекты, что дают четкий ответ «да» или «нет».

Невозможно подсчитать, сколько решений нам приходится принимать ежедневно — часто говорят о 35 тысячах, хотя исследователи, с которыми я разговаривал, относятся к этому скептически. Давайте просто скажем: слишком много. Долгое время люди полагались на волю случая. Римляне называли подбрасывание монеты «navia aut caput»‎, результатом был либо корабль (navia), либо голова (caput). В 1845 году монета решила вопрос о названии города Портленд, штат Орегон — если бы медный пенни упал по-другому, город был бы назван Бостоном. Говорят, что камень-ножницы-бумага восходят к китайской династии Хань, а ивовые пруты, которые Систо также включает в коллекцию, использовались для того, чтобы помочь святой Терезе Авильской выбрать место для ее монастыря (хотя они также были запрещены католической церковью как форма оккультизма).

Magic 8 Ball — один из самых популярных современных приборов для принятия решений — также связан с мистикой. Созданный после бума спиритизма и спиритических сеансов в начале XX века, первоначально он был запатентован как «Syco-Seer»‎ Альфредом Картером, мать которого утверждала, что она ясновидящая. В коллекции Систо есть более поздняя модель Syco-Slate: картонная трубка размером с большой палец, на которой изображено женское лицо с широко раскрытыми глазами. Сегодня права на знаменитую форму бильярдного шара Magic 8 Ball принадлежит компании игрушек Mattel, которая почти ничего не изменила в его дизайне с 1970-х годов.

Ближе к концу XX века был обнаружен новый жанр устройств для принятия решений, предназначенных в основном для украшения столов особо важных персон. Игрушки, что предназначены для руководителей среднего звена, не справляющихся с обязанностями, выдвигают такие предложения: «Повысьте себе зарплату»‎, «Увольте кого-нибудь»‎ и «Принимайте решение только после 3 мартини»‎. У тех же, что нацелены на легкомысленного биржевого трейдера, всего два варианта: «купить» и «продать».

Речь идет не только об офисах конца века: эти инструменты и игрушки, помогающие определиться, были повсеместно распространены в разные времена. Почему нам так нравится идея отдать решения на откуп неодушевленному предмету? Лондонский психоаналитик и писательница Анушка Гроуз предполагает, что это связано с тем, насколько некомфортно большинству людей состояние нерешительности. По ее опыту, труднее всего людям разрываться между двумя вариантами, ведь потом, возможно, придется жить с неправильным выбором. «На самом деле люди очень редко сильно сожалеют о чем-то одном»‎, — говорит Гроуз.

Тут и приходят на помощь «инструменты для облегчения паралича выбора»‎, как называет их Систо. В крупномасштабном исследовании, проведенном учеными из Чикагского университета, людям, которым нужно принять жизненно-важное решение, было предложено изменить ситуацию путем подбрасывания монетки. После этого люди гораздо чаще шли на перемены, а также были более счастливы шесть месяцев спустя. Очевидно, что случайность более близка к нашим интересам, чем мы сами.

Подбрасывание монет также считается инструментом, помогающим понять, чего мы хотим на самом деле. «Проблема в том, что мы не знаем, пожалеем ли мы о каком-либо решении, пока не примем его и не возьмем на себя ответственность»‎, — говорит Майкл Нортон, профессор Гарвардской школы бизнеса, изучающий психологию потребления и принятие решений. По его словам, принятие решений с использованием фактора случайности, такого как подбрасывание монеты, предлагает «золотую середину»‎. «Бросок монеты ни к чему не обязывает, и поэтому эмоциональная реакция на такого рода «псевдообязательства»‎ помогает понять, о каком решении мы будем сожалеть больше»‎. Другими словами, «нет»‎ от помощника иногда дает понять, что в действительности мы хотели услышать «да»‎.

Систо не использует коллекцию для принятия важных решений — переезжая в Провиденс из Нью-Йорка, он не спрашивал у Radio Shack Executive Decision Maker или волшебника, стоит ли ему это делать. Он использует коллекцию только для тривиальных решений — пойти ли на прогулку или выпить кофе со льдом.

По мнению Систо, передавая «помощникам» право принятия небольших решений, мы спасаемся от алгоритмического шквала современной жизни, когда корпорации используют данные для все более точных прогнозов относительно того, что нам понравится смотреть, видеть и делать. «Мне все меньше кажется, что человек или корпорация, интересам которых я не доверяю, указывают, куда мне идти»‎, — говорит он.

Среди десятков предметов в коллекции у Систо есть любимчики. Он не очень доверяет шару Magic 8 Ball — это больше культурная икона. Он предпочитает использовать то, что считает личным открытием, например, прекрасного японского дятла на шесте. Если оттянуть его голову назад, он стучит по шесту в слоты с надписями «да»‎или «нет»‎. Именно отсутствие интерпретации делает их достойными места в его коллекции. «Я просто хочу получить реальный ответ, — говорит он. — Это просто «да» или «нет», «согласен» или «не согласен». Если вы доверились этому устройству, то находитесь на распутье».

Сообщение Орел или решка: зачем нам помощники для принятия решений появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Получив новость о значительном повышении зарплаты, вы, возможно, закажете в ближайшем шикарном ресторане праздничный ужин, чтобы отпраздновать это событие, или поддадитесь шоппинг-лихорадке еще до того, как прибавка поступит на банковский счет.

Недавние исследования показывают, что именно это происходит в более широком экономическом масштабе, когда выходят новости о будущих технологиях. Ожидания относительно технологических достижений связаны с более высоким уровнем благосостояния в будущем. Видя на горизонте такие новые технологии, как сотовые сети 5G или беспилотники для доставки грузов, мы понимаем, что они существенно изменят повседневную жизнь, как уже сделали в прошлом интернет и смартфоны.

Как и в примере с будущим повышением зарплаты, это побуждает людей тратить деньги прямо сейчас, повышая ВВП еще до того, как новая технология действительно станет доступной. Это исследование также помогает понять, как заголовки новостей о процентных ставках влияют на будущее экономики.

Почти ежедневно мы читаем и узнаем о предстоящих технологических достижениях, которые дают надежду на рост благосостояния в будущем и улучшение качества жизни — будь то новый тип телефона, более совершенные инструменты для онлайн-конференций или такие революционные разработки, как мРНК-вакцины или самоуправляемые электромобили. Но нет нужды ждать, пока эти инновации станут доступными, чтобы они начали влиять на нашу жизнь. Наше поведение меняется просто в ожидании этих технологических достижений: мы начинаем тратить больше уже сейчас, поскольку воображаем более богатое будущее .

Экономисты изучают подобные изменения в поведении уже более 100 лет, выдвигая различные теории об их влиянии на основные экономические показатели, такие как ВВП. Однако инструменты и данные, необходимые для измерения экономических последствий, становятся все более доступными и точными.

В моем исследовании, проведенном совместно с Кристофером Ганном из Карлтонского университета и Томасом Любиком из Федерального резервного банка Ричмонда, используются новые статистические приемы, методы и источники данных, с помощью которых сообщается, что новости о будущих технологических достижениях неизменно вызывают сильный экономический бум. 

Это все потому, что эти ожидания связаны с более высоким уровнем благосостояния в будущем. Слухи о новых технологиях заставляют почувствовать себя богаче сейчас и, как в примере с будущим повышением зарплаты, приводят к увеличению расходов даже до того, как технология становится доступной. Это согласуется с выводами о том, что ожидаемые потрясения или изменения в экономике, связанные с новостями, с большей вероятностью вызовут колебания делового цикла, чем непредвиденные потрясения для производительности.

Разумеется, еще предстоит лучше понять многие аспекты, которые приводят к корректировке ожиданий в свете новостей, а также их влияние на экономику. Например, слишком рано определять все экономические факторы, действовавшие во время рецессии Covid-19, но вышеуказанное исследование предполагает, что позитивные новости о технологиях смягчили серьезный спад и частично способствовали первоначальному восстановлению экономики после пандемии. Технологические разработки, о которых мы слышали в то время, варьировались от разработки вакцин до повышения эффективности видеоконференций и программного обеспечения для совместной работы в интернете.

Ожидание повышения процентных ставок

Вывод о том, что ожидания относительно будущих технологий выступают важным фактором, определяющим бумы и спады, можно применить и к другим видам новой информации. В конце концов, не только новости о будущих технологиях влияют на бизнес-циклы, в наши дни цены на сырьевые товары, решения центрального банка о ставках и инфляционные события входят в число тех новостей, которые формируют ожидания относительно будущего. Размышления об этих вопросах влияют на ежедневные экономические решения, что оказывает важное влияние на экономику в целом.

Когда центральные банки объявляют о намерении повысить процентные ставки, крупные банки начинают готовиться к повышению процентных ставок по ипотечным кредитам, займам и сбережениям. Поэтому, услышав новость о вероятном будущем повышении ставок, домовладельцы с ипотечными кредитами часто начинают рассматривать возможность перехода на более низкую фиксированную ставку с более длительным сроком погашения. Они также начинают переводить деньги с фондового рынка в сберегательные продукты, которые в большей степени непосредственно связаны с ростом процентных ставок.

Центральные банки ожидают, что повышение ставок спровоцирует снижение спроса на товары и услуги, так как люди начнут больше откладывать и выплачивать долги по ипотеке и кредитам. Они знают, что это снизит будущую инфляцию — ключевую цель в нынешних экономических условиях. Таким образом, новости о будущих изменениях процентных ставок не только влияют на текущую экономику, но и вызывают изменения в ожиданиях людей, влияя также на будущую экономику.

Сообщение Потратить заранее: как новости влияют на экономику и ожидания людей появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Многими бегунами движет желание пересечь финишную черту быстрее остальных. Мною движет желание пересечь ее до того, как организаторы забега уйдут домой.

Я едва успел. На последних нескольких милях Нью-Йоркского марафона 2016 года мне предоставили собственный полицейский эскорт, пока городские рабочие разбирали трассу позади меня. Друзья, которые пришли за меня поболеть, уже отправились на ужин. Забег был самым ярким событием в моей жизни, и я бы солгал, если бы сказал, что был в восторге от того, что пересек финишную черту почти последним.

Как и многие люди, решившие пробежать марафон, я целеустремлен — мечтаю о достижениях и, чего скрывать, хочу произвести впечатление. В культуре, прославляющей скорость и силу, не слишком почетно быть тем, кто тащится в хвосте.

Но после сотен миль тренировок и десятков забегов я учусь примирять черепаший темп с желанием называть себя спортсменом. Я открываю для себя особую магию в возможности снять часы перед забегом и не зацикливаться на времени. Психолог Келли Макгонигал из Стэнфордского университета назвала этот момент «эйфорией упорства» — некая физиологическая награда за то, что вы не сдались. Суть в том, что при движении в легком или умеренном темпе в течение хотя бы 20 минут, — «приятный» уровень интенсивности, по словам доктора Макгонигал — мы часто испытываем прилив биохимических веществ, называемых эндоканнабиноидами, которые вызывают «эйфорию бегуна».

Некоторые исследователи обнаружили, что мы не испытываем такого психологического эффекта, прилагая максимальные усилия при беге. Бег трусцой в спокойном темпе обычно приводит к головокружительному ощущению, что в мире все в порядке. «Нет объективного показателя производительности, которого необходимо достичь, нет темпа или расстояния, которые нужно преодолеть и которые определяют, испытаете ли вы эйфорию, вызванную физическими упражнениями», — пишет доктор Макгонигал в книге «Радость движения. Как физическая активность помогает обрести счастье, смысл, уверенность в себе и преодолеть трудности». Награда приходит, если вы просто не сходите с дорожки.

Но медлительным людям приходится убеждать других, да и себя, в том, что они тоже спортсмены.

Взгляд с другой стороны

При существующей фитнес-культуре отстающим бегунам не так-то просто продолжать занятия. Бег стал развлечением для широких масс только в 1970-х годах, и в целом он поощрял скорость. Многие из нас выросли на словах учителя физкультуры, что бежать надо настолько быстро, насколько способны наши маленькие ножки. «Исторически бег не был хобби. Я думаю, что это заложено в нас при рождении», — говорит Мартинус Эванс, тренер по бегу и создатель клуба Slow AF Run Club. Это глобальное сообщество, объединяющее более 8000 бегунов.

Сообщество любителей шоссейного бега постепенно принимает медленных бегунов, но мы все еще сталкиваемся с предубеждениями и препятствиями. Мы рассказываем друг другу истории о марафонах, в которых объявляют семичасовой лимит времени, но начинают убирать столы с водой после шести часов. Или о забегах, в которых заканчиваются медали финишеров. «Очень обидно, когда ты бежишь, а они уже сворачивают финишную ленту», — говорит Рут Гурски, адвокат из Квинса, пробежавшая шесть марафонов.

Медленные бегуны с крупной комплекцией сталкиваются с дополнительными проблемами, ведь культура считает правильным лишь стройное телосложение. «Люди говорят: «Ты не в форме. Тебе просто нужно больше стараться», — сетует бегунья Кендра Долтон. По ее словам, это кажется безвыходной ситуацией. «Вы стараетесь, но люди все равно считают, что вы слишком медленные и выглядите не так, как правильно по их мнению».

Некоторые исследования показывают, что люди, чувствующие осуждение за свой вес, с меньшей вероятностью начинают заниматься спортом. Мы знаем, что социальная стигматизация приводит к напряжению, которое в свою очередь вызывает каскад гормонов стресса — противоположность эйфории бегуна.

У меня среднее телосложение, но я все равно сомневаюсь, настоящий ли я бегун. Когда другие бегуны проносятся мимо, я играю в психологические игры — все они знают, что я восстанавливаюсь после операции на колене! (У меня никогда не было таких операций). Когда я говорю о том, что люблю бегать, то всегда уточняю, что я медленный — на тот случай, если собеседник узнает мое время и назовет самозванцем.

Другие медленные бегуны тоже сомневаются в своей легитимности. Некоторые стесняются делиться временем в фитнес-приложениях. «Я знаю, мое достижение и проделанная работа не менее ценны, чем у тех, кто бежит быстрее. Просто они другие, — говорит Долтон. — Но в голове все еще сидит вопрос: «А так ли это?».

Преимущества бега в «приятном» темпе

Обычно я пробегаю милю за 13 с половиной минут. В длинных забегах я часто бегу намного медленнее. Я бегаю по методу Гэллоуэя, который предполагает перерывы на ходьбу. Этот метод придуман олимпийским марафонцем Джеффом Галлоуэем в начале 1970-х годов — метод «бег-ходьба-бег». Некоторые исследования показали, что это способствует уменьшению усталости и сокращению мышечной боли. Для меня он превратил бег в радость.

С годами я понял — и принятие тела, и принятие темпа придет, если переключить внимание с внешних показателей и предполагаемых суждений окружающих на свои настоящие чувства, то как мы себя ощущаем в собственной шкуре. Как выразился мистер Эванс из клуба Slow AF Run Club, «принятие темпа — это принятие тела, а принятие тела — это принятие темпа». По словам клинического психолога Джастина Росса, специализирующегося на психическом здоровье и производительности спортсменов, мы настраиваемся на страдания, сравнивая себя с другими. А «психологические преимущества приносит удовольствие от того, на что способно ваше тело», уверен он.

Я также понял, что бег в хвосте развивает умственную и физическую выдержку, которая ценна сама по себе. «Семичасовой марафон требует большой силы духа, — говорит доктор Росс. — Возможно, даже большей, чем трехчасовой».

Бег в невысоком темпе полезен, говорит тренер Клэр Бартолик, которая помогла сотням людей приобщиться к этому виду спорта.

«Самое сложное в моей тренерской работе — научить людей бегать медленнее», — говорит она. Интенсивный бег способствует развитию мышц, но бег в легком темпе лучше тренирует сердце и легкие и повышает выносливость.

Бартолик утверждает, что когда мы бегаем более интенсивно, больше шансов достичь аэробного предела — момента, когда в организме заканчивается кислород, и он начинает перерабатывать источники энергии в мышцах в топливо, а это приводит к быстрому утомлению.

Специалисты по физическим упражнениям предлагают бегать в «разговорном» темпе — когда вы можете бежать и разговаривать, не сбивая дыхание. Другая польза этого подхода — это сам разговор. Бег трусцой и общение с другими людьми формирует сообщество, а социальная связь высвобождает еще больше эндоканнабиноидов.

Сейчас я часто бегаю вместе с 74-летним отцом, который часто притормаживает ради меня. Папа всегда был для меня величайшим чемпионом по бегу — он бежал рядом со мной на финише Нью-Йоркского марафона, когда солнце уже село, а зрители разошлись по домам. И он всегда — как на дистанции, так и вне ее — говорил мне, что я спортсмен. И примирившись со своим темпом бега, я поверил ему.

Сообщение Со скоростью черепахи: почему финишировать последним — не стыдно появились сначала на Идеономика – Умные о главном.