Метка: Образ жизни

В январе этого года 57-летнему мужчине из Балтимора пересадили сердце свиньи. Ксенотрансплантация предполагает использование животных в качестве источника органов для человека. Хотя эта идея может показаться проблематичной, многие люди считают, что жертва того стоит при условии, что мы сможем улучшить технологию (пациент скончался два месяца спустя). Как заявили в прошлом году специалисты по биоэтике Артур Каплан и Брендан Пэрент: «Благополучие животных, безусловно, имеет значение, но человеческие жизни имеют больший этический вес».

Конечно, ксенотрансплантация не единственная практика, с помощью которой люди налагают бремя на животных, чтобы получить пользу для себя. Мы ежегодно убиваем для еды, одежды, исследований и других целей более 100 миллиардов животных, содержащихся в неволе, и более триллиона диких. Возможно, мы не часто отстаиваем эти практики. Но когда делаем это, используем ту же защиту: человеческие жизни имеют больший этический вес.

Но так ли это на самом деле?

Большинство людей воспринимают идею человеческой исключительности как должное. И в этом есть смысл, поскольку мы извлекаем выгоду из представления, что значим больше, чем другие животные. Но это утверждение всё же заслуживает критической оценки. Можем ли мы действительно оправдать идею о том, что в целом одни жизни имеют больший этический вес, чем другие, и в частности человеческие жизни имеют больший этический вес, чем жизни животных? И даже если это так, следует ли из этого, что мы должны считать себя настолько первичнее остальных, насколько делаем это сейчас?

Специалисты по этике иногда предлагают для иерархического ранжирования видов использовать аргументы, основанные на способностях. Например, в книге «Как считаться с животными, больше или меньше» (2019) Шелли Каган утверждает, что мы должны придавать человеческим интересам дополнительный этический вес, потому что обладаем большей способностью действовать и обеспечивать благополучие, чем другие животные. У меня есть когнитивные способности, которых нет у свиньи, поэтому у меня есть интересы, которых нет у нее. У меня также есть способность переживать счастье и страдание в большей степени, поэтому у меня есть более мощные интересы, связанные с моим благополучием, чем у нее.

Специалисты по этике также предлагают в пользу иерархии видов аргументы, основанные на отношениях. Например, в статье «Защищая исследования на животных» (2001) Барух Броуди утверждает, что мы должны придавать интересам человека дополнительный этический вес, потому что у нас есть особые связи и чувство солидарности с представителями нашего собственного вида. Согласно этой точке зрения, мы должны «уменьшить ценность» интересов животных по той же причине, по которой должны это сделать и с интересами будущих поколений: у нас есть особые обязанности в пределах вида, а не между ними.

В ответ на эти и другие подобные аргументы некоторые специалисты по этике утверждают, что нам стоит полностью отвергнуть видовые иерархии. Например, в «Собратьях» (2018) Кристина Корсгаард доказывает, что вообще нет смысла спрашивать, чья жизнь важнее – человека или свиньи, потому что у каждого вида разные формы жизни, и мы можем оценить каждую жизнь только по стандартам, установленным этой формой жизни. Сравнивать людей и свиней – это практически то же самое, что сравнивать яблоки и апельсины.

Хотя я думаю, что отказ от видовой иерархии заслуживает рассмотрения, я хочу защитить такую идею: даже если мы примем видовую иерархию на основе способностей и связей, из этого всё равно не следует, что приемлема наша нынешняя позиция человеческой исключительности. Нам нужно тщательно обдумать, какой этический вес имеют разные животные, а не просто утверждать собственное превосходство. И когда мы это сделаем, возможно, будем удивлены тем, что обнаружим.

В частности, если мы серьезно отнесемся к нашим собственным аргументам в пользу человеческой исключительности, то результатом будет не то, что мы всегда становимся первыми, а то, что это происходит иногда. И когда мы рассматриваем масштабы страданий и смертей животных в мире и степень нашего участия в этом, то можем увидеть, что человеческая исключительность имеет обратную сторону: во всяком случае у нас всё больше опирающихся на способности и связи оснований отдать первенство животным.

Для ясности, моя цель не в том, чтобы возражать против радикальной формы человеческой исключительности, согласно которой люди обязательно значат больше, чем животные. Если вы считаете, что любой человеческий интерес, каким бы незначительным он ни был, имеет приоритет над любым самым значительным не-человеческим интересом – например, почесаться важнее, чем предотвратить гибель 100 000 слонов, – есть веские аргументы против этой позиции, но они не будут в центре моего внимания.

Вместо этого моя цель состоит в том, чтобы возразить против умеренной формы человеческой исключительности, согласно которой  люди условно значат больше, чем животные. Если вы относитесь к тем, кто думает, что мы имеем преимущество перед другими животными из-за наших «более высоких» способностей и «более крепких» связей, то это принятие желаемого за действительное. Слишком много животных, и слишком сильно наши жизни переплетены с их жизнями, чтобы это было правдой. Эта «умеренная» точка зрения не так этична, как вы думаете.

Давайте эти аргументы в пользу человеческой исключительности рассмотрим один за другим, начиная с тех, что основаны на способностях.

Да, у меня более развитая, чем у животных, способность действовать. Я могу отступить от своих убеждений, желаний и поступков и спросить себя, есть ли у меня основания их поддерживать. В результате я могу использовать факты и причины для постановки и достижения долгосрочных целей. Напротив, червь способен делать только то, что естественно для него в данный момент, никогда не останавливаясь, чтобы оценить этот выбор.

Почему эта разница имеет значение? Вероятно, субъекты имеют более широкий круг интересов, чем не-субъекты, при прочих равных условиях. Лишив меня свободы, вы сделали бы плохо, поскольку мне, чтобы жить хорошо, нужно иметь возможность ставить и преследовать свои собственные цели. Наоборот, лишив свободы червя (при надлежащем уходе), вы вряд ли бы причинили ему особый вред, поскольку всё, что ему нужно, чтобы жить хорошо, – это воздух, влага, темнота, тепло, еда и другие черви.

У меня также более развитая, чем у многих животных, способность к благополучию (то есть к счастью, страданию и другим подобным состояниям). Поскольку у меня более сложный, чем у червя, мозг – я могу испытывать больше счастья и страданий в любой момент времени. А так как по сравнению с червем у меня больше и продолжительность жизни – я могу испытать больше счастья и страданий с течением времени. При условии, конечно, что живу достаточно полноценной жизнью.

Почему эта разница имеет значение? Вполне вероятно, что у существ с более развитой способностью к благополучию поставлено на карту больше, чем у существ с менее развитой способностью, при прочих равных условиях. Даже если бы вы сделали плохо, лишив свободы червя, то, лишив свободы меня, вы сделали бы еще хуже. Каждый день заключения наносил бы мне больше вреда, и в целом у меня было бы таких дней больше.

На мой взгляд, аргументы, основанные на способностях, разумны до известной степени. Видовая иерархия требует учета того, как много каждое существо ставит на карту в той или иной ситуации и как наши способности отчасти определяют размер этой ставки. Но эти аргументы далеки от утверждения даже умеренной формы человеческой исключительности. Человеческие и не-человеческие способности значительно совпадают, и установление первенства требует учета и иных факторов.

Прежде всего, у нас не всегда может быть более развита, чем у других животных, способность к действию. Нам всем не хватает способности к рациональному мышлению в раннем возрасте, некоторые из нас теряют ее в позднем возрасте, а у некоторых она вообще остается неразвитой. Между тем, многие животные обладают способностями к запоминанию, эмоциям, узнаванию себя, социальному узнаванию, общению, инструментальному мышлению и многому другому. Таким образом, человеческие и не-человеческие действия на практике существенно совпадают.

Более того, даже если мы обладаем большей, чем другие животные, способностью к действию, эта разница может быть меньше, чем мы думаем. Наши взгляды на свободу действий антропоцентричны в том смысле, что мы относимся к человеческой деятельности как к эталону, с которым следует сравнивать все формы деятельности. Но хотя человеческая деятельность, безусловно, впечатляет, не-человеческая деятельность впечатляет тоже. И если бы мы изучали не-человеческую деятельность по ее собственным правилам, то могли бы обнаружить формы самоопределения, которых  у людей нет.

Точно так же у нас не всегда может быть более развита, чем у других животных, способность к благополучию. Если эта способность является простой функцией от сложности нашего мозга и продолжительности нашей жизни, то у некоторых животных она может быть более развита, чем у нас. Например, у африканских слонов примерно в три раза больше нейронов, чем у людей, и они имеют сопоставимую продолжительность жизни. Следовательно, исходя из такого способа сравнения, эти животные обладают более развитой способностью к благополучию, чем мы.

Более того, даже если наша способность к благополучию больше, чем у других животных, эта разница может оказаться меньше, чем мы думаем. Насколько нам известно, эта способность не является простой функцией от сложности нашего мозга и продолжительности жизни. Мы всё еще находимся в начале изучения разума животных, и может так случиться, что удвоенное количество нейронов будет означать удвоение способности к благополучию, но может возникнуть и иное соотношение.

Проще говоря, аргументов, опирающихся на способности, недостаточно для обоснования даже умеренных форм человеческой исключительности. Если мы думаем, что у людей могут быть сильные интересы, даже когда отсутствует способность к рациональному мышлению (как, конечно, и следует), то нам стоит думать, что и у животных они могут быть. И если мы решаем в пользу людей сомнения в способности испытывать счастье и страдания (что опять-таки следует), то нам стоит делать то же самое и в отношении животных.

Другие факторы также имеют отношение к тому, как мы расставляем приоритеты.

Например, даже если в целом у людей на карту ставится больше, чем у животных, в отдельных случаях бывает иначе. Предположим, вы можете либо спасти человека от незначительной травмы, либо свинью от серьезной травмы. В этом случае, возможно, вам следует спасти свинью.

Другой вариант: даже если у одного человека на карту поставлено больше, чем у одного животного, то эта ставка возможно меньше, чем ставка нескольких животных. Предположим, вы можете спасти от легкой травмы либо одного человека, либо тысячу свиней. В этом случае, вероятно, вы тоже должны спасти свиней.

Наконец, мораль – это нечто большее, чем польза и вред, по крайней мере, на практике. Мы никогда не позволим врачам выращивать людей ради получения их органов, поскольку права «доноров» выше пользы для реципиентов. Почему бы не подумать, что то же самое может быть верно и для животных?

Всё это вызывает серьезные сомнения в исключительности человека. Мы регулярно возлагаем на животных огромное бремя  в обмен на незначительные преимущества для людей. «Вред» для человека от употребления в пищу растений вместо животных ничто по сравнению с вредом, который наносится животному выращиванием на ферме.

Мы также регулярно возлагаем бремя на очень многих живых существ из-за любого человека, получающего от этого выгоду. Мы ежегодно ради еды убиваем не менее триллиона сельскохозяйственных и диких животных, не считая насекомых. Это больше, чем количество людей, вообще когда-либо живших на Земле.

Мы регулярно используем животных так, как никогда бы не позволили себе использовать людей. Дело не только в том, что мы спасаем себя, а не их (хотя и это делаем тоже): речь о том, чтобы мы эксплуатируем и уничтожаем их в глобальном масштабе.

Итог понятен. Даже если мы думаем, что существа с более развитой способностью к действию и благополучию имеют преимущество перед существами, у которых эта способность менее развита, при прочих равных условиях всё равно нужно скептически относиться к тому, что это различие оправдывает нечто подобное нашему нынешнему поведению.

А как насчет аргументов в пользу человеческой исключительности, которые опираются на то, как мы относимся к людям и другим животным?

Многие люди считают, что хотя бы на практике у нас есть как право, так и обязанность расставлять приоритеты для себя и своих сообществ. Я должен позаботиться о себе прежде, чем позабочусь о вас, и должен позаботиться о своей семье прежде, чем позабочусь о вашей. Если мы можем проявлять подобную предвзятость в контексте небольших групп, таких как семья, возможно, мы способны делать то же самое в контексте более крупных групп, таких как виды.

На самом деле некоторые специалисты по этике считают, что аналогия верна не только для видов, но и для других больших групп, таких как поколения. Они полагают, что мы можем «уменьшать ценность» интересов животных и будущих поколений, отчасти потому что у нас более тесные связи внутри вида, чем за его пределами, а отчасти потому что полная справедливость по отношению ко всем разумным существам с настоящего момента и до конца времен будет слишком обременительна.

Такого рода суждения частично касаются наших личных интересов. Если мы позволим морали быть слишком беспристрастной, тогда наши личные интересы будут иметь относительно маленький вес. Но они должны иметь хотя бы относительно умеренный вес, потому что у нас есть право заботиться о себе и нам нужно это делать, чтобы заботиться о других. Таким образом, мы должны позволить морали быть несколько пристрастной, чтобы создать пространство для заботы о себе.

Такого рода суждения также частично касаются наших отношений. У нас есть особые обязанности в контексте особых отношений. Я должен позаботиться о своей семье, прежде чем позабочусь о вашей, потому что у меня есть особые связи в моей семье. И то же самое может быть верно для более крупных групп, таких как виды и поколения. Таким образом, мы должны позволить морали быть несколько пристрастной, чтобы создать пространство и для наших обязанностей в отношениях.

Но даже если мы признаем, что эти утверждения верны и что они распространяются на такие группы, как виды и поколения, мы всё равно должны отвергнуть нашу нынешнюю позицию человеческой исключительности. В разных видах и поколениях гораздо больше особей, чем внутри одного. И наши жизни всё больше связаны между видами и поколениями таким образом, что это имеет важные последствия для наших интересов и отношений.

Предположим, у меня действительно есть обязанность заботиться о своей семье прежде, чем позабочусь о вашей, при прочих равных условиях. Значит ли это, что я могу относиться к вашей семье так, как захочу? Конечно, нет. Было бы неправильно, если бы я брал еду у вашей семьи, чтобы прокормить свою, особенно если у моей семьи и так еды намного больше, чем у вашей. И было бы неправильно, если бы я убил вашу семью, чтобы обеспечить свою человеческим мясом вместо, скажем, риса и бобов.

Эти положения применимы также к видам и поколениям. Люди отнимают ресурсы у животных и будущих поколений, хотя во многих отношениях у нас уже есть гораздо больше, чем у них. 

Мы должны помнить, что у нас есть обязанности в отношениях с другими видами и поколениями. Многие из нас заботятся об их представителях: мне сложно позволить кому-то значить для меня больше, чем моя собака Смоки, и многие родители так же относятся к своим детям, внукам и так далее. И когда наши действия наносят вред животным и будущим поколениям, наша обязанность в этих отношениях уменьшить наносимый ущерб и возместить его независимо от того, заботимся ли мы напрямую о ком-то из их представителей или нет.

Проще говоря, аргументы, основанные на отношениях, не оправдывают нынешние формы человеческой и поколенческой исключительности. Если у нас есть право или обязанность заботиться о себе и своих современниках, даже ради этой цели нам всё равно нужно гораздо лучше обращаться с животными и будущими поколениями. Нам также нужно относиться к ним намного лучше ради них самих, особенно когда наша деятельность наносит им вред. Наши обязанности в этих отношениях простираются намного дальше, чем мы могли бы подумать.

Когда мы объединяем аргументы способностей и отношений, то приходим к удивительному выводу: мы должны не только реже ставить себя в приоритет, но иногда не делать этого вовсе. В конце концов, даже если мы не учитываем интересы животных и будущих поколений, эти популяции всё еще настолько велики, и наша практика всё еще оказывает на них столь сильное влияние, что их интересы могут иметь больший этический вес, чем все наши интересы в совокупности.

Сообщение Без привилегий: должна ли жизнь человека быть важнее жизни животного? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Политические взгляды — это, по сути, мнение о наилучшем устройстве общества. Если широко обобщить, то сторонники либерального прогресса — это оптимисты, стремящиеся посадить деревья, под сенью которых они, возможно, никогда не окажутся. Консерваторы, напротив, считают, что слишком поспешные действия могут привести к поломке хрупкого механизма общества, возможно, безвозвратно. Обе эти философские позиции логически последовательны и, в зависимости от основных ценностей человека, вполне оправданы. В конце концов, большинство сторонников прогресса понимают, что определенный риск сопровождает любое новое, амбициозное общественное начинание, а большинство консерваторов видят, что за чрезмерной осторожностью маячит стагнация.

К сожалению, на сегодняшний день разумные, интеллектуальные, доброжелательные дискуссии между оппонентами довольно редки, что оставляет мало пространства для компромисса или успеха в законодательной области. Многие люди ненавидят тех, кто не согласен с ними, вероятно, не видя иного пути к политическим выводам у другой стороны, кроме моральных отклонений или бессердечной корысти. Похоже, что эта ненависть и отвращение сопровождаются повсеместным отсутствием скептицизма по отношению к собственным политическим убеждениям. Некоторые люди не просто уверены, а на сто процентов убеждены, что их представления о верном устройстве общества оптимальны. Для таких людей экстремизм и враждебность могут показаться единственным логичным путем. Философ науки Карл Поппер зашел так далеко, что утверждал, что абсолютная уверенность является основополагающим компонентом тоталитаризма: если человек уверен, что его политическая философия приведет к наилучшему возможному будущему для человечества, всевозможные ужасные действия становятся оправданными во имя высшего блага.

Мы вдохновились этим направлением в недавнем исследовании, в котором приняли участие почти 3 000 человек. Как политическим психологам нам было интересно составить «карту политических взглядов»: понять то, что люди чувствуют и думают о политике, их ожидания, и как эти когнитивные, аффективные и мотивационные процессы формируют их поведение. Чтобы установить связь между уверенностью в правильности убеждений и политикой, мы задавали людям простой вопрос: «По шкале от 0 до 100 процентов, насколько вы уверены в правильности своих политических убеждений?»

Мы обнаружили, что 12% участников нашей выборки сообщили об абсолютной (100%) уверенности в политических убеждениях по шкале от нуля до 100. Кто же эти люди, которые говорят, что они абсолютно уверены? Между либералами и консерваторами в целом не было существенных различий в степени уверенности, но была заметная разница между людьми на периферии политического спектра и всеми остальными. Абсолютную уверенность поддержали 91 из 290 (или 31,4%) человек, которые идентифицировали себя как «крайне левые», и 54 из 133 (40,6%) человек, которые идентифицировали себя как «крайне правые». В отличие от этого, только 6,8 процента всех остальных участников сообщили, что они абсолютно уверены в своих убеждениях, что включает участников с чуть менее поляризованными взглядами (т. е. идентифицирующих себя как «очень левых» или «очень правых»).

Люди, что придерживались экстремистских политических взглядов в исследовании не обязательно являются членами радикальных групп, регулярно участвующих в политическом насилии. Тем не менее эти респонденты примерно в пять раз чаще, чем другие, утверждали, что абсолютно уверены в своих политических взглядах. Экстремизм и абсолютная уверенность, похоже, перекликаются.

Технически говоря, нельзя (рационально) быть абсолютно уверенным в том, что солнце взойдет завтра, только более чем на 99,9%. Действительно, с математической точки зрения, абсолютная уверенность подразумевает, что человек не изменит свои убеждения, даже если ему будут предъявлены доказательства, которые ставят эти убеждения под сомнение. Мы не можем быть уверены, что наши участники продумали рациональные последствия своей абсолютной уверенности. Но возможность того, что эти люди не откажутся изменить свои убеждения ни при каких обстоятельствах, обычно согласуется с набором доказательств, связывающих идеологический экстремизм со степенью, в которой люди считают свои политические взгляды выше взглядов других. Это превосходство убеждений может привести к тому, что люди с крайними политическими взглядами (как справа, так и слева) станут более нетерпимыми, предвзятыми и негибкими по отношению к тем, кто с ними не согласен.

Одна популярная теория предполагает, что экстремистские идеологии — будь то на левом или правом концах политического спектра — обращаются к мыслителям, которые склонны концептуализировать мир в недвусмысленных, черно-белых терминах. Действительно, все больше данных свидетельствует о том, что идеологический экстремизм связан с низкой когнитивной гибкостью, то есть нашей способностью адаптироваться к новым, меняющимся или неожиданным событиям и перспективам. Это говорит о том, что политический экстремизм связан с когнитивной архитектурой нашего мозга.

В то же время, другая популярная теория, известная как «гипотеза жесткости правых», утверждает, что люди, считающие мир неконтролируемым и сложным для понимания, испытывают мотивационную потребность в принятии политических идеологий, которые способствуют ощущению порядка и предсказуемости. Поскольку консерватизм предлагает чувство уверенности за счет поддержки текущих социальных норм и иерархий, как предполагает теория, правые непропорционально более склонны к когнитивной, идеологической и мотивационной жесткости.

Наши данные помогли проверить обе этих теории. Тот факт, что и «крайне левые», и «крайне правые» с одинаковой частотой выражали абсолютную уверенность в своих политических взглядах, подтверждает связь между крайней идеологией в целом и черно-белым взглядом на мир. Но кое-что из того, что мы обнаружили, согласовывалось с гипотезой жесткости правых. Во-первых, когда мы оценивали характеристику, известную как догматизм, с помощью измерения неоправданной уверенности в отношении «больших» или «важных» вопросов, состоящего из 20 пунктов (например, «Я так уверен, что прав в отношении важных вещей в жизни, что нет никаких доказательств, которые могли бы убедить меня в обратном»), мы обнаружили, что люди, идентифицирующие себя как «крайне правые», были безусловно самой догматичной группой в исследовании.

Одна из правдоподобных интерпретаций наших результатов заключается в том, что крайне левые и крайне правые люди одинаково догматичны в отношении своих политических убеждений, в частности, но что крайние консерваторы уникально догматичны в отношении некоторых «важных» тем, таких как религия. Это означает, что обе гипотезы — гипотеза жесткости правых и гипотеза идеологического экстремизма — частично верны.

Но был и дополнительный уровень сложности, возникший в результате описания людьми своей политической идентичности. Учитывая, что многие люди считают себя «социально либеральными и экономически консервативными» (или наоборот), мы также провели различие между участниками на основе того, насколько левыми или правыми они считают себя по социальным вопросам и, отдельно, по экономическим вопросам. Социальный консерватизм, например, обычно относится к группе убеждений, основанных на предпочтениях традиционных ценностей, социального порядка и строгого соблюдения норм, а в современных западных демократиях он предсказывает отношение к однополым бракам, религии, закону и порядку, а также вопросам национальной безопасности. В тех же странах экономический консерватизм, основанный на предпочтении конкуренции и экономических интересов, предсказывает позицию по вопросам налогов, системы социальной защиты, регулирования бизнеса, профсоюзов и списания долгов.

Растущее количество свидетельств показывает, что психологические причины и взаимосвязь социальной и экономической идеологии различаются, и иногда весьма существенно. Например, многие исследования показывают устойчивую корреляцию между социальным консерватизмом и когнитивной ригидностью, однако связь между индикаторами экономического консерватизма и ригидности, как правило, нулевая или отрицательная. В действительности, как показала соответствующая работа, в разных странах мира левые экономические предпочтения несколько чаще коррелируют с социальным консерватизмом, чем с социальным либерализмом, чего мы не ожидали бы, если бы «консерватизм» и «либерализм» были полностью психологически согласованными категориями. Для раскрытия сущности политического сознания может быть полезно выйти за рамки различия между «консерваторами» и «либералами».

В соответствии с этой линией мышления, в нашей работе по абсолютной уверенности и догматизму, люди, которые были крайне левыми только в своих экономических взглядах, были выше по показателю догматизма, чем люди с крайне левыми социальными (но не экономическими) взглядами, в то время как люди с крайне правыми экономическими взглядами были ниже по показателю догматизма, чем люди с крайне правыми социальными взглядами (эта картина была зеркально отражена, хотя и в менее выраженной форме, для показателей абсолютной уверенности в своих взглядах). Динамика, заложенная в модели идеологического экстремизма (т. е. экстремисты в целом более уверены и догматичны), была приближена к экономической области. Так, люди с крайне левыми экономическими взглядами были не более догматичны, чем люди с крайне правыми экономическими взглядами. Тем не менее в социальной сфере правый экстремизм был явно более догматичным, чем левый, таким образом, подтверждая модель жесткости правых. Действительно, социальный консерватизм был особенно связан с догматизмом, что позволяет предположить, что именно социальный консерватизм может быть благоприятной почвой для необоснованной уверенности и нетерпимости.

Эти результаты подчеркивают возможность того, что социальный консерватизм и экономически «левые» взгляды имеют общие структурные и психологические черты. В конце концов, и крайние социальные консерваторы, и крайние экономические левые стремятся наложить нисходящие ограничения на личные свободы для защиты коллективного общественного благополучия. Точно так же социал-либералы и экономические консерваторы могут иметь общие психологические корни и, возможно, даже общую политическую почву.

Важно помнить, что мы описываем общие тенденции на уровне группы; на индивидуальном уровне отношения между идеологией и уверенностью будут значительно различаться. Тем не менее изучение когнитивных взаимосвязей и потенциальных причин политической идеологии позволяет сделать важный вывод: то, как мы придерживаемся своих убеждений, имеет отношение к тому, во что мы верим. Может ли умение допускать возможность того, что кто-то не прав, быть простой защитой от слепого экстремизма? Хотя эта идея умозрительна, исследования показывают, что здоровая доза интеллектуального смирения помогает защититься от поляризации и предвзятости.

Конечно, мы не осуждаем людей, которые подвергли свои убеждения скептическому анализу и в итоге пришли к выводу, что крайние меры являются предпочтительным вариантом для общества. У этих людей есть ценная точка зрения. От чего мы предостерегаем, так это от людей, уверенных в том, что их убеждения — это единственное решение общественных проблем. Здесь мы согласны с Поппером: абсолютная уверенность — это то, чего следует избегать.

Сообщение Крайне уверенные: зависят ли политические взгляды от когнитивной гибкости появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Голос рассказывает о вас больше, чем вы думаете. Так, человеческому уху он мгновенно выдает ваше настроение. Например, легко определить, взволнованы вы или расстроены. Но машины умеют понимать гораздо больше: возраст, пол, этническую принадлежность, социально-экономический статус, состояние здоровья и многое другое. Исследователи даже смогли создать изображения лиц на основе информации, содержащейся в голосовых данных человека. 

Поскольку новые технологии все лучше понимают вас по голосу, компании пользуются этим. Системы распознавания голоса, начиная от Siri и Alexa и заканчивая теми, что используют голос в качестве пароля, в последние годы получили широкое распространение, поскольку искусственный интеллект и машинное обучение открыли возможность понимать не только то, что вы говорите, но и кто вы. За последние несколько лет Big Voice превратился в индустрию стоимостью $20 млрд. По мере роста рынка исследователи, изучающие конфиденциальность, все настойчивее пытаются найти способы для защиты людей от использования голосовых данных против них.

Голосовые угрозы

Эммануэль Винсент, старший научный сотрудник, специализирующийся на голосовых технологиях во французском Национальном институте исследований в информатике и автоматике (Inria) говорит, что для идентификации можно использовать как слова, которые мы произносим, так и манеру произношения. «Вы также получите и другую информацию об эмоциях или состоянии здоровья», — говорит он.

«Эта дополнительная информация помогает создать более полный профиль, который затем используется для всевозможной целевой рекламы», — объясняет Винсент. Помимо того, что голосовые данные потенциально попадают в обширную область данных, используемых для показа онлайн-рекламы, существует риск, что хакеры получат доступ к местоположению, где хранятся голосовые данные, и начнут использовать их, выдавая себя за вас. Такие случаи уже были, и это доказывает ценность голоса. Простые мошенники использовали автоматический обзвон, чтобы записать слово «Да» и использовать его при подтверждении платежей.

В прошлом году TikTok изменил политику конфиденциальности и начал собирать отпечатки голоса (свободный термин для обозначения данных, включающий голос) у людей в США наравне с другими биометрическими данными, такими как сканирование лица. В более широком смысле колл-центры используют ИИ для анализа «поведения и эмоций» людей во время телефонных разговоров, оценивая «тон, темп и тональность каждого слова» для формирования базы и увеличения продаж. «Мы, можно сказать, находимся в ситуации, когда системы, позволяющие распознать человека и связать все воедино, уже существуют, но с защитой есть проблемы — она все еще далека от того, чтобы широко применяться», — рассказывает Генри Тернер, который исследовал безопасность голосовых систем в Оксфордском университете.

Скрытый смысл

Голос формируется в результате сложного процесса, включающего легкие, голосовой аппарат, горло, нос, рот и придаточные пазухи. По словам исследователя голоса в Медиа-лаборатории MIT Ребекки Кляйнбергер, в момент разговора активируется более сотни мышц.

По словам Натальи Томашенко из Авиньонского университета, исследователи экспериментируют с четырьмя способами повышения конфиденциальности голоса. Ни один из них не идеален, но они изучаются как возможные способы повышения конфиденциальности в инфраструктуре, обрабатывающей голосовые данные.

Во-первых, это умышленное искажение, при котором личность говорящего полностью скрывается. Вспомните голливудские фильмы о хакерах, полностью изменяющих голос во время телефонного разговора, когда они говорят о дьявольском заговоре или требуют выкуп (или рекламные ролики хакерской группы Anonymous). Простое оборудование позволяет любому быстро поменять звучание голоса. Более продвинутые системы преобразования речи в текст расшифровывают слова, а затем проделывают все наоборот и произносят их уже новым голосом.

Во-вторых, говорит Томашенко, исследователи рассматривают распределенное и федеративное обучение, когда данные не покидают устройство, но модели машинного обучения все равно учатся распознавать речь, делясь с более крупной системой. Другой подход предполагает создание зашифрованной инфраструктуры для защиты голосов людей от слежки. Однако большинство усилий направлено на обезличивание голоса.

Оно предполагает, что голос звучит вполне обычно, но при этом из него удаляется информация, которая используется для идентификации. В настоящее время усилия в этой сфере развиваются в двух направлениях: деперсонализация сказанного путем удаления или замены любых конфиденциальных слов в файлах перед их сохранением и обезличивание самого голоса. На сегодня большинство попыток анонимизации голоса связаны с передачей его через экспериментальное программное обеспечение, которое изменит некоторые параметры голосового сигнала, чтобы он звучал иначе. Сюда входит изменение высоты тона, замена фрагментов речи информацией из других голосов и синтез конечного результата.

Работает ли технология обезличивания? Мужские и женские голосовые клипы, которые были деперсонализированы в рамках программы Voice Privacy Challenge в 2020 году, несомненно звучат по-разному. Они более роботизированы, звучат немного неприятно и порой кажется, что они принадлежат совсем другим людям. «Я думаю, что это уже гарантирует более высокий уровень защиты, чем бездействие в настоящее время», — говорит Винсент, которому удалось повысить сложность идентификации людей в исследованиях. Но люди — не единственные слушатели.

Профессор института языковых технологий университета Карнеги-Меллон Рита Сингх говорит, что полностью исключить идентификацию голосового сигнала невозможно, ведь у машин всегда будет потенциал, чтобы установить связи между атрибутами и отдельными лицами, даже те, которые не понятны людям. «Обезличивание относится к слушателю-человеку или машине?» — спрашивает профессор электротехники и вычислительной техники в университете Южной Калифорнии Шри Нараянан.

«Настоящая деперсонализация невозможна без полного изменения голоса, — говорит Сингх. — Когда вы изменяете его полностью, это уже не тот голос». Но, несмотря на эти нюансы, технологию защиты голоса стоит развивать, добавляет Сингх, поскольку ни одна система конфиденциальности или безопасности не будет абсолютно безопасной. Отпечатки пальцев и системы идентификации лиц на iPhone в прошлом удавалось обходить, но в целом они до сих пор считаются эффективным методом защиты частной жизни людей.

Пока, Алекса

Голос все чаще используется как способ подтверждения личности. Например, большинство банков и других компаний анализируют голосовые отпечатки с вашего разрешения, чтобы изменить пароль. Кроме того, анализ голоса обнаруживает болезнь до того, как станут очевидны симптомы. Но технология копирования или подделки голоса быстро развивается.

Имея несколько минут, а порой и секунд, записи чьего-то голоса можно воссоздать его с помощью технологий. Например, актеров озвучки «Симпсонов» легко заменить дипфейками. А коммерческие инструменты для воссоздания голосов доступны в интернете. «Определенно, сейчас больше работают над идентификацией говорящего, а также преобразованием речи в текст и наоборот, чем над защитой людей от любой из этих технологий», — говорит Тернер.

Многие из методов обезличивания голоса, разрабатываемых в настоящее время, все еще далеки от использования в реальном мире. Когда они будут готовы к применению, компаниям придется внедрять инструменты для защиты конфиденциальности клиентов, а пока люди легко уязвимы. Единственное, что можно сделать, чтобы оградить себя от записи голоса и снизить возможность атаки, — это не звонить в колл-центры или компании, использующие анализ голоса, а также не пользоваться голосовыми помощниками.

Но наибольшую защиту обеспечивают судебные дела и меры защиты. Европейский регламент по защите данных охватывает биометрическую информацию, включая голоса людей, в рамках защиты конфиденциальности. Согласно руководящим принципам, люди должны знать об использовании их данных и давать согласие на идентификацию. Кроме того, необходимы некоторые ограничения на персонализацию. Тем временем в США суды штата Иллинойс, где действуют одни из самых строгих биометрических законов в стране, все чаще рассматривают дела, связанные с голосовыми данными людей. McDonald’s, Amazon и Google сталкиваются с судебными разбирательствами при использовании голосовых данных людей. Решения по этим делам устанавливают новые правила защиты людей в этой области.

Сообщение Цена слова: можно ли защитить свой голосовой отпечаток появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Сталкивались ли вы с ситуаций, когда считали человека порядочным, а он совершал что-то аморальное — и это переворачивало ваше убеждение о нем с ног на голову? Это случается чаще, чем мы думаем. И, согласно новой работе, опубликованной в журнале Social Psychology and Personality Science, у таких моментов есть очень серьезные последствия.

В двух первых исследованиях Кейт В. Гуан и Стивен Джей Гейне из университета Британской Колумбии набрали онлайн-участников с таким типом жизненного опыта. Сначала участники рассказывали подробности произошедшего, а затем отвечали на ряд вопросов о том, что они чувствовали во время инцидента и спустя какое-то время. Вопросы раскрывали восприятие характера человека, вызвавшего разочарование, общие представления о мире и других людях, а также уверенность в способности людей судить о чьем-либо характере.

Результаты свидетельствуют: когда «хороший» человек совершает что-то безнравственное, нас это настолько тревожит, что заставляет сомневаться в собственной способности судить о характере и делает мир более запутанным. Чем резче контраст между впечатлениями участников о моральном облике виновника до и после плохого поведения, тем больше страдает способность понять мир и определить свое место. Во втором исследовании Гуан и Гейне обнаружили, что пережитый опыт приводит к более смутным представлениям о моральном облике людей в целом.

Исследователи сообщают, что на одних людей это действует сильнее, чем на других. Самые большие перемены во взглядах происходили среди любителей замкнутого образа жизни, которые с трудом переносят неопределенные ситуации, и тех, кто считает, что моральный облик человека — основополагающая и неизменная черта характера.

Однако в этих исследованиях участники вынуждены мысленно возвращаться в прошлое и вспоминать, что они чувствовали в разные жизненные моменты. Но такой экспериментальный подход уязвим в отношении ошибочных воспоминаний. Поэтому ученые попытались провести опыт в режиме реального времени.

Была собрана новая группа, состоящая из 446 онлайн-участников, которых познакомили с новым человеком. Некоторым представили нового знакомого как «доброго и симпатичного человека, заботливого и благодарного». ‎Другим, наоборот, сказали, что он «выглядит злым и неприятным человеком, эгоистичным, жестоким и ненавидящим всех окружающих»‎. Затем участники получали информацию о том, что этот человек совершил что-то плохое — участвовал в разжигании ненависти либо совершил домашнее насилие. В самом конце они отвечали на вопросы, как новые данные повлияют на их убеждения и восприятие по аналогии с тем, что было представлено в первых исследованиях.

По словам авторов, те, кого заставили поверить в то, что человек добрый и симпатичный, ощутили большую угрозу чувству смысла, а также уверенности в способности оценить характер — и их моральным впечатлениям о других людях в целом. То есть преображение хорошего человека в плохого оказывает более негативное влияние на участников, чем нехорошие поступки изначально плохого. Но в исследовании есть очевидный недостаток: участники только представляли себя в реальной жизни, но как бы они повели себя на самом деле — неизвестно.

Можно оставить в стороне различные ограничения исследования, но почему наблюдение за переходом от «хорошего»‎ к «плохому»‎ оказывает большее воздействие?

Довольно убедительный аргумент заключается в том, что мы испытываем сильную потребность в работе с другими людьми. Для достижения успеха в социальной среде необходимо быть уверенными, что другой человек — надежный и полезный союзник или, наоборот, угроза.

Бесчисленные книги, телесериалы и фильмы захватывают нас потому, что они играют на этом. Этот персонаж хороший или плохой? Чем больше мы не уверены, тем с большим интересом продолжаем читать или смотреть. Вполне логично, что нарушение морального облика заставляет пересмотреть способность суждения о других и делает нас более осторожными. «Эти результаты выдвигают новую причину, по которой люди сожалеют о подобном опыте. Он угрожает основному способу, с помощью которого мы осмысливаем социальные ландшафты», — заключают Гуан и Гейне.

Сообщение С ног на голову: почему нас тревожит, когда хороший человек поступает плохо появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Вряд ли теорию заговора стоит считать современным недугом: вспомните убийство Джона Кеннеди или длительную историю поисков НЛО. Тем не менее, все чаще говорят, что именно интернет открыл эру «постправды»‎, а социальные сети позволяют распространять вирусную дезинформацию.

Так ли это на самом деле — серьезный вопрос, который заслуживает внимания.

Что бы ни говорили многие журналисты, ученые и политики, на сегодняшний день мало систематических доказательств, что популярность теорий заговора растет.

К такому выводу пришли исследователи после серии опросов, проведенных в Соединенных Штатах и шести европейских странах. Новое исследование предполагает, что теория заговора — это «более устойчивая и повсеместная черта человеческого общества»‎, чем принято считать.

Но не все так плохо. Хорошая новость заключается в том, что не обязательно во всем виноваты социальные сети или новостные интернет-издания. Хоть они и распространяют дезинформацию, и это безусловно опасно, но выглядит так, что у теорий заговора сегодня не больше сторонников, чем в прошлые десятилетия.

Когда исследователи сравнили национальные опросы по старым и относительно недавним теориям заговора, они не обнаружили никаких свидетельств того, что в наше время в них верят сильнее.

«Несмотря на распространенные утверждения о том, что страна сползает в кроличью нору теории заговора, переходя в состояние постправды, мы не видим доказательств того, что со временем конспирология усилилась»‎, — говорит политолог Адам Эндерс из университета Луисвилля.

«Мы исследуем убеждения в десятках конкретных теорий заговора, представления о том, кто может быть вовлечен в них, и общую предрасположенность интерпретировать события и обстоятельства как продукт теорий заговора. И нигде мы не наблюдаем среднего увеличения конспиративных воззрений»‎.

В первой части опросов сравнивалась вера общественности в заговоры, которым было меньше года, например, в отношении Covid-19, с более старыми теориями, например, нападение на Перл-Харбор.

Если взять пять заговоров относительно Covid-19, то исследователи не обнаружили никаких доказательств роста убеждений в ходе повторных опросов, которые были проведены в марте и июне 2020 года, а также в мае 2021-го.

На самом деле, некоторые из этих теорий со временем потеряли популярность, например, утверждения о том, что за глобальной пандемией стоял Билл Гейтс.

QAnon — это еще одна недавняя теория заговора, изученная исследователями.  В августе 2019 года 5% респондентов  заявили, что верят в QAnon. Цифра не кажется высокой, но когда исследователи задали менее конкретные вопросы, то выяснилось, что до 50% американцев верят в некоторые аспекты QAnon, например, в существование «глубинного государства»‎ или элитных секс-торговцев. Интересно, что эти убеждения оставались относительно постоянными на протяжении всей глобальной пандемии и избирательного цикла 2020 года.

«Хотя базовые уровни веры в эти теории вызывают тревогу, мы ни в одном случае не наблюдаем свидетельств значительного роста с течением времени», — пишут авторы.

Полученные данные свидетельствуют о том, что «новые»‎ теории заговора не привлекают больше сторонников, чем в прошлом, даже несмотря на то, что интернет выступает в качестве рупора дезинформации.

Если сравнить эти опросы с европейскими, то исследования, проведенные в 2016 и 2018 годах, также не нашли никаких доказательств того, что конспирологические убеждения, например, о внеземных тайнах, усиливаются со временем.

Эти результаты согласуются с другими работами, подтверждающими вывод нового исследования, что интернет «не такой гостеприимный к теориям заговора, как часто предполагают»‎.

«Наши результаты согласуются с исследованиями, показывающими, что теории заговора, «инфодемия» и эхо-камеры в интернете не так распространены и влиятельны, как утверждается. Они отражают исследования, показывающие, что люди не так активно участвуют в онлайн-теориях заговора и делятся ими, как иногда предполагают»‎, — пишут авторы нового исследования.

Вместо этого результаты показывают, что повышенная осведомленность общественности о теориях заговора создала иллюзию того, что теории заговора становятся большой проблемой. В действительности же популярность таких убеждений оставалась относительно постоянной с течением времени.

Если это так, то идею «пост-правдивого»‎ мира следует пересмотреть. Борьба с дезинформацией жизненно необходима, но пока мы не узнаем, откуда берутся фальшивые новости и каким образом они убеждают людей, мы не в состоянии изменить мнение.

Обвинение социальных сетей кажется правильным, но если мы не соберем доказательств в поддержку этого объяснения, оно будет таким же беспочвенным, как и сама теория заговора.

Сообщение Интернет ни при чем: популярность теорий заговора не растет со временем появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Думая о жизни, наполненной смыслом, мы часто направляем внимание на людей, чей великий вклад принес пользу человечеству. Авраам Линкольн, Мартин Лютер Кинг-младший и Нельсон Мандела, несомненно, считали свою жизнь достойной. Но как насчет нас, обычных людей, живущих типичной жизнью?

Многие ученые согласны с тем, что субъективно осмысленное существование сводится к трем факторам — ощущению того, что жизнь человека гармонична и «имеет смысл», наличию четких и удовлетворяющих долгосрочных целей и вере в то, что жизнь имеет значение в великой схеме вещей. Психологи называют эти три вещи согласованностью, целью и экзистенциальной значимостью.

Но мы считаем, что есть еще один необходимый элемент. Подумайте о первой бабочке, которой вы остановились полюбоваться после долгой зимы, или о пейзаже, открывшемся с холма, на который вы только что поднялись. Иногда жизнь дарит крошечные мгновения красоты. Когда люди открыты для того, чтобы оценить такой опыт, эти моменты улучшают отношение к жизни. Мы называем этот элемент эмпирической благодарностью. Это явление отражает ощущение глубокой связи с происходящими событиями и способность извлекать ценность из этой связи. Оно символизирует открытие и восхищение присущей жизни красотой.

С целью лучше понять эту форму благодарности мы провели серию исследований. Участие в них приняли более 3000 человек. Нас интересовало, связана ли эмпирическая благодарность с ощущением смысла у человека, даже при учете влияния классической троицы: согласованности, цели и экзистенциальной значимости. Если так, то оценка опыта — это уникальный фактор осмысленности, а не просто продукт других переменных.

В качестве первоначальной проверки идеи на ранних стадиях пандемии Covid-19 мы попросили участников оценить, насколько они одобряют различные стратегии преодоления стресса. Выяснилось, что люди, которые борются со стрессом, концентрируясь на восприятии красоты жизни, считают свою жизнь наполненной смыслом. В следующем исследовании мы попросили участников оценить степень согласия с различными утверждениями, например, «Я ценю красоту жизни» и «Я ценю разнообразный опыт», и другими утверждениями, связанными с последовательностью, целью, экзистенциальной значимостью и общим ощущением смысла жизни. Результаты показали, что чем больше люди указывали на то, что «ценят жизнь» и ее разнообразный опыт, тем больше они чувствовали ценность своего существования. Фактически, эти два элемента сильно связаны друг с другом даже при контроле других аспектов осмысленной жизни. В последующих исследованиях мы продолжили изучать связь между понятиями. Например, мы обнаружили, что участники, которых просили вспомнить самое значимое событие прошлой недели, давали высокую эмпирическую оценку этим моментам.

Наконец, мы провели серию экспериментов, в которых давали людям конкретные задания и просили сообщить, насколько сильно они идентифицируют себя с утверждениями, связанными с целью и значимостью. В первом случае участники смотрели видео, внушающее благоговение, например, вступительный эпизод документального фильма BBC «Планета Земля». Они сообщили, что испытывают большее чувство эмпирической благодарности и смысла жизни, по сравнению с участниками, которые смотрели более нейтральные видео, например, обучающие ролики по деревообработке. Аналогичным образом участники, описывающие недавний опыт, за который они благодарны, впоследствии испытывали большее чувство осмысленности и практической признательности по сравнению с участниками, которые писали просто об обычном месте, которое посетили за последнюю неделю.

Результаты подтвердили первоначальную теорию: ценить незначительные вещи — значит наполнять жизнь смыслом. Но оказалось довольно непросто применить это понимание. Наш современный, стремительный, ориентированный на проекты образ жизни наполняет день задачами и целями. Мы постоянно находимся в движении и пытаемся достичь максимального результата как на работе, так и на отдыхе. При такой сосредоточенности на будущих результатах очень легко упустить то, что происходит прямо сейчас. А ведь жизнь — это то, что происходит в настоящий момент. Нам стоит замедлиться, позволить жизни удивить нас и принять значимость повседневности. Как писал в 1950 году бывший премьер-министр Индии Джавахарлал Неру: «Мы живем в удивительном мире. Нет конца приключениям, которые могут произойти с нами, если только искать их с открытыми глазами».

Сообщение Жизнь с открытыми глазами: «четвертый кит» осмысленного существования появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

После лечения рака мозга отцу Федерики Паллавичини потребовалась реабилитация. «Я стала искать способы улучшить его когнитивное здоровье, чтобы это не было бременем или напоминанием о его ситуации», — говорит она. Вдохновение пришло из необычного источника — видеоигр.

У Паллавичини личная связь с играми. Как психолог она изучает применение виртуальной реальности и видеоигр для психического здоровья и благополучия. Однажды, поиграв в Call of Duty (CoD), она заметила, что стала лучше себя чувствовать психологически, меньше испытывать стресс. Стрелялка от первого лица погружает игроков в симулированную войну, и поэтому она чаще ассоциируется с насилием и стрессом, чем со способом улучшения психического здоровья. Паллавичини, однако, говорит, что игра стала формой терапии, которая оказалась очень полезной в повседневной жизни, а позже вдохновила ее на исследовательскую деятельность. Поэтому она задумалась, сможет ли игра помочь и ее отцу.

У Паллавичини были веские основания полагать, что это возможно. Взрослые, склонные к играм, более мотивированы, креативны и спонтанны. Даже была замечена связь между любовью к играм и более низким кровяным давлением. Людям, которые не любят играть, плохо удается расслабиться в свободное время, они часто скучают, когда их голова ничем не занята, а игроманы знают о новых возможностях и открыты для более широкого круга занятий.

Итак, почему большинство из нас перестают играть во взрослом возрасте? И как нам снова научиться играть?

Профессор психологии Университета Мартина Лютера в Галле-Виттенберге Рене Пройер говорит, что играющие взрослые — это те, кто способен формировать повседневные ситуации таким образом, чтобы они становились интересными и интеллектуально стимулирующими. Большинство людей играют, будь то Candy Crush во время утренней поездки на работу, видеоигры с друзьями или даже шутливая пикировка с партнером или коллегой, и все же преимущества игры часто остаются незамеченными.

Преимущества любви к играм можно снова ощутить во взрослом возрасте, говорит Пройер, добавляя, что наряду с медитацией и физическими упражнениями ее следует воспринимать как навык, который можно развивать и использовать для осознанности.

Лучше всего начать с простого наблюдения. Пройер предлагает перечислять три спонтанных события в конце каждого дня. Это может быть веселая беседа с незнакомцем за чашкой кофе или шутка, которой вы поделились с коллегой. Это поможет вам почувствовать уверенность в игре и лучше осознавать радость в повседневной жизни.

Но Пройер призывает людей не бояться получать удовольствие от чего-то, что обычно не ассоциируется со взрослыми. Социально приемлемые игры для взрослых, например, настольные игры, часто сопровождаются списком правил и требуют определенной обстановки. По словам Пройера, это меньше способствует творчеству и спонтанности, несмотря на элементы удачи и стратегии. Иногда такие занятия связаны с соперничеством и разочарованием от проигрыша. По сути, чем неожиданнее взаимодействие или деятельность, тем лучше.

Удовольствие от игры зависит как от вашего характера, так и от открытости для новых форм общения и опыта. Пройер советует применять игровые ситуации, которые приняты в семье, в общении с коллегами или менее близкими друзьями и наблюдать за результатами. Учитывая, что данные говорят о широком спектре социальных преимуществ, не помешает присмотреться к этим небольшим моментам, которые имеют гораздо большее значение, чем вы думаете, как для вас самих, так и для людей, с которыми вы общаетесь.

На первый взгляд может показаться, что большинство взрослых играют не так часто, как им хотелось бы — возможно, как предполагает Пройер, потому что игры для взрослых, отвечающие приличиям, не слишком веселы, а те, что оставляют чувство неловкости, зависят от активности. Но, по мнению профессора цифрового творчества Йоркского университета Себастьяна Детердинга, играть без чувства вины взрослым помогают социально приемлемые «оправдания».

Он приводит в пример книгу-раскраску Эммы Фарраронс, цель которой — сделать раскрашивание не стыдным для взрослых, называя ее терапией для успешных людей.

Однако с расцветом социальных сетей в последние десятилетия рамки, определяющие, что такое неловкая игра, сдвинулись. Youtube и Twitch, в частности, популяризируют игровую культуру. Игровой ютубер и стример Twitch Молли Фо-Уилкинс, чья аудитория насчитывает более 300 тысяч подписчиков, говорит, что родители никогда не осуждали ее за игру в The Sims (видеосимулятор) и даже поощряли с самого раннего возраста. По ее словам, The Sims, как и большинство других видеоигр, может вести к изоляции. Но с созданием и развитием своего канала она стала частью глобального сообщества, у нее появились друзья и единомышленники со всего мира.

По словам Паллавичини, видеоигры — одна из немногих форм игровой терапии для взрослых, которая менее подвержена социальной стигматизации. Хотя некоторые взрослые склонны скрывать это увлечение, рынок мобильных и видеоигр среди взрослых в последние годы переживает бум. Мировой игровой рынок оценивался в $174 млрд в 2020 году и, по прогнозам, к 2026 году он достигнет $314 млрд.

Паллавичини объясняет пользу видеоигр для психического здоровья достижением состояния «потока». Она говорит, что поток — это «оптимальный опыт, когда все остальное не имеет значения», и его также испытывают спортсмены. По ее словам, игра, направленная на поиск состояния потока, становится приятным испытанием и отвлекает от проблем с психическим здоровьем, а это означает, что игрок работает над своим самочувствием, не ощущая соответствующего давления.

Фо-Уилкинс говорит, что одни зрители приходят посмотреть ее видео, потому что она им нравится, а другие — чтобы обсудить последнее обновление игры. По ее словам, тот факт, что блогерство бывает полноценной работой, снимает с него клеймо несерьезного занятия для взрослых. Фо-Уилкинс и миллионы других производителей онлайн-контента делают карьеру, основываясь на интересе и удовольствии взрослых от игр и цифровых развлечений, а ее аудитория пожинает плоды общения с игровым сообществом.

Будучи взрослым человеком с его обязанностями, давлением и целями, легко потерять из виду эти небольшие моменты игры в ежедневной жизни. Но из них складываются самые запоминающиеся части повседневности и самые забавные воспоминания о друзьях и семье.

Поэтому, учитывая все преимущества, связанные с играми, можно с уверенностью сказать: стоит приложить усилия, чтобы внести их в свою жизнь. Вы когда-нибудь с тоской вспоминали игрушки своего детства и завидовали тому утраченному чувству удовольствия от игр? Что ж, возможно, это чувство вообще никогда не покидало вас — просто найти его стало немного сложнее.

Сообщение Игра в терапию: как «детские» занятия помогают поправить ментальное здоровье появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

«Яблоко от яблони недалеко падает». Почти все слышали эту старую поговорку. Но есть ли хоть доля правды в этом утверждении?

Не так уж и много, как оказалось.

Гены имеют значение

С одной стороны, кажется логичным, что дети часто похожи на родителей, ведь черты характера частично передаются по наследству.

На протяжении десятилетий психологи изучали черты личности генетически схожих людей, получив один из самых значительных выводов в психологии. Например, генетически идентичные близнецы примерно в два раза более похожи, чем неидентичные, по любой измеряемой характеристике, а значит гены связаны с личностными качествами.

Но из этого не следует, что гены определяют личность. На самом деле, гены не так уж много значат для личности любого конкретного человека. Это объясняется тем, что даже однояйцевые близнецы, обладающие 100% общих генов, далеки от идентичности, а корреляция между показателями черт близнецов составляет около 0,40.

Чтобы понять это число, предположим, что два генетически идентичных близнеца прошли личностный тест и получили обратную связь по такой черте, как экстраверсия, набрав низкий, средний или высокий балл по сравнению с людьми в целом. Вероятность того, что оба близнеца наберут одинаковое количество баллов, составляет всего 45%. А два незнакомца набрали бы одинаковые баллы с вероятностью 33%.

Но у любого родителя и ребенка есть только около 50% общих генов, которые отличают людей друг от друга, а не 100%, как у идентичных близнецов. Остальные 50% генов передаются от другого родителя. Поскольку гены важны для индивидуальности, родителям и детям следует быть даже менее похожими друг на друга. Так оно и есть.

Большинство детей не похожи на родителей

Для большинства личностных черт корреляция между оценками родителей и детей составляет около 0,15.

Чтобы понять это число, представьте исследование, в котором родители и дети заполняют личностный опросник, а затем получают обратную связь по своим характеристикам. Каждый ребенок получит низкий, средний или высокий балл по сравнению с любым другим ребенком в исследовании, и то же самое относится к каждому родителю. Если бы родители и дети были похожи, они почти всегда получали бы одинаковые оценки.

Но при корреляции 0,15 вероятность того, что ребенок и родитель получат одинаковые оценки, составляет около 38%. Это всего на несколько процентных пунктов больше, чем 33%-я вероятность для совершенно незнакомых людей.

Таким образом, общие гены детей и родителей не делают их более похожими, чем два незнакомых человека. Я пишу это не наобум, потому что влияние генов на личностные характеристики людей — это одно из направлений моих собственных исследований.

Типично низкое сходство между родителями и детьми также согласуется с другим хорошо известным выводом исследования среди близнецов. В среднем, воспитание не сильно влияет на схожесть и отличие характера у людей. Если бы это было так, дети и родители были бы больше похожи, чем есть на самом деле, особенно если предположить, что родители передают влияние, которое сформировало их.

Но у людей множество черт характера

Таким образом, вероятность, что родители и дети наберут одинаковые баллы по любому признаку, составляет около 38%, по сравнению с 33% сходства между незнакомыми людьми.

Но обычно люди характеризуются более чем одной чертой характера. В наши дни большинство ученых измеряют черты личности людей с помощью опросника «большая пятерка», получая оценки по пяти характеристикам.

Вероятность того, что дети и родители получат одинаковые оценки по каждому признаку «большой пятерки», крайне мала — чуть меньше 1%. Это связано с тем, что вероятности сходства для каждого отдельного признака необходимо перемножить: 0.38 × 0.38 × 0.38 × 0.38 × 0.38 = 0.01, или 1%.

Не просто личность

Отличие многих детей от родителей имеет отношение и к другим чертам характера. Например, оценки родителей и детей по тесту IQ коррелируют чуть более чем на 0,40. Но если мы разделим людей на группы низкого, среднего и высокого уровня, это даст нам примерно 45% вероятность, что родитель и ребенок попадут в одну категорию.

Или взять рост, который считается одной из самых наследуемых черт. Рост родителей и детей коррелирует примерно на 0,50, что означает чуть менее 50% вероятности того, что у родителей низкого, среднего или высокого роста будет ребенок такого же роста. Таким образом, очень часто родители и дети различаются даже по этому показателю. Что уж говорить про черты характера.

Не судите о человеке по его родителям

Не пытайтесь предсказать черты характера человека по маме или папе. Вы почти неизбежно ошибетесь в том или ином случае.

Большинство родителей, включая меня, согласятся с этим. Хорошо это или плохо, но обычно мы не узнаем себя в наших детях. Почему-то они становятся теми, кем хотят быть сами, а не такими, как мы или какими мы хотели бы их видеть.

И, да, тут есть еще одно последствие. Предположим, кто-то делает вам предложение, но у него есть черта характера, которая вам не очень нравится, и вы беспокоитесь, что она проявится в будущих детях. Если вы способны жить с тем, что у партнера есть эта черта, то не стоит отклонять предложение только из-за беспокойства о детях. Вполне возможно, что они ее не унаследуют.

Но и ждать, что идеальный партнер передаст детям более желательные черты характера, тоже нет смысла, поскольку дети все равно часто оказываются совсем другими.

Сообщение Гены ни при чем: дети похожи на родителей куда меньше, чем кажется появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Эпоха интернета заменила местное сообщество «глобальной деревней». Мы знаем больше о незнакомцах, находящихся за тысячи миль от нас, чем о людях, живущих по соседству. Философия народов банту «убунту» фокусируется на тех, кто рядом. То, кем вы являетесь, тесно связано с окружающими. Вместо того чтобы быть «знаменитым в интернете», мы должны сосредоточиться на том, чтобы быть известным в пределах пяти миль.

Есть известная африканская пословица: «Чтобы вырастить ребенка, нужна деревня». Это идея о том, что когда мы приходим в этот мир, мы рождаемся не одни, а в сообществе. Человек — не остров в океане. Если не считать особых и редких случаев, каждый из нас рождается в семье. У нас есть школа, город, страна и люди.

Мы принимаем эту сеть, серию неизбежных связей, зачастую как нечто само собой разумеющееся. Иногда мы даже выступаем против нее и стремимся покинуть наше сообщество. Но эта пословица говорит нам о том, что мы ответственны за тех, кто нас окружает, так же как и они за нас. Ни один счастливый, основательный и сильный человек не может расти в изоляции.

Это воплощается в слове убунту, произносимом на языке нгуни. Убунту — это фокус на взаимосвязанности, то есть зависимости и общности, лежащей в основе человеческого развития.

Я есть, потому что есть мы

Разбросанные повсюду, многие африканские общины в таких странах, как Кения, Гана и Ботсвана, имеют поразительные общие черты в своих философиях идентичности и межличностных отношений. Большая часть европейской интеллектуальной традиции, от древних греков до Декарта и Гоббса и кульминации у Джона Стюарта Милля и Жан-Поля Сартра, рассматривает человека как отдельную личность. В противоположность этому, идея народов банту «убунту» рассматривает нас как нити в паутине или кирпичики в здании. Однако это не то же самое, что более универсальные целостные идеи (когда весь мир един), встречающиеся в азиатских традициях. Убунту — это община или социальная гармония. Речь идет о вашей местности, а не о «единстве со всем миром».

Прекрасное изложение этой идеи принадлежит архиепископу Десмонду Туту, который писал: «Африканская точка зрения состоит в том, что человек становится человеком благодаря другим людям. Моя человечность связана с вашей, и когда ваша человечность усиливается — нравится мне это или нет — моя тоже усиливается. Точно так же, когда вы подвергаетесь дегуманизации, я тоже подвергаюсь дегуманизации».

Многие европейские традиции начинаются с предположения, что мы существуем как одинокие, отстраненные мыслители, что лучше всего иллюстрирует знаменитая цитата Декарта: «Я мыслю, следовательно, я существую». Эта цитата подразумевает, что мы рождаемся как более или менее отдельные существа, а связи, которые мы устанавливаем, подобны рукопожатиям: слабо соединенные и легко разрываемые. Но, как говорит Нхланхла Мкхизе, человек в африканской философии определяет себя в зависимости от качества своего участия в сообществе похожих личностей.

Мы ветви одного дерева, что питает нас и поддерживает. Сломанная, одинокая ветка засохнет на земле в лесу. Так же и люди, которые забывают свой дом.

Будьте известны в своей округе

Мы живем в глобальной деревне, где разрушены барьеры и нет границ. Интернет позволил нам преодолевать огромные расстояния, предлагая удобство и связь без необходимости встать с дивана. Проблема в том, что если мы долго смотрим вдаль, то упускаем то, что находится рядом. Мы так долго говорим по телефону, что забываем поговорить с теми, кто рядом. Интернет душит «убунту».

Поэт Гэри Снайдер однажды написал, что каждый из нас должен стремиться «прославиться в пределах пяти миль». Не стремитесь к тому, чтобы ваше имя появилось в результатах поиска Google, а стремитесь к тому, чтобы вас знали в домах на вашей улице. Познакомьтесь с соседями, помогите починить забор, ходите на общественные собрания и помашите людям на улице. Я всегда помню, как моя бабушка неустанно и старательно подметала небольшой бордюр перед своим домом. Он ей не принадлежал, она платила налоги, но для нее было важно, чтобы ее часть общественного пространства была опрятной. Ее маленькая часть целого была идеальной.

Будьте «своим»

То, откуда мы родом, всегда будет частью того, кто мы есть. Вы не можете изменить место своего рождения. Но это не то же самое, что место, где твое сердце находит дом. «Убунту» фокусируется на том, где ваше место. Именно здесь мы должны стремиться узнать и как можно больше дорожить всеми, кто нас окружает. Сделать это — значит понять и полюбить себя. Писатель Мартин Шоу в книге «Знакомство с диким близнецом» писал об этом так: «Есть существенная разница между тем, чтобы быть «выходцем» из какого-либо места и принадлежать определенному месту. Вы можете стать «местным» довольно поздно в своей жизни. Это связано не столько с костями ваших предков в земле или родословной, охватывающей поколения; это определяется развивающимися, активными, глубокими отношениями возникающими между вами… [поэтому] прислушивайтесь к сплетням местного фольклора, жизни растений, бесчисленным способам, которыми люди говорят, кричат и шепчут друг другу и окружающему миру».

Это прекрасное и глубокое выражение идеи «убунту»: активные, глубокие отношения между личностью и сообществом, что формирует вас. Мы можем чувствовать себя одинокими в своей голове, с личными желаниями и субъективными мыслями, но при этом немилосердно игнорируем то, откуда эти мысли взялись. В нас мало того, что нам не дано, включая жизнь нашей психики.

«Убунту» — это понятие, которое чуждо многим людям западного мышления. Это концепция, которая гордится единством и сплоченностью. Она принимает позицию части и желает лучшего для целого.

Сообщение Время убунту: что противопоставить «глобальной деревне» появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

В мире, где физический труд считается незавидным уделом, выросла целая индустрия, компенсирующая работу мускулов; реалити-шоу о суровых лесорубах, дальнобойщиках, бурильщиках имеют огромные рейтинги, а владельцы технологических гигантов остаются зависимыми от электриков, механиков и садовников. Что такого есть в физическом труде, что, несмотря на ускоряющееся развитие высоких технологий, делает его незаменимым и в чем-то даже привлекательным? Об этом в своей статье «Мускулы в эпоху мозгов» размышляет научный сотрудник Стэнфордского университета Виктор Дэвис Хэнсон.

По словам автора, можно считать ниже своего достоинства покраску собственного дома и при этом тратить массу энергии на тренировке, которая стала своеобразным вариантом тяжелой физической работы в поле или шахте и компенсацией нехватки движения из-за многочасового сидения за столом. У этого есть свое научное обоснование – тренировка способствует общему оздоровлению, остроте ума и даже долголетию. На этом выросла целая компенсаторная индустрия – фитнес. И это имеет свой идеал – отточенные формы тела, весьма отличающиеся от того, как еще недавно выглядели те, кто занимался ежедневным физическим трудом.

Одна из причин сегодняшнего презрения к физическому труду (даже у тех, кто им зарабатывает) заключается в том, что, по словам Хэнсона, «чем меньше его в повседневной жизни, тем лучше она кажется – дешевые сотовые телефоны, интернет, социальные сети, бытовая техника облегчают существование и обещают еще большее благополучие впереди». Отрасли, где ранее использовался тяжелый ручной труд, всё более механизируются вплоть до полной роботизации. И никто, кто сам занимался сваркой или вручную собирал миндаль, не сожалеет об исчезновении такой рутинной работы. Не сожалеет и потребитель, получающий выгоду от связанных с использованием технологий более низких цен.

До начала девятнадцатого века тяжелый физический труд, в основном сельскохозяйственный, был уделом обездоленных – рабов, крепостных, наемных работников. И, по народным преданиям, приводил он только к преждевременной старости, болезням, несчастьям, бедности и ранней смерти. И хотя на протяжении всей истории (от античных греков до современных политиков-популистов) труд мелких собственников, работающих на себя, – ремесленников, йоменов, фермеров и встающих в 5 утра ради открытия своей пекарни «предпринимателей» – восхвалялся, всё же идеалом всегда был cursus honorum. Сегодня он выглядит так: степень бакалавра – аспирантура – ученая степень – стажировки – интеллектуальная, высокооплачиваемая и психологически удовлетворяющая работа. По словам Хэнсона, эта продвигаемая популярной культурой модель привычно воспринимается, в том числе, и «как очевидное средство избежать якобы ограниченной жизни укладчика плитки или механика по ремонту трансмиссий».

Однако если разговориться с представителями интеллектуального труда – юристами, учеными, руководителями – скорее всего, они с удовольствием вспомнят, как на летних каникулах работали официантами или ремонтировали городские дорожки, как помогали садовнику обрезать деревья. Упоминая эту особенность, автор отмечает, что «в человеке желание физического труда, кажется, инстинктивно». Поэтому современные люди стремятся показать свое личное знакомство с ним либо свое восхищение, когда благодаря ему улучшается окружающая реальность. Об этой потребности, пусть и косвенно, свидетельствуют высокие рейтинги реалити-шоу, в которых суровые мужчины в суровых условиях заняты тяжелой физической работой или продвинутые городские жители своими руками строят жилье своей мечты.

Почему же физический труд до сих пор интригует и удерживает внимание? Хэнсон видит тому несколько причин. Во-первых, он остается основой изощренной и сложной современной экономики. Инвесторы могут знать о торговле нефтью лучше бурильщиков, но если «некому качать нефть, нечего и продавать». Для успеха дела ключевое значение имеют оба аспекта, но «коммерческие задачи являются интеллектуальными и вторичными, а физические – элементарными и первичными».

Во-вторых, он обеспечивает базовые потребности: «прежде чем преподавать, писать или размышлять, необходимо иметь пищу, кров и безопасность». Не существует приложений или 3D-принтеров для производства продуктов питания. Даже в высокотехнологичном автоматизированном поместье Билла Гейтса требуется сантехник, чтобы прочистить канализацию, или стекольщик, чтобы заменить разбитое окно. «В каком-то смысле исчезновение тяжелой физической работы – это заблуждение», – утверждает автор.

Кроме того, физическая работа приносит внутреннее удовлетворение: «она реальна в изначальном смысле в отличие от нефизической работы». Есть нечто особенное в том, чтобы, преобразовав своими руками окружающую материальную реальность, увидеть и почувствовать это действие, а не просто сказать о нем или написать: «С помощью физического труда абстрактная идея обретает свою реальную плоть, напоминая о разнице между разговором и действием».

Особая ценность физического труда, по мнению Хэнсона, заключается в том, что он формирует трезвый взгляд на мир, его природу и его ограничения, во многом способствуя осознанию и принятию трагичности человеческого существования. Совмещая много лет преподавание в университете с фермерством, автор отмечает, что ключевое различие двух миров заключается не столько в статусе и материальном благополучии (фермеры и сельскохозяйственные рабочие, имея зачастую незавидное положение, жаловались на него гораздо реже, чем ученые с большими зарплатами и отпусками), сколько взглядом на жизнь: «Работа на открытом воздухе – часто в одиночку и руками – побуждает к трагическому принятию природы и ее ограничений. Разговоры и переписка – в помещении, с подобными себе людьми – способствуют более терапевтическому ощущению, что жизнь можно изменить с помощью дискуссий и аргументов».

Важно и то, что физический труд обеспечивает определенную независимость и автономность человека, а также развивает его разносторонность. Человек, владеющий автомобилем и не имеющий элементарного представления об его устройстве, будет физически и психологически зависеть от механика. В то же время умение что-то делать своими руками дает определенные представления и о тех, кто таким способом зарабатывает себе на жизнь – об их мыслях, действиях, образе жизни. И в этой связи экономически вполне обоснованные решения, например, ограничение произвольного роста минимальной зарплаты, получают этическое измерение, радикально меняющее угол зрения.

«Низкая культурная осведомленность» о тех, кто работает физически, является, по мнению Хэнсона, лакмусовой бумажкой нынешних социальных проблем. В качестве показательного примера автор приводит историю с Йельским университетом, из которого в 2015 году была вынуждена уволиться чета преподавателей – Николас и Эрика Кристакисы. Причиной стала реплика Эрики по поводу избыточной политкорректности администрации в отношении студенческих костюмов на празднование Хэллоуина. В результате видео, где на ее супруга – известного ученого-социолога Николаса Кристакиса – кричит одна из студенток, относящаяся к этническим меньшинствам, собрало миллионы просмотров. По мнению Хэнсона, участники истории, в подавляющем большинстве выходцы из богатых и привилегированных семей, находясь в своем «элитарном коконе», утратили связь с реальностью: «К несчастью для студентов Йельского университета и для нашей элиты в целом, мир за пределами привилегированных пузырей работает на совершенно иных основаниях. Возможно, эта учебная изоляция отчасти объясняет, почему наши правящие классы так плохо понимают мировое сообщество в последние годы».

И возвращает к реальности именно физическая работа. Как отмечает автор, его студенты из Калифорнийского государственного университета во Фресно, подрабатывавшие во время учебы на низкооплачиваемых должностях, имели более широкий жизненный опыт, были более осторожны относительно своих претензий и страхов: «как будто они уже научились на незавидной работе вне кампуса, что мир не обязательно добр и уступчив». Поэтому для любого человека, независимо от ученых степеней и доходов, остается возможность видеть подлинную реальность и взаимодействовать с ней, сохранять некоторую автономность и способность своими руками преобразовывать окружающий мир. И эта возможность – физический труд.

Сообщение Мозги vs мускулы: есть ли будущее у физического труда? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.