Метка: Образ жизни

Мой школьный учитель невольно рассмеялся, когда одна из учениц решила его поддразнить: «Неужели вам не хотелось бы снова стать нашим ровесником, мистер Харви?»

Он был вежливым человеком, но долго смеялся над ее замечанием. «Возможно, это вас удивит, — сказал он, когда снова смог говорить, — но ни один взрослый человек не хочет снова стать четырнадцатилетним. Я бы вернулся к двадцати пяти в одно мгновение, но не к четырнадцати».

Моему четырнадцатилетнему мозгу показалось интересным, что у мистера Харви действительно есть предпочтительный возраст, и что он находится где-то между четырнадцатью и его нынешним возрастом (за сорок, как я догадался). Это означало, что должно быть нечто важное, что исчезает через определенное время, а потом ты хочешь его вернуть.

Я не думаю, что тогда мне было знакомо это чувство — тоска по какому-то необратимому прошлому, — но я был знаком с этим понятием. Взрослые, казалось, постоянно вспоминали старые добрые времена, когда и то, и другое, или вообще все, было лучше. Машины. Президенты. Музыка. Я смотрел все серии сериала «Чудесные годы», который как раз передает это чувство.

Мне кажется, я даже помню, как несколько лет спустя наш выпускник включил в свое обращение знаменитую фразу из речи Мэри Шмич «Пользуйтесь солнцезащитным кремом»: «Вы не узнаете силу и красоту своей молодости, пока они не увянут». Я, скорее всего, согласно кивнул на эту мысль, соглашаясь с тем, что это правда, но это все еще было лишь в моем воображении.

Сколько я себя помню, ворчливые старики не переставали говорить о старых добрых временах. Теперь я один из них, и они, конечно, были правы.

Однако, насколько бы ни были реальны «старые добрые времена», они совсем не обязательно относятся к одному и тому же времени или месту. Времена самых крутых тачек могут не совпадать со временем самой крутой музыки. Были старые добрые дни радио, старые добрые дни сетевого телевидения и старые добрые дни, когда Интернет был веселым, легкомысленным и в основном не монетизированным.

Эти эпохи достигли своего пика в разное время, и для разных людей они были «старыми» и «добрыми» в разной степени. В каждой сфере человеческой деятельности есть свои старые добрые времена, некоторые из которых не всем по душе, например, расцвет международных шахмат времен холодной войны, ранний период игры Pokémon Go, охота за винтажными вещами в секонд-хендах (до того, как eBay все уничтожил) и многое другое. Золотые эпохи постоянно приходят и уходят, а это значит, что некоторые из них происходят сейчас — их просто сложнее распознать, пока вы не почувствуете, что они закончились.

Чего нам не хватает в любимых старых добрых временах, так это не столько материальных вещей, о которых они нам напоминают — классных комедийных сериалов или затхлых свитеров из секонд-хенда, — сколько особых чувств, которые давали нам те дни, чувств, которые теперь невозможно передать. Например, если вы путешествовали вместе с турами группы Grateful Dead в 70-х или занимались геокэшингом до того, как это сделал кто-либо с телефоном, вы испытаете эмоции, характерные для тех старых добрых дней, которые больше невозможно почувствовать. Воспоминания могут дать вам возможность почувствовать это, но то время вашей жизни и его уникальные и сладкие чувства исчезли из вселенной, как птичка додо.

Старые добрые времена часто звучат как общий культурный опыт, но в конечном итоге они проходят на личном уровне. Как и многие дети начала 1980-х, я тоскую по тем временам, когда видеоигры были на неуклюжих пластиковых картриджах, а не скачивались по потоковому каналу. Это не потому, что игры были лучше, а потому, что сидя с другом на ворсистом ковре в подвале и играя в Nintendo после школы, я ощущал особый привкус восторга, который уже никогда не смогу испытать. Кто-то в моем возрасте может прийти в восторг от такого воспоминания, но он вспомнит другого друга, другой ковролин в подвале и другую игру Nintendo, которые давали ему особые эмоции. Но мы все еще можем говорить о той эпохе и ее отличительных чертах и параллельно предаваться воспоминаниям.

Есть тысячи ушедших ощущений, большинство из которых я не смогу вам описать. У вас наверняка есть своя собственная тоска по старым добрым временам: по стандартам кинематографа 1980-х, по джинсам Levis 501, которые прослужили больше года, по тому времени, когда крайние политические взгляды были исключением, по грохоту музыки группы Nine Inch Nails в спальне, по Рождеству, когда бабушка еще была рядом и вся семья собиралась вместе.

Сложнее распознать старые добрые времена, пока они еще не закончились, но они всегда есть. С нежностью оглядываться назад можно почти автоматически, но вы можете сознательно направить свою нежность на то, что происходит сейчас, и по чему вы однажды будете скучать. Я давно призываю читателей периодически представлять, что друг, с которым вы сейчас общаетесь, на самом деле умер, а вы только вспоминаете о нем, чтобы можно было осознать все чудо этого человека сейчас, когда он говорит и дышит рядом с вами.

Большая часть ваших старых добрых дней будет касаться мелочей, которые мало кто поймет. На днях я сделал становую тягу со штангой в тренажерном зале после длительного перерыва и заново открыл для себя ощущения силы и напряжения в теле на следующий день. Я чувствую это прямо сейчас.

Мне пришло в голову, что это потрясающее чувство — одно из многих уникальных человеческих чувств — однажды станет для меня недоступным из-за возраста или несчастного случая. Я не знаю, продлится ли эта эпоха еще тридцать лет, или я завтра поврежу межпозвоночный диск, расчищая снег, но мне приятно осознавать, что я живу в старые добрые времена, когда я поднимаю тяжелые штанги, если мне этого хочется, до того, как придет время, когда я смогу только оглянуться на них.

Сообщение «Прямо сейчас вы живете в своих старых добрых временах» появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Недавно я наткнулся на статью Брайана Пенделла о влиянии пандемии на психическое здоровье под названием «У молодых работников дела обстоят куда хуже». Хотя у меня есть несколько критических замечаний по поводу многих ее основополагающих утверждений, название и статья побудили меня задаться вопросом: могут ли невзгоды быть полезными?

Чтобы ответить на этот вопрос, мне понадобилось определение невзгод, поэтому я обратился к нескольким словарям. Общая идея заключается в том, что невзгоды — это любое несчастье, маленькое или большое.

В чем тогда разница между невзгодами и стрессом? Стресс, по определению исследователей Лазаруса и Фолкмана, является реакцией на ситуацию, «которую человек оценивает как важную для своего благополучия, и решение которой истощает или превышает доступные ресурсы преодоления». Когда мы воспринимаем ситуацию как вызов, угрозу или ущерб нашему благополучию и ощущаем недостаток ресурсов, мы испытываем стресс. Он вызывает эмоциональный отклик, и мы реагируем на него, используя различные стратегии преодоления, направленные на решение самой проблемы (проблемно-ориентированный копинг) и/или на наши эмоциональные реакции (эмоционально-ориентированный копинг).

Итак, мы можем дать определение невзгодам как любой ситуации, вызывающей стресс и с которой необходимо справиться. Это не значит, что невзгоды обязательно обернуться для нас чем-то положительным. В конце концов, из-за неприятностей мы испытываем стресс, и мало кто любит напрягаться, чтобы его преодолеть. На первый взгляд, неприятность, очевидно, нельзя назвать хорошим событием в жизни.

Но невзгоды могут пойти на пользу

Тем не менее есть веские причины полагать, что невзгоды могут иметь позитивные последствия в определенных ситуациях. Оценка стресса — это суждения, которые мы делаем о ситуациях и событиях, а преодоление — это суждения о том, как реагировать на эти события. Как и все другие решения, они зависят от нашей системы координат. Когда мы сталкиваемся с неприятностями, мы оцениваем этот опыт через призму своих целей и ценностей. Чем больше этот опыт воспринимается как несовместимый с нашими целями/ценностями, тем более сложным, угрожающим или болезненным он нам кажется. Когда у нас мало опыта преодоления какой-то определенной ситуации, мы плохо понимаем, какие ресурсы нужны и у нас нет готового решения. Отсутствие опыта заставляет искать метод преодоления путем проб и ошибок, подходить к вопросу более осознанно (а значит, тратить больше ресурсов), а также вспоминать, какие стратегии преодоления выручали нас в других ситуациях.

Подумайте о неблагоприятном событии, с которым вам недавно пришлось столкнуться. Степень влияния этих событий на ваши ценности и цели определяет вашу реакцию. В то же время, на общую эмоциональную реакцию, скорее всего, в такой же степени повлияет то, насколько вы уверены, что у вас есть ресурсы, необходимые для того, чтобы справиться. Непредвиденные расходы станут большим стрессом для того, кто едва сводит концы с концами, и гораздо меньшим для того, кто может себе это позволить.

Когда мы находим успешный метод преодоления различных неблагоприятных событий, особенно если он помогает нам и решить проблему, и справиться с эмоциями, то в будущем нам легче пережить что-то похожее. Таким образом, неблагоприятные события развивают в нас способность справляться с будущими невзгодами, и, как показывают исследования, приводят к большему уровню благополучия, чем если бы мы вообще не имели опыта преодоления трудностей.

Здесь также есть интересный нюанс. Широкий спектр негативного опыта, с которым мы сталкивались, служит точкой отсчета, которая влияет на наши первичные оценки. Исследование Дэвида Левари и его коллег показывает, что когда меняются рамки нашего опыта, меняются и наши суждения. Когда у нас меньше опыта в отношении того, что представляет собой сложное, угрожающее или потенциально травмирующее событие, то мы, скорее всего, будем рассматривать опыт за пределами нашего, как более экстремальный, чем кто-то, кому уже доводилось пережить похожее. Это может также повлиять на эмоциональную реакцию на неприятности.

Предположим, у вас спустило колесо по дороге на работу. Никто такому не обрадуется, но у того, кто ни разу с таким не сталкивался, эмоциональная реакция будет сильнее, чем у человека, который знает, как поменять колесо, и имеет запаску в багажнике. Если спущенная шина в прошлом привела к более неприятным последствиям (потеря работы, пропуск важной встречи или авария, ремонт после которой обошелся дорого), то для нас это будет гораздо более неблагоприятным событием, чем для человека, у которого не было опыта таких последствий.

Когда неприятности становятся проблемами

Даже несмотря на то, что с опытом мы все лучше справляемся с неприятностями, процесс все равно требует от нас траты ресурсов. Таким образом, если неприятностей слишком много, мы можем потратить все силы. Вот почему для благополучия так опасен хронический стресс. Если нет времени, чтобы восстановить силы перед новым боем, остается меньше ресурсов на преодоление невзгод.

Представьте колоду карт. Каждая неприятная ситуация требует достать карты из колоды, в итоге их остается все меньше. Если нет времени пополнить колоду, в итоге мы рискуем остаться с пустыми руками.

Кроме того, исследования отмечают, что со временем эффекты таких значительных неблагоприятных событий (например, смерть близких, тяжелая болезнь, безработица, развод) начинают суммироваться и негативно влиять на общее благополучие. Невозможно сказать точно, когда наступает предел, хотя исследователи отмечают, что девяти или десяти таких событий в течение жизни достаточно, чтобы проявились негативные последствия.

Проблема может возникнуть и тогда, когда неблагоприятная ситуация настолько выходит за рамки опыта, что мы не можем эффективно с ней справиться. Именно это, по мнению некоторых исследователей, и отличает неприятную ситуацию от травмирующей. Когда мы переживаем настоящую травму, мы не можем эффективно справиться с ситуацией, что приводит к значительным негативным последствиям для благополучия (например, ПТСР, тяжелая депрессия).

Итак, невзгоды полезны для нас, но до определенного момента

Основной вывод заключается в том, что неблагоприятные обстоятельства приносят пользу, но только в том случае, если они не являются постоянными (т.е. хроническими), что приводит к длительному износу организма, или настолько экстремальными, что мы не можем с ними справиться. Я не могу не задаваться вопросом, а почему молодое поколение так тяжело пережило пандемию. Возможно, причины в недостаточном опыте преодоления таких ситуаций. У многих был слишком маленький опыт неприятных событий, сравнимый с адаптацией к радикально новым условиям жизни. Некоторые причины, конечно, связаны с возрастом (чем старше мы становимся, тем больше опыта преодоления трудностей приобретаем), но часть из них связана с культурой гиперзащиты.

В каком-то смысле, возможно, стоит задаться вопросом, как сделать так, чтобы дети испытывали трудности, необходимые для развития эффективных навыков преодоления, которые так пригодятся в дальнейшей жизни. Это не означает, что общество должно из кожи вон лезть, чтобы навредить детям, но, возможно, существует большая серая зона между реальным вредом и стерильно безопасной средой. Предоставьте детям испытывать некоторые трудности напрямую (например, через спорт, домашние обязанности с последствиями за их невыполнение, попытки решить проблемы самостоятельно, прежде чем родители возьмут все на себя) и опосредованно (например, через волонтерскую помощь тем, кому повезло меньше). Это даст ребенку более широкий опыт, который принесет пользу в дальнейшем.

Сообщение Координаты неприятностей: от чего зависит жизнестойкость появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Социальные сети, опекающие родители, повышенные требования успешности — все это затрагивает современных детей. Взрослеют ли они из-за этого быстрее или медленнее в сравнении с предыдущими поколениями?

Дети в наши дни больше не дети, говорят взрослые, которые помнят детство, свободное от правил, чрезмерного надзора и цифрового давления, с которым сталкивается современная молодежь. В некоторых отношениях это действительно так. Среднестатистический родитель покупает ребенку смартфон в возрасте 10 лет, открывая мир, незнакомый предыдущим поколениям — с неограниченным доступом к новостям, социальным сетям и другим привилегиям, которые раньше были доступны только взрослым. Это делает детей эмоционально зрелыми еще до того, как они достигают совершеннолетия.

Для обозначения этого процесса существует термин «KGOY» (kids getting older younger), который означает, что сегодняшние дети более сообразительны, чем предыдущие поколения.

На этом основана маркетинговая идея, которая гласит, что товары нужно рекламировать детям, а не родителям, так как им более интересны разные брендовые истории. Эта теория возникла в нулевые годы, и с тех пор эксперты пытаются доказать раннее завершение детства, указывая на различные причины — начиная с возраста, в котором детям покупают смартфон, и заканчивая тем, что дети сейчас смотрят больше телевизионных программ для взрослых. Также затрагивается проблема давления на девочек-подростков со стороны бьюти-индустрии в социальных сетях.

Хотя многие переживают, что дети взрослеют слишком быстро, есть свидетельства того, что они взрослеют медленнее. Поколение Z достигает традиционных показателей взрослости, таких как законченное образование и уход из дома, позже, чем предыдущие поколения. Исследования показали, что подростки начинают заниматься «взрослыми» делами, такими как секс, свидания, употребление алкоголя, прогулки без родителей и вождение, намного позже, чем более старшее поколение.

Технологии открывают детям новые возможности, делая их более интеллектуально развитыми. Однако действительно ли они взрослеют быстрее — это вопрос перспективы. Возможно, пришло время пересмотреть то, что мы считаем этапами взросления.

Что такое детство?

Чтобы понять, как оценивать взросление, важно решить, что же большинство людей подразумевает под понятиями «детство» и «взрослая жизнь». Исключая биологические показатели, такие как достижение половой зрелости, наше понимание детства в значительной степени лишь социальная конструкция. Люди смотрят на это по-разному в зависимости от того, когда и где они выросли, и это мешает выделить конкретные признаки и дать количественную оценку.

В большинстве стран люди считаются взрослыми с восемнадцати лет, но в некоторых странах бывает по-другому. В Японии вы считаетесь ребенком до двадцати лет, в то время как в других странах, например, в Иране, взрослыми становятся уже в девять. Определения детства также исторически менялись: в XIX веке детям в возрасте до десяти лет было свойственно работать, а понятия «подросток» не существовало до 1940-х годов. До этого считалось, что люди просто переходят из детства во взрослую жизнь.

Как же тогда мы понимаем идею быстрого взросления – и есть ли оно на самом деле? «Основные этапы развития детей не меняются, — говорит старший вице-президент и директор Центра детей и технологий Шелли Пасник. — Внешний мир постоянно меняется, но когнитивные и эмоциональные этапы развития детей остаются неизменными».

По ее мнению, идею «взросления» в социальном и культурном смысле трудно измерить и оценить количественно. Существует огромное количество межкультурных, языковых и связанных с развитием аспектов детства, и практически невозможно выделить что-то одно в качестве основного фактора, влияющего на скорость роста и взросления детей.

По некоторым свидетельствам, люди склонны идеализировать детство, представляя его беззаботным и счастливым временем. Взрослые, жалующиеся на стремительное взросление современных детей, вероятно сравнивают их с искаженным и ностальгическим представлением о собственной юности, которое не вполне соответствует действительности.

Медиа-концепции

«Что изменилось, так это доступ детей к информации, — утверждает Пасник. — Все эти видео-платформы, социальные сети и интерактивные колонки с неограниченными возможностями для распространения контента». Дети теперь постоянно получают так называемые медиа-концепции — контент, предназначенный для взрослых и просматриваемый в основном через интернет. И это происходит гораздо раньше в сравнении с предыдущим поколением.

«Мы наблюдаем повышенное воздействие материалов насильственного и сексуального содержания, которое ведет к снижению чувствительности к подобным вещам. Это связано с тем, что детский мозг не полностью развит для обработки информации по сравнению со взрослым мозгом, — говорит психиатр детской больницы в Сан-Франциско Уиллоу Дженкинс. — Конечно, часть воздействия приходится на других людей. Дети общаются с незнакомыми людьми без присмотра, что приводит к повышенному риску кибербуллинга или взрослых разговоров, к которым они не готовы».

По словам Пасник, это приводит к тому, что дети сталкиваются с реалиями взрослой жизни раньше, чем они бывают готовы по уровню развития, и это часто интерпретируется как «слишком быстрое взросление».

Однако Дженкинс отмечает, что технологии — это ни плохо, ни хорошо, и существует множество пугающих фактов, связанных с увеличением доступа молодежи к социальным сетям. В связи с этим часто цитируют анекдот, в котором родители предыдущего поколения беспокоились о том, что дети смотрят телевизор, а теперь социальные сети стали новой социальной болезнью, которой людям следует опасаться.

На самом деле, в знакомстве с контентом, недоступном предыдущим поколениям, есть и позитивные моменты. Технологии позволяют детям самостоятельно учиться и критически мыслить, благодаря доступу к более широкому кругу источников. Возможность получить больше знаний и социальных связей вне семьи для детей из отдаленных районов бесценна, как и доступ к поддержке и сообществу для групп меньшинств.

Или дольше оставаться детьми?

Технологии — далеко не единственная социальная сила, влияющая на темп развития детей. За последние несколько десятилетий воспитание во многих странах стало более интенсивным, и дети сегодня привыкли к более структурированным играм, к внеклассным занятиям и родительскому присмотру.

Влияние этого на детей горячо обсуждается — один из аргументов заключается в том, что мы возлагаем на детей завышенные ожидания в отношении того, что они могут распоряжаться своим временем, как взрослые. Это приводит к ненужному стрессу (и потере важного беззаботного этапа детства). Другой аргумент гласит, что это приводит к появлению поколения изнеженных молодых взрослых, не способных принимать самостоятельные решения (и затяжному и нездоровому детству).

«В последние годы идут дискуссии о том, что жизнь детей становится более регламентированной и контролируемой», — говорит почетный профессор социологии Университета Индианы Уильям Корсаро. Он называет активное участие родителей и детей во внеклассных мероприятиях и уроках вне школы, а также «завышенные» опасения по поводу детской безопасности и более низкий уровень рождаемости (меньшее количество друзей для игр) факторами, которые заставляют детей взрослеть медленнее.

Эту теорию повторила Джин Твенге в книге «Поколение I» в 2017 г. Основываясь на опросе 11 миллионов молодых людей из США, Твенге утверждает, что дети, родившиеся после 1995 года, вопреки распространенному мнению, взрослеют медленнее, гораздо позже проходя этапы, традиционно считающиеся «взрослыми».

Это объясняется тем, что смартфоны позволяют детям общаться, не выходя из дома, и поэтому они меньше вовлекаются в такие занятия, как выпивка со сверстниками или секс. Но это указывает на эволюционную идею, известную как «теория истории жизни», которая разделяет созревание видов на «медленные» и «быстрые» стратегии – чем безопаснее окружающая среда, тем медленнее они мужают.

В эпоху низкой рождаемости и высокой продолжительности жизни, дети тесно связаны с родителями и растут в более безопасной среде, а значит, взрослеют медленнее. Их не подталкивают к независимости так же, как детей, растущих в условиях быстрого взросления, – то, что пережили предыдущие поколения.

Пандемия, похоже, только усугубила эту проблему. Вместо школы дети были дома, не уезжали в университеты и не могли устроиться на работу, которая давала возможность почувствовать первый вкус независимости. По большинству традиционных показателей они взрослели медленнее, чем дети, родившиеся всего на несколько лет раньше, но с другой стороны им пришлось столкнуться с неприятной действительностью и социальной ответственностью, такой как ношение масок, что стимулировало более активное противостояние со взрослым миром.

Вопрос перспективы

Хотя факты свидетельствуют о том, что в культурном и социальном смысле дети взрослеют не быстрее, чем раньше, это связано с нашим пониманием термина взросления.

С одной стороны, дети действительно растут медленнее, оставаясь маленькими благодаря социально дистанцированному и цифровому миру, где родители — ближайшие спутники в реальной жизни. С другой стороны, дети показывают, как выглядит взросление в современном мире. На самом деле проще всего заявить, что более широкий взгляд на жизнь за пределами родного города и местной компании друзей, который дают технологии, или умение ориентироваться в онлайн-мире — это такие же важные этапы и маркеры взросления, как вождение автомобиля и переезд из семейного гнезда.

В конечном счете, существует множество факторов, влияющих на скорость взросления детей, и эти обстоятельства сугубо индивидуальны. Наше понимание того, где же заканчивается детство и начинается взрослая жизнь — и где между ними проходит граница — весьма субъективно и размыто. Общество не стоит на месте — оно постоянно развивается, и то, как выглядит и ощущается детство, меняется тоже. В наши дни процесс «взросления» кажется более сложным, но дети не видят разницы, так же как родители не знали жизни без интернета, телевидения, телефонов или чего-либо еще, что, по мнению их собственных пап и мам, подталкивало их взрослеть быстрее или медленнее.

Сообщение Вечный KGOY: как технологии влияют на процесс взросления детей появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

В начале 2010-х, когда я работала в подразделении компании из списка Fortune 500 менеджером по маркетингу технологического подразделения, я сидела в одном кабинете с администратором, от которой пахло ее домашними хорьками. При реструктуризации ее сократили, но не из-за хорьков или Captain Crunch, который она ела каждый день на завтрак в общем офисе. Сомневаюсь, что человека могут уволить только за то, что он шумно ест детские хлопья или заводит домашних животных, чей запах преследует окружающих, но мне не было жаль с ней расставаться.

Позже, когда та же компания переезжала в другой офис, мне поручили упаковать общие вещи, включая те, что были в туалетных комнатах. Я истолковала это поручение как наказание от начальника за какой-то проступок, хотя и не понимала, в чем он заключался. Возможно, дело было в том, что я женщина. Как только уволенная администратор освободила кабинет, большая часть административной работы легла на мой стол. Я не могла представить, что с сотрудником-мужчиной произошло бы то же самое.

Сейчас многие организации отчаянно желают, чтобы работники вернулись в офисы — им, похоже, хочется следить за нами или получать выгоду от аренды недвижимости — но сотрудники сопротивляются изо всех сил. Я сейчас фрилансер, и, к счастью, мне не приходится испытывать мучение от запахов и звуков офиса, а также от повседневного сексизма и пренебрежения эмоциональным здоровьем сотрудников. Но я вполне понимаю этих работников. И понимаю, что сопротивление связано не только с необходимостью тратить время на дорогу, одеваться определенным образом или терпеть ужасный кофе: дело в людях.

Сколько бы ни обсуждали корпоративную культуру, тому факту, что офисы создают искусственные социальные группы и, как следствие, конфликты, уделяется мало внимания. Введение опен-спейсов, которое сначала позиционировалось как возможность для «сотрудничества», но теперь считается больше экономической мерой, только усугубило эту проблему, вынудив малознакомых людей сидеть на расстоянии вытянутой руки друг от друга. В одном из таких офисов, когда коллега пролила свой латте, оказался залит и мой стол. Всего лишь небольшое происшествие, которого можно было полностью избежать, если бы между нами было немного больше места. Или, например, стена.

В 2019 году, навсегда покидая офис, я отказалась от должности старшего вице-президента в технологической компании. Это решение далось мне не легко. Я первый человек с высшим образованием в нашей рабочей семье. Оставлять работу с шестизначной зарплатой ради фриланса во многих смыслах выглядело глубоко безответственным. Но я была сыта офисом по горло. В душе накопилась масса обид — от таких мелочей, как пролитое латте, до того, как некоторые люди не стесняются говорить женщинам (особенно женщинам!), что они «выглядят усталыми», не стесняются комментировать состояние волос или еще как-то оценивать внешность.

Да, я устала, а мои волосы — только мое дело. Были и другие инциденты, например, однажды меня попросили не сообщать о сотруднике, который пришел в офис пьяным. А еще был случай, когда меня со сломанной ногой и на костылях заставили поехать на ретрит в такое место, где туалет находился в другом здании, и ни одно из этих строений даже отдаленно не соответствовало требованиям ADA (закон о правах американцев с ограниченными возможностями). В какой-то момент этих обид накопилось слишком много.

Мне также приходилось мириться с тем, что я тоже часто бываю раздражающей коллегой, оказываясь в близком контакте с людьми, с которыми в противном случае я бы никогда не проводила так много времени. Я постоянно громко разговаривала по телефону (и до сих пор так делаю). Моя работа требовала звонков, но не громкости. Я весьма пассивно-агрессивно относилась к состоянию офисной кухни: оставляла злые записки, спрашивая людей, так ли они неряшливы дома, и часто злилась, что никто не меняет фильтр для воды.

Я признаю, что вела себя отвратительно, потому что с моей непомерной рабочей нагрузкой было чрезвычайно трудно справляться. Меня постоянно отвлекали, и ситуация усугублялась еще больше. У работников в целом мало стимулов вести себя иначе: если я буду милой, мне не прибавят зарплату.

Когда я рассказываю людям о своей книге коротких рассказов, в которой говорится о сотрудниках, уволенных из компании, читатели часто жалуются на ужасных начальников и приводящих в бешенство коллег. В этой череде жалоб такое знакомое раздражение от запаха разогретой в микроволновке рыбы в комнате отдыха, войны с кондиционерами, под которыми дрожат женщины, микроагрессия и даже притеснения.

Почти у каждого моего собеседника была история о коллеге, который во время важной презентации бесстыдно листал приложения для знакомств или социальные сети под столом, и отрывал глаза от экрана, чтобы задать вопросы, которые только что были разобраны. Или о руководителе, который поддерживает политику «открытых дверей» (счастливчик, у него хотя бы есть дверь), но на самом деле не хочет слышать никакой обратной связи, даже когда сталкивается с нею лицом к лицу. Кроме того, встречаются женщины-руководители, которых просят заказать обед в отсутствие администратора, и родители, на которых косо смотрят, когда они уходят к ребенку на школьное мероприятие, вместо того, чтобы «ставить работу на первое место».

И тут дело не в противопоставлении интровертов и экстравертов. Увы, сторонники возвращения в офис не признают, насколько тяжело и болезненно находиться там сотрудникам при таком количестве социальных и гендерных ожиданий в сочетании с недостаточным вниманием к личным проблемам и триггерам.

Дело не в том, что большинство людей хотят быть ужасными. Просто сочетание давления и людей вызывает вспышки гнева и нервозность. Поэтому неудивительно, что так много сотрудников не хотят сталкиваться с постоянными конфронтациями в офисе.

Работа на дому не решит все проблемы — по-прежнему будут люди, которые раздражаются, и собрания, которые проводятся для контроля, а предвзятость на рабочем месте определенно не исчезнет благодаря видеозвонкам. Бывает, что пары ссорятся в поездках, проводя слишком много времени вместе, а детям, которые цепляют друг друга, нужно немного побыть врозь. Так и работники заслуживают немного личного пространства.

Полезно провести хотя бы несколько дней дома, чтобы расслабиться, побыть уставшими и не слышать ничьих комментариев об этом, а также о вашей работе и компетентности. Это поможет работникам лучше понять, как они относятся к физическому рабочему месту, а также к рабочей культуре, которая сохраняется даже при удаленной работе — и в соответствии с этим принимать решения о дальнейшей карьере.

Лично мне, несмотря на возникающие проблемы, по-прежнему многое нравится в работе с людьми, например, опыт настоящего общения, который делает мою работу лучше, или совместный труд над большим проектом. Я буду продолжать работать — большинству из нас приходится это делать — и искать способы общения с коллегами, которые улучшат мой день, а не испортят его. Но я не думаю, что когда-нибудь захочу вернуться в офис. И это мало связано с дорогой до работы.

Сообщение Пугают люди: почему сотрудники не хотят возвращаться в офисы появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

За последнее десятилетие число людей, которые говорят о себе как о «духовных, но не религиозных», продолжает расти. В 2017 году исследовательский центр Pew Research обнаружил, что четверть опрошенных относят себя к этой категории.

Социолог Уэйд Руф Кларк утверждает, что нынешняя тенденция началась с поколения бэби-бумеров, которые стали более широко изучать духовные течения в 1960-х и 70-х годах.

Люди, занимающиеся духовными практиками, могут адаптировать различные их формы, одновременно принимая некоторые религиозные составляющие или полностью их отвергая. Многие ученые считают это попыткой противостоять религиозному авторитету. По мере того как люди исследуют различные духовные ресурсы, они могут сочетать такие формы практики, как йога или медитация, а также воспринимать повседневный жизненный опыт как часть духовного пути.

В 2020 году совместно с коллегой-исследователем я начал изучать, какие повседневные занятия можно рассматривать как духовную практику.

Опираясь на данные других исследований, которые указывают на сходство между спортом и религией в современном обществе, мы расспросили скейтеров в скейт-парках о том, как они относятся к любимому делу.

В ходе проведенного исследования мы убедились, что некоторые люди находят элементы духовности в занятиях скейтбордингом.

Взаимодействие с суровой городской средой

Для нашего исследования мы проводили много времени в трех местных парках для скейтбординга, чтобы завязать доверительные отношения со скейтерами. Моя коллега по исследованию — скейтер, и она рассказала мне о некоторых трюках, культуре скейтбординга и сленге. Отметив завсегдатаев, мы начали проводить интервью, расспрашивая скейтеров о стиле, приемах и, наконец, о том, что для них значит скейтбординг. Из-за пандемии мы обратились к скейтерам с просьбой заполнить открытый онлайн-опрос. Нам удалось собрать семь интервью и 24 ответа в опросе. Ни один из наших респондентов не связывал себя с какой-либо религиозной традицией.

Люди, у которых мы взяли интервью, часто отмечали, что скейтбординг для них — это способ осмыслить местные пространства, в которых, как правило, мало живой природы. Принятие окружающего пространства, бетонных тротуаров, лестниц и парковок, может привести к практике развития воображения.

Как оказалось, там, где люди видят привычные аспекты городского ландшафта, скейтбордисты находят возможности для новых открытий. Один скейтбордист объяснил нам: «Я не отношусь к скейтбордингу как к спорту, для меня это возможность ориентироваться и подстраивать под себя городскую среду».

Духовная практика падения

Скейтбординг может быть опасным и ведет к различным видам травм. Беглый просмотр роликов на YouTube дает картину того, как часто скейтеры не справляются с трюками и даже получают травмы при катании.

Проанализировали данные интервью, мы начали понимать, что неудача — это своего рода духовная практика. В то время как во многих религиях целью является стремление к совершенству, духовные практики часто направлены на то, чтобы принять свое несовершенство.

Ученые утверждают, что религия и духовность улучшают спортивные результаты, создавая механизмы для преодоления неудач и травм. Однако другие исследования показывают, что некоторые концепции религиозного перфекционизма на самом деле мешают спортивным результатам.

Мы узнали, что опасные элементы скейтбординга выделяют его из других видов спорта, которые, по сравнению с ним, являются более безопасными. Конечно, в командных видах спорта существует множество рисков, но скейтеры относятся к риску совершенно иначе. Они понимают его как нечто важное и ценное, что нужно принять.

«Ты не всегда будешь удачно приземляться, понимаешь? — объяснил мне один скейтер. — Но так ты и чувствуешь, что жив, в тот момент, когда едва не погиб». Неудачи и падения — это неотъемлемая часть практики, духовный обряд посвящения. «Падать — это половина победы, если не больше. Это как обряд посвящения в скейтбордисты. Это не твой друг. И тебе это не понравится. Зато это быстро вернет тебя с небес на землю».

Более того, обряд падения доказывает подлинность скейтера в скейтерском сообществе. «Ты должен быть готов заплатить за свое время кровью, иначе ты просто культурный стервятник», — так рассуждают скейтеры.

Исцеление духа

Чем больше мы разговаривали со скейтбордистами, тем больше понимали, что катание на скейте — это духовное упражнение, возможно, своего рода средство против скуки в современной жизни. Прошлые исследования показали, что скейтбординг дает почувствовать независимость и свободу.

Скейтбординг — это почти как духовный инструмент, позволяющий переосмыслить монотонность жизни в городских условиях. Приземление с кикфлипом или скрежет по перилам дает прилив энергии и ее выход. Один скейтер объяснил нам: «Скейтбординг дал мне независимость, уверенность и способ выразить себя и свои творческие способности».

Другой скейтер сказал нам, глядя на закат: «Ты должен быть готов посвятить себя чему-то, что не имеет никакой ценности ни для кого, кроме тебя самого. Падения учат, что иногда в жизни не все так просто. На пути так много препятствий, но тебе нужно разобраться с ними, учиться, адаптироваться и продолжать двигаться вперед и добиваться цели, которую ты хотел достичь».

Другие отмечали, что скейтбординг сродни медитации. Когда мы попросили другого скейтера просто описать, что такое скейтбординг, он сказал: «Это бесконечность и открытость. Это образ жизни для изобретательного ума. Это бесконечные падения и подъемы. Изобретения. Игра просто ради игры. Развлечение. Вот почему я этим занимаюсь и то, что я чувствую от своего участия, похоже на медитацию, на убаюкивающее, расслабленное состояние — сам акт катания на доске меняет то, как ты двигаешься по жизни».

И хотя существует стереотип о скейтерах как о наглых нарушителях спокойствия, которые портят сооружения, сам скейтбординг кажется некоторым людям способом справиться с условиями современного мира.

Мы не единственные исследователи, обнаружившие взаимосвязь между скейтбордингом и духовностью. Социолог Пол О’Коннор обнаружил религиозные элементы в скейтбординге, такие как иконография некоторых популярных скейтеров и места паломничества, священные в мире скейтбординга. Он даже описывает скейтбординг как «DIY (Do It Yourself — «сделай сам») религию».

Духовные практики не всегда означают что-то сверхъестественное. Духовность часто связана с пересмотром отношения к повседневным делам и приданием смысла упражнениям для того, чтобы человек мог стать лучше.

Сообщение Дзен на доске: как занятия скейтбордингом развивают духовность появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Я никогда не думала, что в четыре года наша дочь будет все так же плохо спать по ночам и мешать нам. И это особенно обидно сейчас, когда ее младший брат спит так хорошо.

Как-то я умоляла ее не будить нас, объясняя это тем, что на следующий день мы чувствуем себя уставшими. Она задумалась на мгновение, а затем ответила: «Но это нормально, просто выпьете завтра кофе».

Это стало еще одним ярким напоминанием о том, как сильно она изменила мой распорядок дня и привычки, включая увеличившееся потребление кофе. Но, как показывает растущий объем научных исследований, возможно, дочь влияет на меня на гораздо более глубоком уровне, чем режим сна. Между тем, мои собственные попытки повлиять на нее могут быть далеко не так эффективны, как мне хотелось бы верить.

Понимание того, насколько наши дети формируют нас — и насколько мы формируем их — разрушает иллюзию того, что мы, родители, полностью контролируем ситуацию. Но это также снимает давящее ощущение, что каждое решение, которое мы принимаем как родители, необратимо влияет на них и даже открывает дверь к другому типу семейной жизни.

Дети начинают воздействовать на нас еще до рождения: мы планируем их появление и в соответствии с этим корректируем свою жизнь. Будучи младенцами, они влияют на режим сна, и, как побочный эффект, на настроение. Мы знаем, например, что родители раздражительных детей больше подвержены стрессу, меньше спят и иногда считают, что плохо справляются с воспитанием. В этом порочном круге стресс и недостаток сна приводят к повышенному риску депрессии и тревоги родителей.

Но есть еще кое-что. Многие исследования показывают, что врожденная личность ребенка влияет на то, как мы его воспитываем.

«Конечно, воспитание ребенка — это абсолютно разные истории в зависимости от него самого, — говорит детский психолог Энн Шаффер из Университета Джорджии. — В клинической практике мы видим родителей, которые обращаются к нам из-за проблем с ребенком и говорят, что со старшим такой подход срабатывал. На что мы отвечаем, что этот ребенок — совершенно другой человек, и у него абсолютно иной набор потребностей».

Таким образом, чрезмерное внимание к воспитанию оказывает «огромное давление на родителей, а также создает «иллюзию того, что делая все правильно, мы сможем превратить своих детей в счастливых, здоровых, успешных взрослых», считает автор книги «Детский код», генетик из Университета Содружества Вирджинии Даниэль Дик.

Реальность куда более сложна. Во-первых, появляется все больше свидетельств того, что дети влияют на родителей, а также наоборот — это явление называется «двунаправленным воспитанием».

Одно крупное исследование, в котором приняли участие более 1000 детей и их родителей, пришло к выводу, что поведение ребенка оказывает гораздо более сильное влияние на поведение родителей, чем наоборот. Опрос проводился, когда детям было по восемь лет, а затем его повторяли в течение последующих пяти лет. Исследование показало, что родительский контроль не меняет поведения ребенка, а вот поведенческие проблемы ребенка приводят к тому, что родители проявляют меньше теплоты в отношениях и больше контролируют.

Исследования также показывают: когда дети демонстрируют вызывающее поведение, родители уходят в себя или переходят на более авторитарный (строгий и холодный) стиль воспитания.

Аналогично родители подростков с поведенческими проблемами ведут себя более холодно и враждебно. С родителями подростков, которые ведут себя хорошо, происходит обратное: со временем их отношение становится более теплым. Это показывает, что не жесткое воспитание предсказывает поведенческие проблемы, говорит Шаффер, а, скорее, «дети, которые закатывают истерики, упираются, проявляют неповиновение, вызывают реакцию родителей, которые проявляют большую жесткость воспитания».

То есть, чем больше ребенок бунтует, тем сильнее мы угрожаем или наказываем, даже если это усугубляет проблему и приводит к еще большему конфликту и неповиновению.

Конечно, родители несут полную ответственность за свои реакции на поведение детей. В конце концов, они взрослые, и если они видят, что ведут себя слишком резко или злятся, то могут получить дополнительную поддержку, например, у семейных терапевтов (мы знаем, что родительское выгорание встречается все чаще). Родители также могут попробовать проверенные методы, чтобы снять напряжение: управлять чувствами стресса и разочарования, искать источники детской злости или просто останавливаться на мгновение, делать передышку и снижать остроту взаимодействия.

Но мысли о взаимосвязи между врожденными личностными чертами ребенка и собственными реакциями открывают новые перспективы и разрывают порочный круг.

«Генетика влияет практически на каждую измеримую черту», — объясняет автор книги «Преднамеренно разделенные» Нэнси Сигал, которая специализируется на исследованиях близнецов в Калифорнийском государственном университете в Фуллертоне. Например, метаанализ 2015 года, в котором рассматривались в общей сложности 14 млн пар близнецов, выросших вместе или порознь, показал, что однояйцевые близнецы, выросшие порознь, больше похожи друг на друга, чем разнояйцевые близнецы, выросшие в одном доме.

Это подтвердило то, что Сигал давно заметила среди близнецов, которых она встречала: «общая среда не делает членов семьи одинаковыми». И родители быстро понимают, что двое детей, выросших в одном доме, ведут себя совершенно по-разному.

Таким образом, исследования близнецов показывают, насколько гены влияют на поведение. «Так что эти родительские советы на самом деле игнорируют тот основной, фундаментальный биологический факт, что не все дети — чистые листы. У каждого из них есть свои собственные генетические предрасположенности, — объясняет Дик. — Это означает, что разные стратегии воспитания на самом деле работают лучше (или хуже) для разных типов детей».

Дик считает, что, несмотря на более глубокое научное понимание роли темперамента в воспитании детей, оно до сих пор не получило широкого распространения. Это связано с тем, что приписывая определенные формы поведения или предпочтения генетике, мы как бы принижаем роль родителей. Однако вместо этого можно переосмыслить эту идею и избавиться от вечного самобичевания, когда дети ведут себя не так, как мы от них ожидали.

Это не означает, что воспитание не имеет значения. Просто стиль воспитания зависит от темперамента детей. Один ребенок общителен от природы и, следовательно, с удовольствием проводит время с другими людьми. Другому нравятся более уединенные занятия, а значит и мы ведем себя спокойнее рядом с ним. Один ребенок любит сюрпризы, а его брат или сестра воспринимают их с тревогой и предпочитают порядок и рутину.

«На родителях лежит важная и непростая обязанность быть внимательными к поведению детей и стремиться поддерживать их», — говорит Сигал.

Однако оставаться включенными и внимательными не всегда легко. Представьте, что вы с трудом одеваете двоих сопротивляющихся детей, и один из них говорит, что ему дали неправильные носки или туфли. Тут взорвутся даже самые спокойные родители, особенно если они хотят попасть на работу вовремя. Неудивительны данные исследований, говорящие, что родители более нетерпеливы, чем неродители.

В таких стрессовых ситуациях помогает осознание того, что у детей есть чувство собственной значимости, то есть они хотят действовать свободно, делать собственный автономный выбор и идти к своим целям. То, что мы считаем плохим поведением, может быть просто проявлением этого чувства. Но родителям непросто его принять по ряду причин.

Психолог Леон Кучински из Университета Гвельфа, изучающий чувство собственной значимости у детей, указывает на двойные стандарты: мы ожидаем уступчивости от детей, но не от взрослых. «Воспитание в основном направлено на то, чтобы справляться с детским непослушанием, подавлять его… С младенчества детское упрямство служит признаком автономии, и на самом деле это черта [всех] людей», — говорит он.

Также на практике оказывается трудно согласовывать разные цели. Даже самым терпеливым родителям тяжело принять, если желания детей противоречат их собственным потребностям, например, выйти из дома вовремя. Признание детского чувства свободы воли не устранит такие стрессовые моменты полностью, но оно помогает родителям лучше понять точку зрения своего ребенка — и меньше переживать за свой авторитет.

По мере взросления ребенка его влияние на нас становится более очевидным. В одном исследовании 2016 года Кучински и его коллеги попросили родителей из 30 семей рассказать о любых недавних событиях, когда дети вмешивались в их жизнь или оказывали на нее какое-то влияние. Они собрали массу откликов, в том числе про комментарии по поводу внешности родителей, их вежливости, здоровья и навыков вождения. Дети влияли даже на привычки семьи по переработке отходов. Один из родителей 10-летнего ребенка отметил: «Мы не были приверженцами экологического подхода, пока он не обратил наше внимание на это».

Матери оказались более подвержены влиянию, чем отцы — видимо потому, что в целом они проводят больше времени с детьми. Исследование Кучински показывает: как действия родителя влияют на ребенка, так и наоборот. «Находясь в близких отношениях, вы на самом деле уязвимы и восприимчивы к влиянию этого ребенка», говорит он. Это происходит не без причины — родители хотят «поддерживать близкие отношения» со своими детьми, уважать их. И для этого важно прислушиваться к ним.

Я, конечно, была намного более терпеливой и спокойной до рождения детей. Это помогает понять: мои дети закатывают истерики не из-за того, что я нетерпелива и нервничаю, это я нервничаю, когда они кричат. Но они также научили меня тому, что сопереживание их вспышкам и признание их чувств, какими бы иррациональными они ни казались, — лучший способ утихомирить такие истерики. В конце концов, мы все учимся друг у друга. Понимание этого и реагирование на их потребности делает жизнь более спокойной — даже если это означает, что вы выпьете лишнюю чашку кофе после очередной бессонной ночи.

Сообщение «Мы учимся друг у друга»: что такое двунаправленное воспитание появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Когда я была ребенком, мой отец во время семейного отдыха делал то, озадачивает меня до сих пор – он бегал. Каждый день, не меньше четырех-пяти миль, вставая до восхода солнца и до того, как все проснутся. Он ни к чему не готовился. Он не пытался похудеть. Не было никакой конкретной цели, конечной точки, особенной причины, по которой он не мог бы взять неделю отдыха, находясь в пригороде Disney World, где в июле жарче, чем на поверхности солнца. Он просто бегал и делал это практически каждый день с незапамятных времен. Моему отцу на следующей неделе исполнится 75 лет, и когда бы вы это ни прочли, он, вероятно, уже вышел на пробежку.

Мой папа бегал не всегда. Он начал за несколько лет до моего рождения. В первый день он еще не был бегуном, а на следующий день уже стал им, даже если тогда не знал, что это навсегда. Когда я спросила его, почему он начал столько лет назад – у него не оказалось ни сильного мотиватора, ни прозрения. «В то время это было круто для таких, как я», – рассказывает он о фитнес-буме 80-х годов. Теперь, не выйдя на пробежку, он говорит: «я чувствую, что что-то потерял».

Для многих людей это, без преувеличения, мечта: вы решаете, что хотели бы начать что-то делать, проходите стадию инициации – тяжелую, ужасную, кайфоломную, – а затем делаете это в течение 40 лет. Это кажется обманчиво простым – и так часто невозможным. Сейчас я тренируюсь один-два раза в неделю, что меньше, чем мне бы хотелось. На протяжении многих лет я пыталась сформировать привычку к упражнениям разными способами – покупала тренажеры, составляла планы, выходила и делала – и так и не достигла стадии автоматизма, хотя всё свое детство наблюдала это с близкого расстояния. Мой опыт чрезвычайно распространен среди людей, которые хотят изменить свой привычный образ действий: тратить меньше денег, пользоваться зубной нитью, бросить курить, меньше пить, выучить новый язык. Новые начинания привлекают так же, как и наша собственная способность к переменам. Вы говорите себе, что на этот раз вы действительно собираетесь по-новому делать бог-знает-что, но слишком скоро оказывается, что навсегда – это слишком долго, чтобы продолжать в том же духе.

Истории, подобные рассказу моего отца, в поп-психологии часто служат доказательством того, что вы тоже могли бы стать бегуном, если бы действительно захотели. Но все мы чего-то хотим – человеческое желание не знает границ – и многие люди искренне бросаются пробовать что-то новое, но без особого успеха в превращении этих попыток в устойчивые привычки. Если некоторые люди могут просто однажды встать и решить вести себя по-другому до конца своей жизни, почему большинство людей снова и снова терпят неудачу?

Расхожее мнение об изменении привычек звучит примерно так: вы можете измениться, если действительно этого хотите. Люди склонны рассматривать себя и окружающих как личностей с одинаковым запасом силы воли, которую некоторые  предпочитают использовать, а другие нет. Если вы не можете придумать, как вставать в 4:30 утра ради уверенности, что успеете пробежать пять миль до начала рабочего дня, как мой отец каким-то образом делал в течение 30 лет, вы недостаточно стараетесь, или вы не очень этого хотите, или вы не слишком мотивированы. Старайтесь лучше.

Сегодня любому, кто пытался что-либо начать, эта идея может показаться чушью. По крайней мере, по словам психолога Венди Вуд, многие исследователи пришли к выводу, что большие объемы наблюдений за человеческим поведением эту идею опровергают. В своей книге «Хорошая привычка, плохая привычка» она объясняет, что во второй половине XX века в психологической науке более или менее закрепилась теория, утверждавшая, что настрой определяет поведение, и обстоятельства, в которых вы существуете, не так уж важны для выбора, который вы делаете. Люди делают те или иные вещи в основном из-за своих собственных сознательных решений; ваша судьба во многом в ваших руках. Вы можете видеть, как эта логика проникла в культуру: индустрия самоспасательства и правильного питания процветала, правительство урезало меры социальной поддержки, 1970-е годы стали десятилетием «Я».

За последние 20 лет эта тема поменяла тональность. По словам Майкла Инзлихта, социального психолога из Университета Торонто, самые последние исследования показывают, что сознательно принятые решения играют гораздо меньшую роль в действиях людей, чем считалось ранее, а долгосрочные модели поведения в основном не создаются путем цепочки осознанных выборов. Он рассказал мне, что, используя слово «самоконтроль», люди склонны смешивать две разные вещи – неизменный в основном элемент личности (свойство характера) и выбор поведения в определенное время (состояние). По его словам, способность к самоконтролю варьируется от человека к человеку, и уровень самоконтроля, вероятно, определяется комбинацией наследственности, культуры и окружающей среды. Человек с высоким уровнем самоконтроля способен быть сверхъестественно пунктуальным, в то время как пунктуальность среднестатистического человека – даже того, кто постоянно изо всех сил старается успеть вовремя, – может в большей степени зависеть от обстоятельств.

Ключевое различие здесь, как сказал мне Инзлихт, заключается в том, что тот, кто другим людям кажется человеком с высоким уровнем самоконтроля и кто его реально демонстрирует, вероятно, не упражняется в самоконтроле столько, сколько это делаете вы. «Люди с высоким уровнем самоконтроля на самом деле не проявляют большей выдержки в своем поведении, мыслях и эмоциях в нужный момент», – говорит он. Наоборот, они просто не искушаются и не отвлекаются от своей цели так часто и успешно, как остальные. Для небольшого числа людей, находящихся на дальнем конце спектра черт характера, вещи, от остальных людей требующие выдержки и борьбы, – поздний отход ко сну, пропуск спортзала, импульсивные покупки, каждая новая сигарета при попытке бросить курить,– часто просто не выглядят целесообразными, как для большинства из нас. Это не значит, что для этих людей всегда легко сесть за учебу или пойти потренироваться, но в целом они с меньшей легкостью готовы отложить свои планы ради сладких песен о новизне и возможностях, поэтому им не нужно особо полагаться на свою выдержку, которая обычно не дает надежных результатов.

Я подозреваю, что мой отец – один из тех людей, кто находится на дальнем конце этого личностного континуума. Дело не только в беге: он курил более 20 лет – тогда курили все, и он хотел оградить меня, – и бросил с первой попытки, и никогда не вспоминал об этом. После того, как он решил, что ему нравится бегать каждое утро, он добавил вечерние силовые тренировки пару раз в неделю и придерживался этого на протяжении десятилетий. Он всегда завтракает, и еда – большая тарелка хлопьев с изюмом и поджаренный, смазанный маслом пончик, который помню еще с детства, – остается неизменной годами. Он всегда читает, часто об истории, и, вероятно, за мою жизнь проглотил сотни тысяч страниц сухих описаний малоизвестных военных сражений, просто для удовольствия. Он – воплощение того, кто реализовал запланированный на Новый год список решений.

Инзлихт охарактеризовал вероятность, что любой человек может повысить свой уровень самоконтроля, чтобы стать более похожим на моего отца, как «чрезвычайно слабую». Но, по его мнению, исследователи должны продолжать искать способы, с помощью которых это могло бы стать возможным. Обладание врожденной способностью легче формировать полезные привычки и избавляться от вредных приносит огромную пользу – люди, которые могут это делать, как правило, здоровее, счастливее и финансово стабильнее. Мой папа доброжелательный, любознательный человек, не склонный к осуждению других, и очень хороший отец. Ему не надо постоянно бороться с собой, чтобы поступать «правильно» или вообще что-то делать. Он такой, какой есть. «Я не выхожу за ту линию, не выхожу за эту, я держусь своей, – сказал он мне, когда я спросила о его ежедневном распорядке. – Это то, что мне нравится делать».

Согласно Вуд, написавшей книгу «Хорошая привычка, плохая привычка», формирование новых долгосрочных поведенческих паттернов в определенной степени возможно для большинства людей. И это в основном результат того, что вы учитесь делать что-то настолько автоматически, что, выполняя задачу, не принимаете об этом сознательного решения, подобно чистке зубов перед сном. В Университете Южной Калифорнии Венди Вуд руководит лабораторией, где исследует привычки: как и почему люди учатся менять свое поведение. Она говорит, что те, кто много ходит в спортзал, не принимают, например, каждый раз  решение пойти туда – они просто обнаруживают, что в нужный момент движутся в направлении спортзала.

Для тех, у кого формирование привычки не происходит так естественно, обстоятельства, в которых они находятся, могут иметь большое значение. Стабильность, например, является огромным благом: многие люди, каждый день уходящие с работы в одно и то же время, могут использовать это как сигнал о том, что пора идти в спортзал. Если спортзал открыт тогда, когда до окончания работы вам еще полсмены, превратить этот выбор в привычку может быть намного сложнее. Наличие денег для покупки приспособлений, которые упростят формирование новой привычки или станут вознаграждением, также чрезвычайно полезно, как и постоянный доступ к среде, в которой новые задачи могут выполняться лучше всего. Мой отец начал бегать по безопасным улицам с низким трафиком, дававшим возможность понять, что ему очень, очень нравится прилив эндорфинов, который часто называют кайфом бегуна. Это усилило формирование новой привычки тем способом, который Вуд называет ключевым.

В одном исследовании, описанном Вуд, показано, что люди, жившие в пределах четырех миль от спортзала, ходили туда гораздо чаще, чем люди, жившие дальше от него, даже если разница между двумя группами составляла всего одну-две мили. В другом исследовании обнаружено, что установка фермерских киосков вокруг школ и общественных центров в бедном районе Остина (штат Техас) привела к тому, что местные жители стали есть больше овощей, хотя ничего не было сделано, чтобы побудить их изменить свои пищевые привычки или сообщить им о том, где эти киоски находятся. «Часть преимуществ для здоровья у людей с более высокими доходами заключается в том, что они живут в среде, более благоприятной для физических упражнений, реже живут в продовольственных пустынях, у них, помимо фастфуда, есть доступ к ресторанам», – рассказала мне Вуд. У многих людей, реализующих свои положительные намерения и здоровые стремления, успехи подкрепляются политическими решениями, к которым они сами не имеют никакого отношения. Для Вуд вывод ясен: если вы хотите, чтобы люди в массе своей вели себя иначе, вы должны изменить – улучшить – обстоятельства, в которых живет большинство из них.

Я не хочу показаться фаталистом. Дело не в том, что личные изменения или самосовершенствование невозможны. По словам Вуд, большинство людей могут изменять свои привычки и формировать новые, если они ставят перед собой реалистичные цели и способны создавать сигналы и вознаграждения, эффективно поощряющие повторение. Многое из этого предполагает работу с обстоятельствами вашего существования, на которые вы можете повлиять. Например, я стала чаще пользоваться зубной нитью, вынув упаковку с ней из аптечки и положив рядом с зубной щеткой, где я всегда могу ее видеть. Раньше я откладывала мытье посуды, но теперь делаю это каждый день, как часы, благодаря bluetooth-колонке, которую использую для прослушивания подкастов, пока стою у раковины. В свою очередь чистая кухня означает, что я больше готовлю – занятие, которое мне действительно нравится, – и реже прибегаю к дорогим заказам еды на вынос. Я поняла, что мешало мне делать то, что я могла, и я с достаточным успехом попыталась устранить препятствия, что были в моей власти. Понимание того, как делать что-то немного меньше или немного больше, скорее всего, даст наилучшие результаты для множества людей, даже если это не превратит вас в другого человека.

Однако прежде, чем вы сделаете что-либо из этого или решите, что потерпели неудачу, вероятно, стоит смириться с тем, кто вы есть как личность. Меня больше не беспокоят мои нерегулярные физические упражнения в основном потому, что я не отношусь к себе так серьезно, как раньше. Я выяснила, что я такая, какая есть, плюс-минус мне доступна способность к незначительным изменениям. У меня в квартире есть тренажеры, на которых я могла бы заниматься чаще, но мне просто не хочется. Мне никогда этого не хотелось, даже при моем желании быть человеком, который это делает. Среди того, что я действительно могу сделать в течение следующего года, чтобы улучшить свою жизнь, вероятно, не будет ежедневных упражнений. Скорее я обращу более пристальное внимание, скажем, на чтение или приготовление пищи – занятия, которые я люблю и которые полезны для меня.

Сообщение Сила быть собой: стоит ли формировать привычки, если это так трудно появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Я проснулся среди ночи в полном замешательстве.

Мне приснился школьный пример по математике. Я находился в классе, и на доске мелом было написано простое равенство: 0,8*0,2=0,16

Для ясности: мне редко снятся сны о математике. А когда такое случается, это обычно кошмар, как я проваливаю итоговый экзамен по теоретической физике в колледже.

Несмотря на то, что это был не кошмар, равенство действительно меня заинтересовало. Программа средней школы подтверждает, что 0,8 умножить на 0,2 в действительности равняется 0,16. Меня озадачил скрытый подтекст: произведение двух чисел может быть меньше, чем каждое число (0,16 меньше чем 0,8 и 0,2).

Астрофизик во мне видит в этом смысл. Но во сне я смотрел на равенство глазами новичка, которого результат совершенно сбил с толку. Как такое может быть? Если вы умножите два числа друг на друга, произведение должно быть больше, чем каждый множитель, не так ли?

Сны пишутся исчезающими чернилами. Но этот задержался в памяти на некоторое время, словно послание, которое я должен был понять.

А затем до меня дошел смысл. Когда наше внимание подобно дроби, мы ставим под угрозу результат.

Большинство из нас постоянно дробят свое внимание. Мы проверяем почту во время совещания в Zoom. Одной рукой запихиваем в рот бутерброд, а другой листаем телефон. Когда мы работаем, думаем о развлечениях. Когда отдыхаем, думаем о работе. Мы существуем в этом промежуточном состоянии — мы ни здесь, ни там. Мы отдаем процессу 0,2 или 0,8 вместо полной единицы своего внимания.

В итоге страдает результат. То, что мы получаем, становится меньше, чем то, что мы вкладываем. Мы достигаем лишь малой толики того, на что способны.

После встречи с великими лидерами люди часто говорят: «Он заставила меня чувствовать себя так, словно я — единственный человек в комнате». Представьте, что вы посвящаете такое же полное внимание всему, что делаете, словно других вещей в комнате в этот момент не существует.

Важно глубокое отношение не только к работе. Но и к развлечениям. К отдыху. Глубокое слушание. Глубокое чтение. Глубокая любовь. Глубокая жизнь.

Этот образ мыслей требует осознания собственных ограничений. Когда я пишу, например, мой результат заметно ухудшается после двух часов работы. К четвертому часу я могу работать на 0,2 в лучшем случае. Если я продолжаю через силу, то знаю, что напишу белиберду, которую не стоит даже редактировать. Мне гораздо лучше убрать руки с клавиатуры и уделить внимание чему-то другому.

Это не просто осознание того, что вы делаете. Это выбор одной деятельности перед всеми остальными. Это подход ко всему, что вы делаете с намерением. Часто мы действуем импульсивно, переходя от одного уведомления ко второму, от одного электронного письма к другому, проживая свою жизнь в бешеном ритме.

Но если на мгновение замедлиться и намеренно посвятить все внимание тому, что нужно сделать в данный момент, можно запустить свой внутренний дефибриллятор, который вернет вас к жизни, и вы сможете работать на полную мощность.

Это похоже на рукопожатие лидера. Здравствуй, мое дело. Рад тебя видеть. Я выбрал тебя и только тебя. Я буду относиться к тебе так, словно здесь нет ничего важнее, я игнорировать все остальное.

0,8*0,2 = 0,16. Теперь над моим столом висит записка с этим равенством.

Оно служит постоянным напоминанием о том, что нужно жить глубокой жизнью, высосать весь ее костный мозг, как писал Генри Дэвид Торо, вместо того, чтобы жить, умножая свое внимание на дроби.

Сообщение Умножение на дроби: формула контрпродуктивности появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Прощение часто рассматривается как «счастливый конец» в истории о проступке или несправедливости. Типичный ход событий: кто-то причиняет вред, но, осознав ошибку, приносит искренние извинения. «Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?» И вот вы, обиженный человек, оказываетесь перед выбором: проявить милосердие — и обрести покой — или навсегда затаить обиду. Выбор за вами, но многие предполагают, что он начинается с раскаяния и милосердия.

Разумно ожидать извинений, если вас обидели или предали. Но на практике это работает не так. В книге «Я все исправлю» психотерапевт Харриет Лернер пишет, что чем серьезнее обида, тем сложнее добиться извинений от обидчика. В таких случаях, пишет Лернер, «стыд приводит к отрицанию и самообману, которые перекрывают способность ориентироваться в реальности». Есть и другие причины, по которым вы не получаете заслуженных извинений. Возможно, другой человек не осознает причиненного вреда, исчез или умер.

К сожалению, это ставит вас в трудное положение. Как простить человека, который не очень-то и сожалеет? Или с которым вы не общаетесь?

Чтобы ответить на этот вопрос, Vox поговорил с двумя экспертами: профессором психологии образования Университета Висконсина в Мэдисоне Робертом Энрайтом и Лорой Дэвис, автором нескольких книг об отчуждении и примирении, в том числе «Горящий свет двух звезд: история матери и дочери». Оба эксперта работали с людьми, которые пережили серьезную личную несправедливость, включая жертв сексуального насилия над детьми и гендерного насилия. Энрайт и Дэвис утверждают, что простить нераскаявшегося человека возможно, и вот как к этому подойти.

Посмотрите на прощение шире

Эксперты считают, что прощение существует отдельно от примирения и ответственности — вот почему оно не требует извинений или даже участия. «Примирение — это стратегия переговоров между двумя или более людьми, пытающимися вместе вернуться к взаимному доверию», — объясняет Энрайт, в то время как прощение — это одностороннее усилие. Другими словами: прощение — это шаг на пути к примирению, но не обязательно проходить весь путь, если вы предпочитаете этого не делать.

Энрайт отмечает, что хотя прощение отделено от ответственности, оно не противоречит стремлению к справедливости. «Многие думают, что это либо первое, либо второе, а не то и другое», — говорит он. Прощение дает возможность более здраво посмотреть на несправедливость и больше не «кипеть от ярости».

Самое главное, что прощение не требует притворства, будто и не было обиды, не требует простить, забыть или снова начать общаться с этим человеком. «Когда вы кого-то прощаете, это не значит, что вам следует поддерживать постоянные отношения, — говорит Дэвис. — Это внутренние перемены, когда вы больше не ощущаете рану таким же образом».

Энрайт определяет прощение как моральную добродетель. Моральные добродетели (доброта, честность и терпение) сосредоточены на пользе другим людям: то, что вы делаете в первую очередь ради другого человека, независимо от того, «заслужил» он это или нет.

«Прощение — особый вид моральной добродетели, возникающей при несправедливости, — говорит Энрайт. — Когда человек несправедлив к вам, и вы добровольно решаете простить — вас не заставляют — вы просто относитесь хорошо к тому, кто сделал вам плохо. Вы намеренно пытаетесь избавиться от обиды и предложить что-то доброе: уважение, доброжелательность, что-то еще хорошее для другого человека».

Считайте, что вы прощаете ради себя самих

Поскольку прощение — это проявление доброты к другому человеку, то мысленно трудно стремиться к этому — в конце концов, обидели вас, так почему именно вам следует что-то давать? Но вы ведь не должны буквально что-то отдавать им или даже говорить, что вы их прощаете. Прощение не обязательно должно существовать за пределами нашего сознания.

«Прощение — это своего рода парадокс, — говорит Энрайт. — Выглядит как противоречие, но это не так. Кажется, будто прощающий отдает, а другой человек — лишь получает». Такое мышление упускает из виду все преимущества, которые вы как прощающий скорее всего испытаете. Согласно исследованию Энрайта, включающему в себя несколько мета-анализов других исследований, люди, прошедшие через процесс прощения, испытывают «характерное снижение клинических показателей гнева, тревоги и депрессии, а также повышение самооценки и надежды на будущее».

«Прощение — предохранительный клапан против токсичного гнева, который может убить меня, — говорит Энрайт. — Ждать извинений — значит неправильно понимать свободу воли, следовательно, неправильно понимать лекарство-прощение, которое следует принимать по своей воле, когда захотите».

Перестав считать примирение целью, проще осознать, что прощение принесет вам не меньше, а, возможно, даже больше пользы, чем другому человеку, давая возможность полностью разорвать мысленную связь с ним. «Прощение помогает избавиться от этой связи и делает вас свободными, — говорит Дэвис. — Я думаю, что людям очень важно в конце концов избавиться от гнева, ярости, обиды, чтобы они двигались дальше».

Не позволяйте страху «поражения» встать на пути прощения

Готовность избавиться от гнева и обиды — один из самых сложных аспектов прощения, особенно если человек не сожалеет или не извиняется. В таких случаях кажется, что ваша рана — это все, что у вас есть: она служит доказательством, что произошло нечто ужасное, и это было действительно таким страшным, каким казалась. Прощая кого-то, вы ощущаете, будто капитулируете и соглашаетесь с их взглядом на события, хотя в глубине души уверены, что произошедшее было неправильным.

Энрайт говорит, что разумнее стремиться избавиться от гнева, когда кто-то причинил вам боль. «Сдерживая гнев ненадолго, вы показываете себя ценным и достойным человеком, с которым не стоит обращаться таким образом, — говорит он. — Но потом я задаю вопрос: если вы зацикливаетесь на злости, что она делает с вами? Да, на какое-то время она придает сил. Но со временем это приводит к усталости и бесконечному пережевыванию в мыслях одной и той же ситуации. В результате мы становимся более пессимистичными в жизни».

Прощение — это полноценная работа, и на нее требуется время

Энрайт тщательно изучал прощение. Его рабочая группа в Висконсинском университете в Мэдисоне первой опубликовала научное исследование о прощении в 1989 году, а в 1993 году — о терапии прощения. Их исследования привели к разработке пошагового процесса прощения в ходе терапии (в идеале с человеком, прошедшим обучение по терапии прощения) или самостоятельно с помощью рабочей тетради.

Он говорит, что прощение человека согласно этому процессу проходит четыре основные фазы.

1) Фаза раскрытия. Человек, с которым обошлись несправедливо, сосредотачивается на последствиях этого для жизни — это могут быть вещи, деньги, потерянное время, постоянная тревога, депрессия, гнев, проблемы со сном или более пессимистическое мировоззрение. По словам Энрайта, во многих случаях люди даже не осознают, насколько сильно несправедливость влияет на их жизнь.

На этом этапе подумайте, каким образом вы уже пытались решить эти проблемы и в какой степени это привело к улучшениям и изменениям. «Мы говорим: «Если ничего не изменилось в положительную сторону, как насчет того, чтобы попробовать прощение?» — говорит Энрайт.

2) Фаза принятия решения. Готовы ли вы попытаться простить человека, причинившего вам боль? И ответ может быть отрицательным! Возможно, еще слишком рано и боль слишком свежа, или вы просто не готовы отпустить гнев. Ничего страшного, вы всегда сможете вернуться к этому процессу и в конце концов обнаружите, что хотите простить.

Важно быть уверенными, что вы хотите простить именно самостоятельно, а не потому, что на вас давят друзья или семья, которые устали от необходимости справляться с последствиями и просто хотят, чтобы все участники двигались дальше. «Нам нужно самим стремиться к идее прощения и никогда не подвергаться принуждению», — говорит Энрайт.

По словам Энрайта, если вы решили, что готовы к прощению, то следующий шаг — это домашнее задание: постараться не причинять вреда обидчику. Вы не обязаны относиться к нему положительно, но старайтесь не унижать его и не стремиться отомстить. Если это кажется невозможным, то вы не готовы к прощению.

3) Фаза работы. Постарайтесь расширить представление о другом человеке и развить эмпатию к нему. Подумайте о его воспитании, о сложных ситуациях в его жизни, которые привели к этой ситуации, а также о том, в чем этот человек уязвим. «Вы расширяете историю, — говорит Энрайт. — Когда вы начинаете рассказывать историю снова и снова, мы видим немного сочувствия, немного сострадания, немного смягчения сердца. На это требуется время, и этого определенно не достичь с помощью терапии; это появляется само собой».

Следующая часть этапа работы, по мнению Энрайта, — это «переживание боли». Один из способов сделать это — подумать о боли по шкале от 1 до 10 и представить, что она находится в тяжелом мешке за вашей спиной. «Признайте, что она есть, осознайте ее и не уходите от нее, — говорит Энрайт. — Не пытайся убежать. Не пытайтесь что-то извлечь. Просто позвольте ей быть. Мы обнаружили, что со временем мешок уменьшается. Когда я сознательно говорю боли «да» и выдерживаю ее, боль уменьшается». Эта часть процесса помогает восстановить самооценку, ведь это напоминание о том, на что вы способны.

4) Фаза открытия. На этой фазе вы задумаетесь о найденном благодаря этому опыту смысле. «Мы часто обнаруживаем, что люди становятся более внимательными к ранам других людей», — говорит Энрайт. Вы поймете, что стали более терпеливыми к незнакомым людям или начали меньше осуждать коллег или друзей. У вас появилось осознание того, что им тоже бывает трудно.

Пройдя через это, вы почувствуете себя более связанными с другими людьми, вы поймете, что не одиноки в несправедливости, от которой пострадали. И, возможно, вам захочется помогать другим людям, которые испытали или рискуют испытать нечто подобное.

Если вам трудно кого-то простить, не будьте слишком строги к себе

Готовность простить обидчика требует времени, как и работа по прощению. Невозможно знать точно, когда это произойдет и произойдет ли вообще. Если кажется, что сейчас не время, это нормально. «В течение всей жизни мы поддерживаем отношения со многими людьми, — говорит Дэвис. — С течением времени все меняется удивительным, а иногда и драматическим образом». Многие из опрошенных людей говорили об изменившихся чувствах, когда они вступали в другой жизненный этап. Например, человек, который не готов простить родителей, посмотрит на ситуацию по-другому, когда у него появятся собственные дети. (А, возможно, это произведет противоположный эффект и сделает его еще более обиженным на родителей).

«Эти вещи развиваются на протяжении всей жизни, — пишет Дэвис. — Когда мне было около 30, я сильно отдалилась от матери, и если бы мне сказали, что в конце концов я буду заботиться о ней в конце ее жизни, я бы посмотрела на этого человека как на сумасшедшего. И все же я сделала именно такой выбор».

«Я думаю, что прощение — это то, что приходит в конце долгого процесса исцеления, — говорит Дэвис. — По моему личному опыту, это был дар. Я не рассматривала это как конечную цель избавления от травмы. Я проделала собственную работу, и, естественно, ощутила чувство прощения».

Сообщение Одностороннее милосердие: как простить человека, который не раскаивается появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Школу часто критикуют за то, что она учит поверхностным фактам. Глубокое понимание и практические навыки часто отодвигаются на второй план из-за мелочей, которые быстро выветриваются из памяти после выпускного экзамена.

Наиболее типичная реакция на это, по крайней мере, со стороны тех, кто поддерживает ценность образования, заключается в отрицании обвинения. Да, мы все помним скучные или, как казалось, бессмысленные занятия. Но школа обеспечивает необходимую основу для более глубокого мышления.

«‎Культурная грамотность» Эрика Д. Хирша — спорный, но в то же время и интересный бестселлер, позволяющий взглянуть на образование с другой стороны. Поверхностность школы — это не недостаток, а достоинство! Глубокое понимание и оттачивание универсальных навыков переоценивается. Вместо этого нужно дать ученикам большой запас базовых знаний, часто поверхностных, которые позволят им стать частью культурной грамотности.

Почему мне понравилась эта книга (даже если я не со всем согласен)

Мне понравилась эта книга отчасти потому, что мои интуитивные представления ей прямо противоречат. Я всегда считал, что глубокое понимание и практические навыки — это главная причина изучения чего-либо. Фокус школьного образования на таком большом количестве бесполезных высококультурных знаний был основным источником моего двойственного отношения к нему.

Главный аргумент большинства сторонников образования, защищающих изучение внешне бесполезных тем, заключается в том, что полученные знания в будущем пригодятся для других навыков. У нас есть люди, утверждающие, что чтение Шекспира сделает вас более чутким, прослушивание классической музыки — более умным, а изучение военной истории отточит деловую хватку.

Однако сейчас мы располагаем достаточным количеством психологических данных, опровергающих данный подход. Не существует «умственных мышц», которые накачиваются благодаря общей практике. Обучение будет полезным при полезном содержании.

Что делает книгу Хирша удивительной и проницательной, так это то, что он с этим полностью согласен. Большинство навыков не передаются. Большинство школьных знаний превращаются в туманные ассоциации после выпускного вечера. Чтение Шекспира и запоминание дат никогда не поможет вам починить машину, запрограммировать компьютер или разработать корпоративную стратегию.

Если школьные знания поверхностны и непрактичны, зачем они нужны? Хирш утверждает, что такие знания необходимы для участия в культуре грамотности. Эти знания позволят читать публикации в The New York Times или The Atlantic, помогут уловить суть деловых записок и корпоративных речей.

Ценность бесполезных, плохо запоминающихся мелочей заключается в том, что они открывают доступ к социальной сфере образованного общества. Те, кто не обладает такими знаниями, например, в силу семейного происхождения, не могут участвовать в элитной культуре, что мешает их экономическому развитию.

Почему знания имеют значение

Если вы хотите читать на другом языке, то какие слова вам следует выучить? Очевидный ответ — начинать следует с самых распространенных. Также нужно расставить приоритеты по объему, а не по глубине. Знание происхождения, коннотации и особенностей употребления одного слова не поможет вам так сильно, как масса поверхностных словесных ассоциаций.

Каждое слово, которого вы еще не знаете, мешает понять текст. Если вам нужно найти один или два термина в эссе, это терпимо. Но двадцать? Пятьдесят? Чтение не стоит затраченных усилий, если вам придется искать в словаре половину слов. Лучше вместо этого посмотреть телевизор.

Все мы интуитивно понимаем, что базовая грамотность требует огромного объема вербальных знаний. Глубина владения горсткой избранных слов не заменит этого. Как и способность искать информацию на лету.

Аргумент Хирша заключается в том, что мы недооцениваем необходимое количество знаний для понимания газетной статьи или научно-популярной литературы. Беглое чтение требует знания десятков тысяч слов, беглое понимание требует тысяч культурных фактов, которые не могут быть получены из непосредственного опыта.

Какие знания важны?

Какие базовые знания нужны? Ответ Хирша эмпиричен: оглянитесь вокруг и посмотрите, какие знания уже известны всем. Вот чему нужно учиться. По мнению Хирша, для эффективного сотрудничества необходима сильная национальная культура, основанная на общих ориентирах.

Одна из проблем, с которой я столкнулся при изучении других языков — дефицит не только лингвистических, но и культурных знаний. Мне гораздо легче читать китайскую научную фантастику, чем исторические романы. Отчасти это объясняется тем, что среднестатистический китайский читатель, как ожидается, уже довольно много знает о средневековом Китае, чего не знаю я. Напротив, научная фантастика опирается в основном на научные знания, которыми я уже обладаю.

Я бы хотел увидеть список китайских (или корейских, или испанских) общих знаний, подобный тому, что представлен в конце книги Хирша для американской аудитории. Даже несовершенный список помог бы прояснить, что большинство людей уже знают, а какие знания необходимо изложить даже для грамотной аудитории.

Заключительные мысли о культурной грамотности

В старших классах я читал Шекспира. Каждый год часть учебной программы по английскому языку была посвящена подробному изучению одной из его пьес. Если я правильно помню, я изучал «Сон в летнюю ночь», «Ромео и Джульетту», «Отелло» и «Гамлета».

Я не большой поклонник Шекспира. Я не чувствую, что благодаря его пьесам многое узнал о человеческой природе или жизни в более широком смысле. Если бы передо мной стояла цель, я бы предпочел курс психологии или философии. Но я скорее всего вспомню содержание, если где-то будет упомянута одна из этих четырех пьес.

Но вот в чем проблема: Шекспир написал много пьес. Я никогда не читал «Бурю», «Короля Лира» или «Юлия Цезаря». Я смотрел киноверсии «Макбета» и «Много шума из ничего». Помимо этого, мои знания о Шекспире ограничены. И поэтому я не всегда могу понять непрозрачные культурные отсылки к его творчеству.

Решение Хирша в этом случае выглядит практичным. Ускоренный курс по Шекспиру с обзором основных сюжетных моментов, персонажей, тем и высказываний из наиболее часто читаемых пьес принес бы мне пользу. Можно было бы пропустить мучительные групповые чтения, где школьники спотыкаются на английском языке XVI века, и сразу перейти к делу.

Нечто подобное какое-то время было моей целью. Поскольку большая часть времени, которое я уделяю обучению, уходит на естественные науки, мои гуманитарные знания довольно скудны. Один из моих любимых способов решения этой проблемы — слушать обзорные курсы по истории, философии и литературе. Этих обзоров недостаточно для достижения каких-либо глубоких выводов. Тем не менее они служат своей цели, предоставляя базовые знания, которые нужны для дальнейшего чтения.

На мой взгляд, Хирш оказал большую услугу, указав на ценность такого рода знаний.

Однако в других отношениях я расхожусь с Хиршем. Полузабытые факты могут быть полезны при решении воскресного кроссворда, но неприменимы для любой другой практической задачи. Полезные навыки требуют глубины, детализации и практического опыта в той мере, которую книжное обучение редко предоставляет.

Я также думаю, что Хирш пренебрегает динамическими эффектами грамотного знания. Он утверждает, что высокоинтеллектуальные публикации предполагают базовые знания, потому что это облегчает общение. Но я думаю, что писатели иногда используют непрозрачные метафоры и аллюзии как способ ограничить аудиторию.

Между писателями и аудиторией есть связь. Писатель стремится быть не просто широко читаемым, но и быть прочитанным нужными людьми. Литературные аллюзии — это не нейтральные посредники в разговоре, а инструменты для ограничения текста определенной аудиторией.

Это ограничение не обязательно связано с сознательным снобизмом. Группы «для своих» всех мастей постоянно изобретают сленг, внутренние шутки и отсылки, чтобы отделить себя от посторонних. Участники красуются, показывая, что обладают этими знаниями о группе. В результате групповые тексты становятся все более недоступными для посторонних. Достаточно просмотреть некоторые ресурсы по континентальной философии или фанфикам.

В отношении навыков и знаний, которые непосредственно полезны для решения проблем, эта проблема менее актуальна. Да, растущие требования к знаниям, необходимые, например, программисту, усложняют им работу. Но в результате мы получаем более качественный код.

С другой стороны, когда заранее известно, что полученные знания бесполезны, возникает опасность сбить прицел. Если цель состоит в сохранении культурной исключительности, «грамотность» определит новый слой дискурса, намеренно возвышающийся над массами.

На мой взгляд, сигнальная теория образования остается недооцененной — не многие теоретики образования серьезно ею занимаются. Хирш проделал отличную работу, указывая на ценность усвоения общих культурных знаний, независимо от их непосредственной полезности для решения проблем. Но я по-прежнему считаю, что критерием для образования в целом должна быть полезность. 

Сообщение Скотт Янг: всегда ли полезные знания должны быть глубокими? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.