Метка: История

Сегодня марксистов становится всё больше. Я имею в виду последователей Граучо Маркса, а не Карла. «Что бы это ни было, я против этого, – пел Граучо Маркс в фильме 1932 года «Лошадиные перья». – Я не знаю, что они могут сказать, в любом случае это не имеет значения».

То, что тогда было сатирой, сегодня стало идеологией. Цинизм – вера в то, что люди в основном моральные банкроты и ведут себя вероломно, чтобы максимизировать личную выгоду, – доминирует в культуре. Является ли цинизм более обоснованным сейчас, чем когда-либо, решать вам. Но это не изменит того факта, что современный циничный взгляд на жизнь опасен для вашего благополучия. Это делает вас менее здоровым, счастливым, успешным и менее уважаемым другими.

Проблема не в цинизме как таковом, а в том, что современные люди утратили его первоначальный смысл. Вместо того чтобы считать, что все и всё вокруг отстой, нам стоит жить подобно древнегреческим циникам, восстававшим против условностей в поисках истины и просветления.

В исходном варианте кинизм (цинизм – латинский вариант названия) – философское движение, основанное, вероятнее всего, Антисфеном, учеником Сократа, и популяризированное Диогеном Синопским примерно в V веке до нашей эры. Оно базировалось на отказе принимать предубеждения и привычки, мешающие людям подвергать сомнению общепринятые догмы и тем самым удерживающие нас от поиска глубокой мудрости и счастья. В то время как современный циник мог бы, например, заявить, что президент – идиот, и поэтому его политика не заслуживает внимания, циник в древности беспристрастно исследовал бы любую политику.

Современный циник отвергает всё и сразу («Это глупо»), в то время как древний циник просто воздерживался от суждений («Это может быть правильным или неправильным»). «Современный цинизм появился для описания того, что противоположно его первоначальному значению, – психологического состояния, ожесточенного и против моральной рефлексии, и против интеллектуальных убеждений», – сформулировал Дэвид Мазелла из Хьюстонского университета в своей книге «Становление современного цинизма».

Опросов счастья во времена Антисфена не проводилось, поэтому мы не можем сравнить удовлетворенность жизнью древних циников и тех, кто не разделял их философии. Однако мы совершенно определенно можем заключить, что современный цинизм вреден. В одном исследовании 2009 года ученые, анализировавшие негативные циничные установки, обнаружили, что люди, набравшие в тесте личности высокие баллы по этой характеристике, примерно в пять раз чаще были подвержены депрессии в более позднем возрасте. Другими словами, ухмыляющийся 25-летний человек имеет повышенный риск превратиться в депрессивного 44-летнего.

Современные циники также имеют здоровье хуже, чем у других. В 1991 году исследователи, изучавшие мужчин среднего возраста, обнаружили, что циничный взгляд на жизнь значительно увеличивает шансы умереть от рака и сердечных заболеваний – возможно, потому что циники потребляют больше алкоголя и табака, чем не-циники. В работе, проведенной в 2017 году и изучавшей финских мужчин среднего возраста, высокий уровень цинизма также предсказывал преждевременную смерть. (Хотя в обоих исследованиях участвовали только мужчины, ничто не указывает на зависимость результатов от пола.)

Добавим соли на рану – люди склонны относиться к циникам без уважения. В статье в Journal of Experimental Psychology: General от 2020 года психологами было зафиксировано, что циничные установки провоцируют неуважительное по отношению к их носителям обращение – возможно, потому что циники сами склонны проявлять неуважение к другим, что замыкает порочный круг.

Вряд ли вы удивитесь, узнав, что циничные люди и зарабатывают меньше, чем другие. Ученые в работе 2015 года установили, что даже с поправкой на пол, образование и возраст у наименее циничных людей наблюдался в течение девяти лет среднемесячный рост дохода в размере около 300 долларов. В то время как наиболее циничные вообще не видели значительного увеличения доходов. Авторы объясняют эту закономерность тем, что циники «с большей вероятностью отказываются от ценных возможностей сотрудничества и в результате с меньшей вероятностью пожинают плоды совместных усилий и взаимопомощи». Другими словами, быть мизантропом затратно.

Чтобы улучшить свое благополучие, вы не должны просто пытаться избегать цинизма во всех его проявлениях. Вместо этого работайте над тем, чтобы стать настоящим циником в его изначальном смысле.

Древние циники стремились жить в соответствии с рядом принципов, которые можно охарактеризовать как осознанность, свобода от мирских страстей, принципиальное равенство всех людей и здоровый образ жизни. Если это напоминает вам христианство или даже буддизм, так и должно быть: греческие философы, в том числе скептики, бывшие современниками циников, вероятно, испытали влияние индийских традиций, когда посетили эту страну вместе с Александром Македонским, а в последующие века идеи цинизма и его ответвления стоицизма сильно повлияли на раннехристианскую мысль.

Чтобы перейти от современного цинизма к древнему, я рекомендую каждый день сосредотачиваться на нескольких оригинальных концепциях, ни одна из которых не осуждает мир, но все они заставляют усомниться, а во многих случаях и отвергать мирские условности и практики.

1. Эвдемония («удовлетворенность»)

Древние циники знали, что постоянная удовлетворенность не может быть результатом непрекращающейся борьбы за имущество, удовольствия, власть или престиж. Счастье возможно только в том случае, если мы откажемся от ложных обещаний мира. Составьте список мирских наград, которые притягивают вас, таких как предметы роскоши или восхищение окружающих, и громко скажите: «Я не раб этого желания».

2. Аскезис («дисциплина»)

Мы не можем очистить свой разум от хаоса и запутанности, пока не прекратим использовать само-анестезию, будь то наркотики и алкоголь или пустые отвлечения от реальной жизни. Каждый день отказывайтесь от вредного вещества или привычки. Вместо того чтобы смотреть телевизор после обеда, отправляйтесь на прогулку. Вместо коктейля выпейте стакан воды и подумайте, что освежаете себя с каждым глотком. Эта дисциплина обещает укрепить вашу волю и помочь адаптироваться к рутине, что сделает вас счастливее.

3. Автаркия («самодостаточность»)

Опора на мир – особенно в надежде получить от него одобрение – делает спокойствие и истинную свободу невозможными. Откажитесь от своей страсти к восхищению окружающих. Подумайте о том, как вы обычно ищете одобрения, будь то ваша внешность, умственные способности в школе или материальное благополучие. Составьте план, как полностью избавиться от этой тяги. Обратите внимание, что это не современная циничная практика отрицания всего в мире, скорее, вы просто отказываетесь использовать его традиционные мерки.

4. Космополиты («космополитизм»)

Видение себя лучше или хуже других настраивает нас друг против друга и затрудняет любовь и дружбу, что приводит к саморазрушению. Это может быть очень явным, как мысль «я лучше кого-то другого, потому что я родился в этой стране», или очень тонким, как чувство легкого превосходства над коллегой из-за принадлежности к академическим кругам. Каждый день начинайте с напоминания себе, что мир в равной степени принадлежит всем, и примите решение не относиться к кому-то иначе из-за его статуса. Ведите себя одинаково со своим боссом и своим бариста.

Современный циник несчастен из-за прикованности к внешнему миру, который угнетает его, потому что испорчен. Древний циник, напротив, счастлив не потому, что считает внешний мир совершенным (очевидно, что это не так), а потому что предпочитает сосредоточиться на целостности своего внутреннего мира, который он может контролировать.

Одна известная (и, возможно, апокрифическая) история обобщает силу этого образа жизни. Диоген – философ, популяризировавший цинизм, – был известен тем, что не демонстрировал приверженности какой-либо партии или клике, и поэтому его недолюбливали власть имущие, которые могли бы обеспечить ему комфортную жизнь. Однажды философ по имени Аристипп, бывший фаворитом при дворе, застал Диогена за мытьем овощей – дешевой и презираемой древними греками пищей. Не постеснявшись своей скудной диеты, Диоген напомнил Аристиппу: «Если бы ты научился есть эти овощи, то не был бы рабом во дворце тирана».

Если вы хотите быть настоящим циником и более счастливым человеком, научитесь есть свои овощи. Они могут не казаться окружающим вас людям роскошным пиром, но вы обнаружите, что питают вас они гораздо лучше, чем пустые калории социального конформизма.

Семья и окружение или набор генетических данных… Можно даже не продолжать предложение, все и так понимают, о чем пойдет речь: ученые десятилетиями перетягивают этот канат, на одном конце которого важность воспитания, а на другом — признание, что многое может быть заложено в нас от рождения. «Идеономика» публикует отрывок из книги нейробиолога Дэвида Линдена «Почему люди разные», где он напоминает об известных исследованиях, позволивших сделать неоспоримые выводы.

19 февраля 1979 года местная газета в городе Лима, штат Огайо, напечатала любопытную статью с историей однояйцевых близнецов, которых усыновили разные семьи и воспитывали раздельно, однако в 39 лет братья встретились. Близнецов родила в 1939 году 15-летняя незамужняя мать и тут же отдала их на усыновление. Месяц спустя их разлучили. Одного усыновили Эрнест и Сара Спринглер, которые увезли его домой в Пикву, штат Огайо. Второго две недели спустя усыновили Джесс и Люсиль Льюис из Лимы, штат Огайо, находящейся в 45 милях от Пиквы. По неясным причинам обеим парам сказали, что брат-близнец их ребенка умер при родах. Но, когда Люсиль Льюис окончательно оформляла усыновление сына, чиновник в окружном суде проговорился. «Второго мальчика тоже назвали Джимом», — сказал он.

В интервью журналу People миссис Льюис призналась: «Все эти годы я знала, что у него есть брат, и беспокоилась, есть ли у него дом, все ли у него хорошо». Когда сыну исполнилось пять, она наконец-то призналась ему, что у него есть брат. Джим Льюис не мог объяснить, что его на это толкнуло, но в 39 лет он все-таки сделал запрос в суд, чтобы связаться с братом. Lima News писали, что Джим Льюис позвонил Джиму Спринглеру, глубоко вздохнул и спросил: «Ты мой брат?» и Джим Спринглер на другом конце линии ответил: «Да».

Когда братья Джимы встретились, они не были похожи ни внешне, ни по характеру. Тем не менее в чем-то отмечалось и разительное сходство. Оба брата работали в правоохранительных органах, а на досуге плотничали и рисовали. В отпуск они любили ездить на своих «шевроле» на пляж Пасса-Гриль во Флориде. В школе обоим хорошо давалась математика, но плохо правописание. Оба женились на женщинах по имени Линда, а потом развелись и женились на женщинах по имени Бетти. У обоих были сыновья: Джеймс Аллан Льюис и Джеймс Аллан Спринглер . И, что замечательно, оба мыли руки и до, и после туалета.

Неудивительно, что эта история понравилась читателям и вскоре облетела весь мир. На следующий день после выхода статьи в Lima News об их воссоединении ее перепечатали в Minneapolis Star Tribune, а там она привлекла внимание Мег Киз , изучавшей психологию на последнем курсе Миннесотского университета. Киз как раз недавно посещала курс профессора Томаса Бушара-младшего об индивидуальных поведенческих особенностях. Когда она показала статью Бушару, тот немедленно понял, насколько интересно будет изучить близнецов, и как можно скорее.

Когда началось исследование близнецов-Джимов, Бушар думал, что их случай уникален для науки. Другие ученые уже пытались анализировать воспитанных отдельно близнецов, но таких пар оказалось настолько мало, что результат не был статистически значимым. Бушар считал, что столкнулся с той же проблемой, ему не удастся найти выросших отдельно близнецов. Но он не учел ненасытный аппетит публики, желающей и дальше читать истории близнецов-Джимов. Они появлялись в газетах, журналах, в популярных телешоу. После выступления братьев в «Вечернем шоу» с Джонни Карсоном и в программе Дины Шор стали появляться и другие разлученные близнецы.

Беспрецедентная известность этого случая позволила Бушару основать Миннесотский центр изучения разлученных близнецов (Minnesota Study of Twins Reared Apart, MISTRA ), который просуществовал 20 лет и проанализировал 81 пару однояйцевых и 56 пар разнояйцевых близнецов одного пола.

Этот проект стал прорывом в изучении близнецов, самым крупным и наиболее продуктивным. Он позволил получить неплохую оценку вклада наследственности во многие физические признаки, такие как индекс массы тела (около 75%), сердцебиение в состоянии покоя (около 50%), а также поведенческие характеристики, такие как экстравертность (около 50%) и шизофрения (около 85%).

Один из главных выводов исследования MISTRA и подобных заключается в том, что большинство человеческих признаков, физических или поведенческих, имеют значительную наследственную компоненту, обычно от 30 до 80%. Признаки редко бывают полностью наследственными или полностью ненаследственными. Другой важный вывод заключается в том, что определенные характеристики, такие как IQ , слабо зависят от наследственности (около 22%), когда их измеряют в возрасте пяти лет, но начинают сильно зависеть от наследственности в школе, в возрасте 12 лет (около 70%), и остаются таковыми на протяжении всей остальной жизни. Изменчивость IQ, объясняющаяся общей средой, составляет в возрасте пяти лет около 55% (когда ребенок получает опыт в основном в семье), но к 12 годам, когда дети получают разносторонний опыт, падает до незначимых уровней. Те из вас, кто занимается подсчетами, заметят, что вклад наследственности и общей среды не составляют совместно 100%. Разница относится к так называемому не общему окружению, которое, вдобавок к не общему социальному опыту, также вносит свой вклад в развитие человека.

Много десятилетий и психологи, и общество в целом считали, что самый важный вклад в личность взрослого человека вносит влияние семьи, в особенности родителей. Эту мысль внушило психологическое течение XX века — бихевиоризм, считавшее, что человек приходит в мир чистым листом, готовым для заполнения социальным опытом. В итоге результаты эксперимента MISTRA оказались шокирующими, продемонстрировав гораздо более сильное сходство личных черт однояйцевых близнецов по сравнению с разнояйцевыми. Главный результат заключался в том, что примерно за 50% изменчивости личностных характеристик отвечает наследственность. Это касается всех пяти главных свойств личности (открытости опыту, сознательности, согласия, экстраверсии, доброжелательности и нейротизма) и напрямую ротиворечит теории «чистого листа» бихевиористов.

Большинство психологов предполагали, что оставшиеся 50% изменчивости главным образом относятся к внутрисемейной социальной динамике. Путем сравнения однояйцевых близнецов, выросших вместе и по отдельности, эксперименты MISTRA оценили вклад «общей среды» в свойства личности — этот фактор включает социальный опыт в семье, а также одинаковое питание и подверженность тем же инфекционным заболеваниям. К удивлению психологов, общая среда вносила минимальный или нулевой вклад в личностные черты (обычно менее 10%). Не только результаты исследований однояйцевых близнецов подтверждают, что общая среда играет совсем маленькую роль в индивидуальности. В отношении свойств личности выросшие вместе разнояйцевые близнецы похожи друг на друга не больше, чем выросшие в разных семьях, а неродственные биологически братья и сестры, выросшие в одной приемной семье, совершенно не похожи друг на друга.

Низкое влияние общей среды на индивидуальность идет вразрез с некоторыми популярными идеями о влиянии родителей. Однако результаты исследований близнецов не говорят о том, что поведение родителей не имеет значения. Скорее, они показывают, что дополнительное внимание, помимо необходимого минимума родительской поддержки и поощрения, не оказывает серьезного воздействия на личностные черты, измеряемые в лаборатории.

Важно, что характер человека складывается не только из индивидуальных черт. Родители могут привить определенные привычки и научить определенным умениям, таким как вязание или ремонт машины. Могут также передать философские, религиозные или политические воззрения, не измеряемые личностными тестами. Например, альтруизм, способность делиться с другими и другое социальное поведение, похоже, определяется средой в большей степени. Религиозность — еще одна черта, в которую существенный вклад вносят и генетика, и среда. Важно, что, хотя на склонность к религиозности влияют как наследственность, так и окружение, наследственность не влияет на выбор конкретной религии. Гены могут сделать религиозным, но не определят веру — будет ли человек индуистом, язычником или католиком. Это дело родителей и общества.

Люди много лет спорили о происхождении тех или иных характеристик человека. Самые политически и эмоционально насыщенные споры касаются тестов IQ в качестве мерила интеллекта. Определяется ли интеллект наследственностью, средой или чем-то еще? Да и вообще, сохраняется ли точность теста в разных культурах? Результаты экспериментов MISTRA и некоторых других исследований близнецов показывают, что около 70% изменчивости IQ имеет наследственную природу. Самое важное и очевидное — 70 это еще не 100%, то есть остается еще значительное место для влияния окружающей среды . Второе замечание более тонкое. Оценка наследуемости верна только для изучаемой популяции. Хотя ученые из MISTRA не пытались отобрать для исследования определенных близнецов, те все равно были в основном белыми представителями среднего класса, так что 70% наследуемости не обязательно относится к другим популяциям.

Возможно, проще рассматривать наследственность в человеческой популяции, используя менее политически чувствительный признак, такой как рост. В развитых странах с широким доступом к хорошему питанию, чистой воде, медицинской помощи и возможности хорошо выспаться около 85% изменчивости роста наследуются. Но, если взглянуть на популяции, у которых нет таких преимуществ, к примеру на жителей сельской Индии или Боливии, вклад наследственности составляет там лишь 50%. Без доступа к хорошему питанию (включая достаточное количество белковой пищи) бедняки не могут достичь своего генетического потенциала роста. Другими словами, вклад наследственности и окружающей среды в тот или иной признак не просто суммируются. Наследственность взаимодействует со средой, предоставляя определенный потенциал для развития признака, но условия окружающей среды влияют на то, сможет ли он полноценно развиться.

То же касается и тестов IQ . Дети, не имеющие возможности удовлетворить базовые потребности, — а это не только питание, медицинская помощь и санитария, но и хорошие школы, книги, достаточное время сна и свобода исследовать и проявлять любопытство — не могут реализовать свой генетический потенциал в интеллекте. Что важнее всего, доля изменчивости интеллекта за счет наследственности в бедных популяциях ниже, чем в тех, где базовые потребности удовлетворяются. Для меня политический и моральный урок этого исследования наследуемости очевиден: если вы хотите улучшить жизнь человечества в целом, первым делом необходимо добиться, чтобы у каждого была возможность удовлетворить базовые потребности и таким образом реализовать свой генетический потенциал.

Подробнее о книге «Почему люди разные» читайте в базе «Идеономики».

Покупка подарков — довольно стрессовое мероприятие. Одних пугает поездка в переполненный торговый центр, другим сложно дается выбор, третьи расстраиваются из-за задержек доставки или удара по кошельку.

Так какой тогда смысл в этих подарках? Разве не лучше посвятить праздничные дни семье и друзьям? И не проще ли каждому человеку потратить деньги на покупку того, что он сам хочет?

Обмен подарками выглядит расточительным и непрактичным. Но, как показывают исследования в области социальных наук, плюсы и минусы этого процесса вовсе не такие, какими кажутся.

Кольцо Кула

Во время полевых исследований в Папуа-Новой Гвинее антрополог Бронислав Малиновский описал сложную традицию народа массим. У этих островных общин существует сложная церемониальная система обмена подарками в виде ожерелий и нарукавных повязок из ракушек. Каждый подарок сначала передается от человека к человеку, а затем перевозится между островами по кругу, который назвали «кольцом Кула».

Эти артефакты не имеют ни практической, ни коммерческой ценности. Их вообще строго запрещено продавать. А поскольку предметы все время перемещаются с места на место, владельцам редко удается их поносить. Тем не менее, чтобы произвести обмен, представители общин отправляются в путь на своих шатких каноэ, рискуя жизнью и здоровьем в коварных водах Тихого океана.

Вряд ли это можно назвать эффективным использованием времени и ресурсов. Но антропологи поняли, что Кула способствует развитию человеческих связей.

По отдельности эти дары не совсем бесплатны, они отправляются с расчетом на будущую отдачу. Но в целом они нужны для создания цикла взаимной ответственности, в результате чего возникает сеть отношений, охватывающая все сообщество.

Эффект дарения

Подобные обмены существуют в различных обществах по всему миру. Во многих частях Азии подарки — неотъемлемая часть корпоративной культуры. Как и у массим, эти символические презенты облегчают деловые отношения.

В большей части западного мира один из самых привычных контекстов — это обычай обмениваться подарками на праздники. Если смотреть на эту практику сквозь призму холодной логики, она выглядит расточительной. Человеку приходится оплачивать чужие вещи. При этом некоторыми подарками никогда не пользуются или вовсе возвращают. Если бы никто ничего не дарил, то каждый мог бы потратить деньги и время в соответствии с собственными потребностями и желаниями.

Однако психологические исследования говорят, что лучше тратить деньги на других, чем на себя. Так, нейробиологи обнаружили, что более яркие вспышки в мозге происходят, когда мы дарим, а не получаем подарки. А радость от дарения длится дольше, чем мимолетное удовольствие от получения.

Обмениваясь подарками, мы удваиваем это чувство благодарности. Кроме того, поскольку семьи и друзья знают вкусы, предпочтения и потребности друг друга, есть вероятность, что большинство людей все-таки получат то, что хотели — при этом сблизившись еще больше.

Плетение паутины связей

Ритуальный обмен подарками происходит не только внутри, но и между семьями. Скажем, в дни рождения, свадьбы или на вечеринках будущих мам. Ожидается, что на такие праздники гости приходят с подарками, зачастую очень дорогими. На стоимость этих подарков обращают особое внимание, и получатели стараются в будущем ответить подарком аналогичной ценности.

Этот процесс выполняет несколько функций. С одной стороны, это материальная поддержка для хозяев в трудные переходные периоды, такие как создание новой семьи. Гости будто бы вкладывают деньги в фонд, воспользоваться которым смогут, когда придет их время. Кроме того, подарки помогают поднять символический статус как дарителя, так и получателя, который может организовать роскошную церемонию, частично или полностью за счет гостей. И, что наиболее важно, эти обмены подарками помогают создать сеть ритуальных связей между семьями.

Подобное практикуется и в политике: когда дипломаты или лидеры государств посещают чужую страну, принято обмениваться подарками. Французские чиновники часто дарят бутылки вина, а итальянские лидеры — модные галстуки.

Дипломатические подарки могут быть и более необычными. Когда президент Ричард Никсон приехал в Китай в 1972 году, Мао Цзэдун отправил в Национальный зоопарк Вашингтона двух гигантских панд по имени Линг-Линг и Син-Син. А правительство США в свою очередь подарило Китаю двух бизонов.

Во многих ритуальных традициях подарки играют центральную роль. Для массим обмен ожерелья из ракушек на нарукавную повязку — не то же самое, что обмен батата на рыбу, а подарить подарок на день рождения — не равно заплатить кассиру за продукты.

Это говорит о более общем правиле церемониальных действий: они не такие, какими кажутся. В отличие от обычного поведения, ритуальные действия не утилитарны. Но именно отсутствие очевидной полезности и делает их особенными.

Язык — это неисчерпаемая сила, при помощи которой можно описать любой наш опыт, реальный и воображаемый: бесчисленные предметы и действия, свойства и отношения. Но какое происхождение у этой силы? Что дало человечеству способность использовать слова для передачи знаний?

Традиционно ученые, интересующиеся этим вопросом, фокусировались на попытках объяснить язык как произвольный символический код. Если вы пройдете вводный курс по лингвистике, то наверняка узнаете основополагающую доктрину, известную как «произвольность знака», изложенную в начале 20 века швейцарским лингвистом Фердинандом де Соссюром. Этот принцип гласит, что слова имеют смысл просто в силу условности. Психологи Стивен Пинкер и Пол Блум объясняют это так: «Для вас нет никакой другой причины называть собаку собакой, а кошку кошкой, кроме одной: все остальные так делают». Следствием этой произвольности является то, что форма слова не имеет ничего общего с его смыслом. «Само слово «соль» не передает соленость или сыпучую текстуру, в слове «собака» нет ничего «собачьего», «кит» — слишком короткое слово для громадного животного, по сравнению с «микроорганизмом», — рассуждает Чарльз Хоккетт в ставшей классикой работе «Происхождение речи» (1960 г).

Но это приводит нас к дилемме, известной в философии как «проблема символа». Если слово — вещь условная и произвольная, то как вообще возникли слова? Это очень сложный вопрос. Ученые располагают немногими точными сведениями о доисторическом периоде формирования, а это по меньшей мере десятки тысяч лет назад, примерно 7000 языков, на которых говорят сейчас. Зато мы все больше узнаем о том, как люди создают и развивают новые виды языка жестов.

Как оказалось, язык жестов, на котором объясняются буквально при помощи жестов рук, тела и лица, гораздо более распространен, чем считалось ранее. По всему миру насчитывается около 200 разновидностей этого языка, используемого глухими и слабослышащими людьми. Важно отметить, что языки жестов — это в полной мере языки, такие же сложные и выразительные, что и словесные виды. Жестовые языки гораздо моложе словесных, они появились несколько сотен лет назад, а значит, нам легче проследить историю их происхождения. Более того, всего за несколько последних десятилетий ученые наблюдали раннее формирование совершенно новых жестовых языков — этот процесс происходит спонтанно, когда глухие люди, лишенные возможности говорить на одном языке жестов, обитали вместе и свободно общались друг с другом.

Итак, как они это делают? Как глухие люди первоначально создают набор значений для жестов? Решение интуитивно понятно. Если нет возможности воспользоваться одним языком жестов, то глухие люди общаются практически так же, как путешественники, которые не знают местного языка в чужой стране, или так же, как когда мы играем в шарады. Когда нам без слов нужно что-то показать. То есть это универсальная стратегия: изобразить значение слова с помощью пантомимы, используя руки, движения тела, чтобы объяснить размер, форму и их пространственную взаимосвязь. Например, когда создавался никарагуанский язык жестов, знак для слова «арбуз», по-видимому, появился так: сначала при помощи пантомимы обозначалось действие, как будто человек держит и ест дольку арбуза, а затем выплевывали семечко, используя указательный палец, чтобы обозначить его воображаемый путь от рта человека до земли. Как только достигнуто понимание, узнаваемое соответствие между формой и смыслом, можно превратить пантомиму в условный символ, который используется в языковом сообществе.

Ключ к процессу формирования новых символов — иконичность, то есть создание знаков, которые своей формой каким-то образом напоминают то, что они должны обозначать. Иконичность, то есть связь между формой и смыслом, является мощной силой коммуникации, позволяющей людям понимать друг друга, преодолевая языковые различия. Примечательно, что иконичность не ограничивается жестами, она проявляется и в графических способах передачи информации. Дорожные знаки, упаковка продуктов питания, эмодзи, инструкции по эксплуатации, карты… везде, где есть коммуникация между людьми, вы обнаружите иконичность. Более того, сама способность создавать и понимать ее, вероятно, отличительная особенность человеческого разума. В общении животных практически нет свидетельств формирования иконических символов. (Хотя есть несколько показательных исключений в виде обученных языку и воспитанных человеком приматов, таких как горилла Коко и шимпанзе Вики).

Кажется, что факты, указывающие на повсеместность и уникальность иконичности в человеческом общении, идут вразрез с господствующей теорией о том, что речь — это произвольный код, для которого не характерна связь между формой и содержанием. И тем, что звуки, которые мы издаем, не имеют ничего общего со смыслом, который мы вкладываем. Почему происходит так, что иконичность является отличительной чертой любого способа выражения мысли, кроме непосредственно звуковой речи? Наиболее распространенное (и, как мы убедимся позже, неверное) объяснение этого факта в том, что голос не обладает выразительным потенциалом, в отличии от жеста или изображения. Идея заключается в том, что при помощи звука мы можем передать связь между формой и смыслом только в ограниченных случаях, скажем, изображая звуки животных, но при этом для иконичности более широкой сферы нашего опыта голос в основном бесполезен.

Как оказалось, до недавнего времени эта идея никогда не подвергалась тщательной научной проверке. Однако после того, как мы с коллегами провели серию исследований, было обнаружено, что звуки тоже обладают иконичностью, причем настолько мощной, что она позволяет людям понимать друг друга, даже если они не говорят на одном языке. Это открытие может объяснить, как сформировались первые устойчивые формы звуковой речи.

Наше исследование началось со своеобразного соревнования, мы предложили людям записать на аудио то, как можно голосом изобразить 30 разных явлений. Они включали в себя целый ряд понятий, которые могли иметь отношение к жизни наших предков в эпоху палеолита: живые существа «ребенок» и «олень», предметы «нож» и «фрукт», действия «готовить еду» и «прятать», свойства предметов «скучный» и «большой», количественные обозначения «один» и «много» и указательные слова «этот» и «тот». Победитель в соревновании определялся по тому, насколько безошибочно слушатели догадывались по звукам записи о значении загаданного слова. Немаловажно, что звуки, которые издавали конкурсанты, не были речью — все привычные слова, включая распространенную ономатопею (слово-звукоподражание) были запрещены правилами. И хотя участники могли подражать звукам животных в некоторых примерах (рычать, как тигр, или шипеть, как змея), большинство понятий нельзя было изобразить при помощи простой имитации звучания.

Слушатели отлично разгадывали слова по звукам, слишком хорошо, чтобы это было простым совпадением. В то же время, в исследовании мы учитывали и ограничивающий фактор — все участники и слушатели были англоговорящими. Таким образом, не исключено, что успешное распознавание слов по звукам объяснялось общей культурной средой слушателей и конкурсантов. Решающим тестом было бы определить, понятны ли звуки слушателям из совершенно разной культурной и языковой среды.

Это был наш следующий шаг. В ходе дальнейшего исследования наша международная команда лингвистов и психологов проверила аудиозаписи на слушателях со всего мира, проведя два разных эксперимента на понимание. Первый был интернет-опросом, переведенным на 25 разных языков. В этом эксперименте участники прослушивали аудиозаписи от англоязычных представителей и должны были выбрать нужное слово из шести вариантов. Точность понимания варьировалась в зависимости от стран участников, от 74% для англоговорящих до 52% для жителей Тайланда, что значительно выше погрешности случайного угадывания в 17%.

Второй эксперимент проводился с участием людей из сообществ преимущественно не знающих письменности, включая, например, обитателей лесов бразильской Амазонки, говорящих на португальском, или носителей языка Порт-Вато (Дааки), живущих в деревне на южно-тихоокеанском острове государства Вануату. Они прослушивали те же аудиозаписи и отвечали, выбирая одно из двенадцати печатных изображений. Точность понимания среди говорящих на португальском составила 34%, а среди Порт-Вато — 43%. Далеко от идеального распознавания, но гораздо выше 8% случайного угадывания. Таким образом, оба эксперимента показали, что не имеет значения, на каком языке говорят тестируемые, они могут понимать значение звуков значительно точно.

Интересно, что люди могут использовать голос для передачи данных, не имеющих отношения к звукам. В части исследования, проводившейся онлайн, мы подтвердили хорошо известный эффект «буба-кики». Участники прослушивали записи голоса, который произносил одно из двух выдуманных слов — «буба» или «кики» — и рассматривали две фигуры, одну округлую, другую заостренную. После прослушивания каждого слова они выбирали, какая из фигур, по их мнению, лучше соответствует звучанию слова. Вы, вероятно, догадываетесь о результатах: подавляющее большинство участников по всему миру соотнесли слово «буба» с округлой формой, а «кики» — с заостренной. Очевидно, что между звуками этих слов и соответствующими формами существует общепризнанное сходство.

В совокупности эти исследования показывают, что, как в жесте и рисунке, в звуках речи существует значительный потенциал для иконичности. Современные слова могут выглядеть произвольными через призму классического лингвистического анализа, их происхождение скрыто многими тысячелетиями исторического развития. Но если копнуть достаточно далеко в прошлое, то существует, по крайней мере, вероятность того, что звуковые формы многих слов, подобно символам жестовых языков, стали иконическими представлениями их значений. (На самом деле, для этого необязательно обращаться к доисторическим временам, лингвисты отмечают широко распространенные свидетельства иконичности в современных языках.)

Это активный способ формирования новых слов и сегодня. Рассмотрим недавно появившееся английское слово «чуги»(cheugy), широко используемое тик-токерами, которое, согласно онлайн-словарю сленга Urban Dictionary, означает «противоположность модному». Гэби Рэссон, которой принадлежит заслуга в создании нового слова, объяснила The New York Times: «Это была категория, которой не существовало… Мне не хватало какого-то слова, оно вертелось на языке, это никак не описать… и на ум пришло «cheugy». То как оно звучало, подходило по смыслу». Вполне возможно, что тысячи лет назад наши предки похожим образом придумывали первые слова.

Вернемся к вопросу о том, что породило нашу уникальную способность к языковому общению: хотя полный ответ, несомненно, сложен, научные данные позволяют утверждать, что именно наша способность к передаче информации при помощи знака сыграла решающую роль. Будь то жест, рисунок или звук нашего голоса, люди — мастера игры в шарады. Без этого особого таланта никогда бы не было языка, чрезвычайно гибкой системы, которая может выразить и описать почти все на свете.

Что мог бы рассказать Джокер, оказавшись на кушетке у психиатра? Профессор психологии и поклонник вселенной DC Трэвис Лэнгли посвятил неоднозначному образу шута книгу «Джокер — безумный король преступного мира», в которой рассматривает его поступки и особенности с точки зрения психиатрии. «Идеономика» публикует отрывок из книги, где Лэнгли рассуждает о том, какую роль играет в образе Джокера юмор.

Юмор: кому здесь смешно?

Джокер смеется сам и заставляет смеяться других. Его примечательной особенностью является улыбка, кажущаяся нарисованной или застывшей на лице, например в комиксах Бронзового века и в фильме «Бэтмен» 1989 года. Джокер приобретает эту уродливую гримасу после падения в чан с кислотой. Поскольку улыбка кажется неизменной и застывшей, складывается впечатление, что Джокер зациклился на своем чувстве юмора и вынужден подшучивать над другими: он не может поступать иначе.

А действительно ли Джокер понимает, что такое шутка? Что значит иметь хорошее чувство юмора? Означает ли это, что вы с легкостью смеетесь (реагируете) или заставляете других смеяться (играете роль)? Можете ли вы понять шутку и то, что другие находят смешным (осмыслять), или находить что-то смешным, независимо от того, смеется ли над этим кто-то другой (быть не похожим на других)? Окрыляет ли ваш юмор людей (конструктивный юмор) или разрушает (деструктивный юмор)? Это лишь некоторые из вопросов, которыми задаются исследователи юмора. Они всерьез думают о том, как следует изучать интересующую их сферу.

Хотя юмор часто не рассматривается как серьезный, достойный объект для научных исследований, в жизни человека он встречается повсеместно. Шутки вдохновляли людей на великие свершения, а также провоцировали массовые беспорядки и убийства. Изучая злоумышленника, определяющего свою личность с помощью шуток и совершающего целые серии преступлений на забавляющие его темы, или, если уж на то пошло, пытаясь понять любого нарушителя закона, движимого погоней за развлечениями и острыми ощущениями, кажется разумным определить паттерны использования ими юмора.

Хорошее, плохое и смешное

Независимо от деления юмора на позитивный или негативный, здоровый или нездоровый, адаптивный или дезадаптивный, исследователи определенным образом изучают, хорошо или плохо он влияет на людей. Юмор субъективен, нереален, его трудно выявить точно. Он может быть бесстрастным или абсурдным, добродушным или черным. То, что смешно сейчас, будет несмешным потом. То, что так забавно для одних, может утомлять других. Если создать формулу юмора, комики будут злоупотреблять ею — и она перестанет действовать. Юмор строится на тех же элементах несоответствия и неожиданности, что и ужас.

Возможно, именно поэтому Джокер смешивает их. Среди множества теорий, пытающихся объяснить юмор, можно выделить несколько особенно выдающихся. Психоаналитик Зигмунд Фрейд был одним из первых специалистов, изучавших психологию юмора. С его точки зрения, люди шутят, когда активное сознание позволяет выражать мысли, обычно замалчиваемые в обществе, преодолевая их вытеснение в подсознание и социальные запреты для достижения эмоциональной разрядки. Фрейд считал юмор очень важным для психического здоровья. Основываясь на наблюдениях Фрейда и собственных заметках, в дальнейшем психоаналитики рассматривали юмор как один из защитных механизмов против тревоги. Хотя они признавали, что юмор может быть неуместным, а любая защита — чрезмерной, они, как правило, считали юмор одним из наиболее здоровых и зрелых защитных механизмов.

Перед лицом трудностей юмор помогает людям выражать свои мысли, чувства и проблемы, пропускать через себя ситуации, не позволяя переживаниям сбить их с толку. Те, чья профессия заставляет сталкиваться с травмирующими ситуациями (первичный травматический стресс) или чувствовать себя травмированными в результате контакта с другими, подвергшимися травме людьми (вторичный травматический стресс), могут попытаться справиться с этим посредством черного юмора — мрачных шуток на серьезные темы, — потому что он дает им чувство контроля в неконтролируемых обстоятельствах, социальную поддержку и помогает дистанцироваться от эмоций, мешающих им выполнять свою работу. Человек с нигилистическим мировоззрением вроде Джокера может довести черный юмор до крайности, если все в жизни кажется ему жестоким и безрадостным.

Многие современные психологи либо полностью отвергают теории Фрейда, либо принимают лишь некоторые из его идей, оспаривая его сосредоточенность на бессознательном или сексуальных мотивах. Они интерпретируют юмор как защитный механизм, рассматривая его с точки зрения того, является ли он адаптивным (помогающим человеку функционировать, то есть адаптироваться к жизни) или дезадаптивным (мешающим здоровому функционированию). Адаптивные виды юмора придают сил либо через аффилиативный юмор, который акцентируется на образе других, либо через самостимулирующий юмор, поощряющий того, кто шутит. И наоборот, дезадаптивные виды юмора принижают людей, оскорбляя других (агрессивный юмор) или самого шутника (самоуничижительный юмор). Когда Брюс Уэйн говорит о Бэтмене: «У парня, который одевается как летучая мышь, явно есть проблемы» — его юмор может показаться самоуничижительным, но на самом деле он себя не оскорбляет. Его юмор самостимулирующий, так как демонстрирует, что он может спокойно шутить о себе, хотя только он и Рэйчел Доуз понимают смысл этой шутки.

Юмор обычно делится на интеллигентный и низкопробный. Интеллигентный юмор обладает большей утонченностью и нарочитой усложненностью. В нем используются продуманные диалоги и минималистичные образы для привлечения большего внимания к мысли, чем к эмоциям. Критикующий противоречивость человеческой натуры с помощью сатиры, логики и игры слов «высокий» юмор — серьезная вещь. В ответ на него можно услышать фразу: «Да, весьма забавно», — выражающую интеллектуальную оценку при отсутствии громкого смеха. Низкопробный юмор, напротив, глуп. Больше ориентированный на визуализацию, он использует элементы балагана и буффонады, такие как фарс, матерные анекдоты, выкрики, потасовки, браваду и пошлые шутки. Его словесному выражению не хватает изящества. Цель — вызвать смех, не обязательно имеющий интеллектуальную составляющую. Людям не надо задумываться. Они просто смеются.

Джокера интересует как интеллигентный, так и низкопробный юмор. Его «высокий» юмор имеет тенденцию к развитию, Джокер демонстрирует интеллектуальное превосходство и сообразительность с помощью игры слов или подсказок, требующих от его преследователей «понять шутку» для того, чтобы его найти. Его низкопробный юмор разносит в пух и прах, иногда в буквальном смысле. Он может превратить забавный сюрприз в разрушительный или смертельный: распрыскивающий кислоту цветок в петлице, взрывающаяся подушка-пердушка или сигара, пироги в лицо, насмерть отравляющие одних и оставляющие кислотные шрамы другим, — вот его «остроумное» оружие.

Безумное чувство юмора и темная тетрада

Джокер в некотором роде комедиант. Его называют Клоуном-маньяком и Трикстером. Есть ли у Джокера чувство юмора и как оно влияет на его личность или личностные расстройства? Шутки Джокера дурные, но безумен ли он? Часто говорят, что верно и то и другое. Его безумие невозможно оценить напрямую, потому что он вымышленный персонаж. Можно описать Джокера с помощью ряда личностных характеристик и их связи с чувством юмора, в частности с используемыми им видами юмора.

[…] Архетип Трикстера с его безразличием к табу и последствиям собственных шалостей демонстрирует некоторые признаки психопатии. «Представление о Трикстере как о персонаже, выходящем за рамки закона и морали, руководствующемся инстинктами, удивительно схоже с современным понятием о психопате, — отмечают исследователи психопатии. — Возможно, что это известное всем представление о фигуре Трикстера является общим пониманием частного синдрома, пересекающегося с тем, что в настоящее время известно нам как психопатия». Трикстер является подклассом более широкого архетипа Шута, девиз которого «Живем один раз». Шут живет лишь настоящим моментом, что также распространено среди психопатов. Главное его желание — жить и наслаждаться здесь и сейчас. Такая чрезмерная концентрация внимания на настоящем может быть детской, незрелой, несознательной или психопатической. Последнее напоминает Джокера, хотя он наслаждается страданиями и смертью больше многих других Трикстеров или Шутов. Цель этого архетипа — прекрасно проводить время и веселить мир. Главный страх персонажей-Шутов состоит в том, что им станет скучно, и Джокер, как кажется, также вполне подходит под это описание.

Существует очень мало эмпирических доказательств того, что эти архетипы и подклассы существуют в том виде, в каком их представлял себе Юнг, то есть как унаследованные человечеством через коллективное бессознательное мотивы. Но независимо от того, откуда они берутся, люди склонны воспринимать паттерны и попадать под их влияние. Мотивы руководят многими нашими поступками и жизнью, зачастую находясь на подсознательном уровне.

Джокер точно соответствует критериям как диссоциального расстройства личности согласно «Руководству по психическим расстройствам» Американской психиатрической ассоциации, так и психопатии в соответствии с «Перечнем черт психопатической личности». Такой человек не способен критиковать себя или подшучивать над собой. Джокер критикует и шутит о других, но редко о себе, и многие рассказы заканчиваются изображением хмурящегося Джокера, когда Бэтмен и Робин остроумничают на его счет. Поскольку насилие и страдания его забавляют, можно сказать, что его юмор агрессивный. Люди с таким типом юмора используют его «как средство возвеличивания себя за счет других путем их критики или манипулирования. Они дразнят и высмеивают остальных людей для демонстрации собственного превосходства, не заботясь об их благополучии». Похоже, что поведение Джокера соответствует этому виду юмора, и действительно, эмпирические исследования показали, что психопатия и макиавеллизм (две составляющие так называемой темной триады) умеренно коррелируют с агрессивным юмором. Прирожденным убийцам свойственна язвительность, основанная на едком остроумии и сарказме.Агрессивный юмор улучшает состояние шутника независимо от того, нравятся ли такие шутки кому-нибудь еще. По сути, такие люди стремятся причинить боль другим, чтобы усилить ощущение собственной власти.

Похоже, и Джокер, и Бэтмен редко используют (пусть и по разны причинам) самоуничижительный юмор. Этот юмор, оскорбительный и ограниченный личностью шутящего, характеризуется «подшучиванием над собственными слабостями и смехом над собой вместе с другими для получения их расположения». В случае с темной триадой Джокера это, вероятно, связано с его завышенным чувством собственной важности. Такое восприятие может служить компенсаторным механизмом для маскировки ощущения своей никчемности. Бэтмен же слишком беспокоится о своих предполагаемых недостатках, чтобы над ними смеяться, так как боится потерпеть неудачу.

Поглощенность собой и завышенное чувство собственной важности Джокера указывают на то, что ему свойственна и третья черта темной триады — нарциссизм или даже нарциссическое расстройство личности. Нарцисс обладает чрезмерным чувством собственной важности и лишен эмпатии, что характерно для психопатии. Тем не менее существуют эгоистичные люди, которые соответствуют нравственным нормам, несмотря на недостаток эмпатии. Даже если такая зацикленность на себе приводит к агрессивному поведению по отношению к другим людям, они так или иначе нужны нарциссу для поддержания самовлюбленности и мании величия. Нарцисс может чувствовать себя великолепным только в присутствии других. Многие из них демонстрируют позитивный юмор, особенно аффилиативный. Такой юмор становится частью их поверхностного обаяния. Он используется для получения вознаграждения в виде внимания и для улучшения социальных отношений. Джокер не только не заботится о своей команде —он не позволяет себе укреплять связь с ней через юмор. Он даже мимоходом убивает своих сообщников, когда такая идея приходит ему в голову, — а это крайне асоциально. Так что кажется маловероятным частое использование Джокером аффилиативного юмора.

Когда оригинальная темная триада оказалась недостаточной для отражения всех человеческих пороков, исследователи расширили ее, включив уже в темную тетраду садизм. Юмор садиста агрессивен. Он по определению получает удовольствие от страданий других. Джокер убивает ради шутки. Часто он предупреждает о своих жестоких шутках, чтобы получить удовольствие от страданий и тревоги жертв и почувствовать свое могущество, выставляя представителей власти в негативном свете. Порой крушение надежд причиняет еще большую боль, и эта мысль вызывает у него смех. Моральное насилие интересует его больше физического.

Соль шутки: мудрые глупцы

Фигура Шута, из которой возник Джокер, основана на древней как мир мысли о том, что не сдерживаемый никакими рамками дурак может безнаказанно говорить и бросать вызов устоявшимся положениям — это так называемая «мудрость дурака». По общему мнению, карта Шута в колоде Таро представляет собой невинность и начало поисков мудрости. Шут беспечен, он не думает о последствиях и о том, куда может завести его путь. Шут полностью поглощен процессом, и иногда это приводит к необдуманным поступкам: нанесению травм или оскорблений. В современных карточных колодах Шут становится непредсказуемым джокером — картой, способной превращаться в любую, необходимую для игры. И действительно, персонаж Джокера прошел множество трансформаций в соответствии с требованиями каждого века. Как и в случае с классическим Шутом, люди на свою беду недооценивают Джокера, когда тот пытается раскрыть им глаза на то, кто тут на самом деле дурак.

Джокер со своим агрессивным юмором хочет поставить мир на место. Любая шутка, какой бы жестокой она ни была, человеку, который не испытывает мук совести и сочувствия, кажется лишь безобидной насмешкой. Он не знает смеха от общей радости и слез страданий, поэтому его потребность смеяться проявляется шутками над жестокостью и абсурдностью человеческой природы.

У каждого из нас свои герои – от маленького ребенка с постером любимой спортивной звезды до академика, одержимо читающего произведение своего кумира. Героизм завораживал людей на протяжении тысячелетий, но как почти универсальная концепция (в большинстве культур есть герои) он труден для определения. Есть несколько путей, по которым на протяжении истории человечества шло развитие и определение героизма.

Величие

Западные истоки героизма восходят к Древней Греции, где героем мог стать обладатель выдающихся способностей, совершавший подвиги на благо общества. Однако героизм не был добродетелью, потому что награда за него зависела от суждений других или от судьбы. Например, храбрость – это добродетель, но хотя герои и должны быть храбрыми, одного этого недостаточно. Героем нужно стать перед лицом публики. Кроме того, его историю следует рассказать и распространить в обществе – герой должен быть легендой, тем, кто известен своими великими и славными подвигами.

Ко времени создания Гомером «Илиады» и «Одиссеи» герой практически полностью ассоциировался с войной. Типичными можно считать Гектора, Аякса или Ахилла – самых выдающихся, быстрых, сильных и умелых воинов среди всех остальных. Но интеллект «хитроумного» Одиссея, манипулятивный и коварный, тоже мог рассматриваться как героический, хотя опять же в связи с войной.

Первый большой сдвиг в сторону современного понимания героизма произошел при Платоне, для которого герой не определялся только полем битвы – им мог стать и философ, и государственный деятель (например, его учитель Сократ), если присутствовало то, что Аристотель называл «величием души». Герои по-прежнему должны были быть великими в своем деле, превосходя всех остальных, но это уже не означало просто зарубить врага.

Жертва

В четырех тысячах миль от Греции, в Китае, возникло несколько иное представление о героизме. Китайская культура и религия в гораздо большей степени пропитаны духом коллективизма, и в философии конфуцианства, даосизма и буддизма мы видим заботу о всеобщем благе и социальном порядке. Конфуцианство, в частности, придает большое значение порядочности, альтруизму и уважению к другим членам общины. Например, такой китайский герой, как монах Цзи-гун (учитель Цзи), спас от оползня целый свадебный пир, притворившись похитителем невесты (из-за чего гости были вынуждены гнаться за ним).

И хотя китайская история с большим уважением относится к военным успехам, например, к великим генералам и солдатам – слава народных героев часто закреплялась за теми, кто был верен своей стране или народу в течение всей своей жизни. Определяющими элементами героизма становятся преданность и самопожертвование.

И этот взгляд на героизм в конечном итоге лег в основу самой большой религии, которую когда-либо видел мир. В Древней Греции и Риме герои были сильными и гордыми. Но это изменилось с появлением христианства. Религия, полностью основанная на казни сына бедного плотника, не оставляет места ни для доблести воина, ни для славы завоевателя. У христианских мыслителей поздней Римской империи образ героизма был перевернут: жертвенность, смирение и сострадание к ближнему – вот что создавало героя.

Герой нашего времени

Когда мы перемещаемся в эпоху Возрождения, герой снова меняется, становясь тем, кто преуспел во многих областях. Герой – это ученый, атлет, добропорядочный горожанин и достойный человек. Поэтому и существует термин «человек эпохи Возрождения», обозначающий того, кто в беге и на дуэли был искусен так же, как в алгебре и поэзии. Давняя связь героизма с «великими деяниями» уже ослабла, но некоторые всё еще наделяли героя социальной функцией. Для французского мыслителя Жан-Жака Руссо герой был образцом гражданина – той фигурой, стремиться подражать которой должны и мы, и наши дети. А для шотландского философа Дэвида Юма роль героя заключалась в том, чтобы воссоздавать различные национальные мифы, позволяющие нам думать о себе хорошо. Герой – это тот, кто дает нам возможность купаться в отраженной славе.

Сегодня героями мы называем многих людей. В большинстве стран таковыми зачастую считают всех, кто служит или служил в вооруженных силах, а в памятные даты мы говорим о «павших героях». Более того, во время пандемии стало обычным называть «героями» медицинских работников. Использование этого термина в данном случае поднимает любопытные вопросы об идентичности этой профессии.

Во-первых, рассчитываем ли мы, что врачи и медсестры, рискуя заразиться, будут ради других ставить под угрозу своё благополучие? Если да (как это было раньше), то насколько их можно назвать героями, если их работа не считается «выходящей за рамки служебного долга»? Во-вторых, можно ли назвать героем кого-нибудь, если он не жертвует собой? Достаточно ли усердия, способностей и невероятно упорного труда, чтобы восприниматься героем? И, наконец, не стирается ли понятие героизма от слишком широкого его употребления? В конце концов, в понимании древних греков герои – это крошечная, элитарная часть общества.

Без сомнения, идея героизма, несмотря на значительную за прошедшее время трансформацию, остается центральной в нашем коллективном дискурсе. Герои важны для нас. Они направляют, вдохновляют и помогают нам. Но что лично для вас означает это понятие?

Последние несколько лет серьезно подорвали репутацию венчурного капитала. Плохое управление, дискриминация и злоупотребления служебным положением преследовали крупные компании, финансируемые венчурными инвесторами, которых часто считают сторонниками дерзкой культуры «притворяйся-пока-не-получится», распространенной среди стартапов. В критическом эссе, опубликованном в New Yorker в ноябре 2020 года, автор Чарльз Дахигг назвал венчурных инвесторов «всё более алчными и циничными» и обвинил их в том, что они становятся «соучастниками ловцов хайпа, отдавая им миллионы долларов и поощряя их худшие наклонности». Дахигг утверждал, что современные венчурные инвесторы проявляют меньше рассудительности, чем их предшественники. Вместо того чтобы пачкать руки реальной работой, внедряя перспективные идеи в жизнеспособные компании, они разбрасывают деньги, будто торгуются на бирже.

Историк экономики Себастьян Маллаби видит ситуацию иначе. Он считает, что индустрия венчурного капитала «положительно влияет на экономику и общество», более того, ее модель развития инноваций оказалась настолько успешной, что за последние 60 лет она помогла почти каждой крупной технологической компании США. Именно история людей, стоящих за этой отраслью, – а это почти исключительно мужчины – легла в основу его новой книги «Закон власти: венчурный капитал и создание нового будущего». Объемная и богатая деталями, она является и стремительным путешествием сквозь хаос стартап-культуры, и трезвым анализом того, как развивались отношения между основателями компаний и владельцами капитала. Но если Дахигг считает, что это венчурные инвесторы потеряли бдительность, то, по мнению Маллаби, их влияние было ослаблено структурными изменениями, и именно отстранение венчурных инвесторов от управления привело к тому, что многие компании сбились с пути.

Если учесть, что сейчас венчурные инвесторы изо всех сил пытаются взять своих протеже под контроль, ирония судьбы заключается в том, что изначально венчурный капитализм был рывком к свободе. Начало этой истории Маллаби датирует концом 1950-х годов, когда группа из восьми инженеров-исследователей, работавших в одной из калифорнийских компаний, занимавшихся полупроводниками, решилась вырваться из-под удушающей власти своего босса. Поскольку финансовая отрасль, еще хранившая отпечаток экономического кризиса, была не расположена к рискам, инженеры считали, что их возможности ограничиваются переходом на работу в другую фирму. Вместо этого семейные связи привели их к молодому брокеру Артуру Року, который предложил основать собственную компанию с новой смелой структурой. Каждый учредитель выложит условную сумму денег за равные доли в фирме. Рок получит свою часть, а финансирование предоставит внешний инвестор, у которого будет возможность впоследствии выкупить все доли по согласованной цене.

Новая компания Fairchild Semiconductor имела оглушительный успех. Быть ее совладельцем для «вероломной восьмерки» (как их назовут позднее) означало фокусироваться на общении с потенциальными клиентами не меньше, чем на работе в лаборатории. Fairchild преуспел, потому что с самого начала объединил в себе науку и коммерцию. Инвестор свою возможность выкупить доли реализовал в течение двух лет, вернув Року и восьми основателям доход, который в 600 раз превышал их вложения. Вместе с новым партнером Рок приступил к доработке своей идеи. Он убедил 30 богатых людей вложить средства в акционерный фонд, который существовал бы определенное время и финансировал небольшое количество амбициозных фирм. Два выбранных Роком проекта окупились настолько впечатляюще, что при закрытии фонда через семь лет его стоимость выросла с 3,4 до 77 миллионов долларов.

Заоблачные прибыли Рока побудили других начинающих венчурных инвесторов посмотреть в небо. Такой подход позволил им познакомиться с некоторыми необычными персонажами, включая Нолана Бушнелла из Atari («высокотехнологичный Хью Хефнер»), Стива Джобса из Apple, Леонарда Босака и Сандру Лернер из Cisco. Чтобы превратить свои крошечные компании в финансовые локомотивы, венчурным инвесторам нужно было не жалеть сил. «Мы погрузимся в это по уши», – восклицал Том Перкинс, первый венчурный инвестор, который «без оглядки наслаждался своей ролью промоутера и фронтмена». На практике это означало показать учредителям, как вести бизнес: кого нанять, как определять потенциальных клиентов и куда тратить деньги. Чтобы снизить риски, Перкинс и другие инвесторы вкладывали денежные средства поэтапно: «с каждым осторожным вливанием корректируя поддержку компании до тех пор, пока она не достигала определенного рубежа». Такая практика означала, что в 1970–80-е венчурные инвесторы были не только источниками средств, но в той же степени советниками и наставниками.

Эта эпоха оказалась для них звездным часом. Никогда больше они не имели такого влияния на основателей бизнеса и его развитие. По мнению Маллаби, переломным моментом, когда власть окончательно перешла от инвестора к основателю, стал рост интернет-компаний. Yahoo и Google создавали код, а не оборудование, поэтому для начала работы им уже не требовалось столько денег. За три десятилетия фирм с венчурным капиталом в растущей отрасли стало как грибов после дождя, что дало учредителям еще больше возможностей. В 1999 году Сергей Брин и Ларри Пейдж из Google познакомились с Джоном Доерром, одним из самых уважаемых венчурных инвесторов того времени. Презентация, которую они представили, состояла из 17 слайдов и была иллюстрирована мультяшками. Пять лет спустя на встречу с одним из конкурентов Доерра Марк Цукерберг пришел в пижаме. Но никого из инвесторов это не остановило. Причем, если Артур Рок требовал за свое участие до половины компании, Доерр и его современники рады были и восьмой части.

С приходом инвесторов, спонсирующих растущие компании, давление на венчурный капитал стало еще больше. В то время как Рок и его последователи входили в дело задолго до того, как продукт появлялся на рынке, другие в конечном итоге осознали возможности, которые уже есть, и предоставили огромные средства признанным компаниям, которые, по их мнению, могли стать во много раз больше. Такие владельцы капитала, как Юрий Мильнер и Масаеши Сон, для амбициозных технологических компаний были неотразимы. В отличие от венчурных инвесторов, требовавших участия в управлении в обмен на финансирование, Мильнер и Сон даже не хотели входить в совет директоров. Маллаби утверждает, что огромные вливания средств инвесторами роста (и венчурными инвесторами, которые предпочли конкурировать с ними) привели не только к усилению контроля над предпринимателями, но и к ослаблению корпоративного управления и, в конечном итоге, к злоупотреблениям и недисциплинированности. «Именно в тот момент, когда технологические компании достигли космической скорости, а основатели были склонны чувствовать себя слишком уверенными, – пишет Маллаби, – привычные формы частного или государственного управления начали давать сбой».

Тем не менее, Маллаби аккуратно подчеркивает усилия венчурных инвесторов по сдерживанию и даже устранению основателей компаний. Глава из книги «Закон власти», описывающая отношения между Трэвисом Калаником из Uber и его первым венчурным инвестором Биллом Герли из Benchmark, весьма поучительна. По мере роста Uber Каланик стал игнорировать советы Герли. Государственный инвестиционный фонд Саудовской Аравии предложил вложить в фирму 3,5 миллиарда долларов и расширить совет директоров за счет членов, выбранных Калаником, что еще больше отодвигало Герли на задний план. Поскольку Герли беспокоился о том, как будут потрачены саудовские деньги (и как это в конечном итоге скажется на стоимости доли Benchmark), ему были предоставлены результаты исследования рабочей культуры Uber. Найденный в них негатив Герли использовал в борьбе с уже сформировавшимся «культом основателя» и в конечном итоге вытеснил Каланика из компании. Преемник Каланика, Дара Хосровшахи, последовал рекомендациям Герли по ужесточению корпоративного управления, и IPO компании в 2019 году прошло относительно успешно. Несмотря на то, что Uber не смог достичь своей максимальной стоимости, предварительная оценка которой составила 79 миллиардов долларов, это размещение с вырученными 69 миллиардами вошло в десятку крупнейших по рыночной капитализации IPO всех времен – и обеспечило Benchmark 270-кратную отдачу от своих вложений. Как говорит Маллаби, трезвое руководство венчурного инвестора удержало компанию на краю пропасти.

Инструменты, которыми владеют венчурные инвесторы, чрезвычайно мощны. Один из них в беседе с Маллаби сравнил свои услуги с авиационным топливом. Это топливо помогло создать Cisco, Apple, Google и все фирмы, которые работают вокруг них. Но если его закачать не в те компании, это может привести к грандиозному провалу. Артур Рок однажды сказал, что при решении о том, какую фирму поддерживать, он полагается на себя. В «Законе власти» Маллаби убедительно доказывает, что с тех пор венчурные инвесторы решения о том, где использовать свою силу, стали принимать гораздо более взвешенно, даже если их цель не всегда оказывалась верной.

«Человеческая социальность уникальна. Большую часть жизни мы проводим с другими людьми, — говорит профессор медицины, психиатрии и биоповеденческих наук из Калифорнийского университета Стив Коул. — Большая часть наших занятий связана с другими людьми». Но у одиночества есть и положительные стороны, особенно для творческих личностей. Мучения, которые мы испытываем в отсутствие человеческих связей, делают нас внимательными наблюдателями: мы обращаем внимание на тонкие детали, которые обычно остаются незамеченными. Часто это вызывает дискомфорт, ведь мозг одинокого человека видит угрозу и социальное отторжение даже в безобидных встречах. Но с другой стороны, это может привести к креативным открытиям.

Выживание нашего вида основано на связи — люди могут быть какими угодно, только не одинокими. В результате, по словам Коула, одиночество или острая нехватка социального взаимодействия и родственных связей вызывает первобытные тревожные звонки. «Одиночество заставляет нас тосковать друг по другу и учит эффективно функционировать в этих больших группах, — говорит он. — Можно считать это такой же адаптивной мотивационной стратегией, как жажда или голод, которые сообщают нам, когда нужно попить воды и поесть».

Художник Эдвард Хоппер, который часто ассоциируется с одиночеством из-за его картин, изображающих городские пространства и одинокие фигуры, сам был довольно закрытым человеком, говорит исполнительный директор Дома-музея Эдварда Хоппера в Наяке Дженнифер Паттон. «Он не любил многих людей, и большинство людей его тоже недолюбливали, — рассказывает она. — Он не очень-то умел держать себя в обществе». Но при этом Хоппер видел то, чего не видели другие, и одержимо рисовал сцены и детали, которых многие просто не замечали.

Для писательницы Оливии Лэнг время, проведенное в Нью-Йорке, стало периодом одиночества. И в этом состоянии ее потянуло к искусству, которое исследует эмоции, в частности к шедевру Хоппера «Полуночники». «Художники, с которыми я столкнулась в одиноком городе, помогли мне не только понять одиночество, но и увидеть в нем потенциальную красоту и то, как оно стимулирует творчество всех видов», — пишет она в «Одиноком городе», любовном письме к «странному и прекрасному состоянию».

Оказаться в таком состоянии — даже если творческий человек намеренно стремится к одиночеству — некомфортно. Но есть способы справиться с ним, включая поиск положительных моментов, что и делала Лэнг.

Прощайте себя

Потеря не только физических связей с близкими, коллегами и друзьями, но и чувства общности, возникающего при движении в толпе, болезненна. Технологии несколько смягчают это ощущение — благодаря креативному использованию Zoom, Hangouts и текстовых сообщений можно поддерживать связь с друзьями и коллегами.

Но цифровые инструменты — плохая замена физическому общению. С экрана труднее воспринимать язык лица и тела, еще труднее достичь чувства единства, порождаемого личным опытом нахождения в одной физической реальности. Кроме того, через экраны нельзя прикоснуться друг к другу, а это, по словам Коула, «удивительно мощная форма общения». Физический контакт с друзьями, любимыми, знакомыми и даже незнакомцами снижает уровень кортизола и облегчает беспокойство. «Это один из фундаментальных сигналов, которые использует наш организм, чтобы определить, все ли в порядке — связаны ли мы с другими клетками метаорганизма нашего сообщества», — говорит Коул.

Чтобы справиться с этим, нужно просто признать, что нам не хватает прикосновений и это влияет на способность сосредотачиваться и творить. Лично меня также утешает осознание того, что рассеянность и печаль, которые я испытываю не только потому, что скучаю по семье или друзьям, но и потому, что не могу спокойно находиться в толпе, — универсальны и заслуживают признания.

Работайте над чем-то большим

По словам Коула, один из лучших способов борьбы с одиночеством — это стремление к более масштабной цели, в идеале той, что требует совместной работы и сотрудничества. Когда внимание сосредоточено на общем видении, это разрушает самокритичные, деструктивные петли одинокого мозга, позволяя нам ослабить бдительность и реинтегрироваться в социальную сеть.

Технологии помогают делать это удаленно. Для многих из нас работа — единственная отдушина. С помощью цифровых инструментов можно устроить мозговой штурм с коллегами и совместно двигаться к общим целям. Или начать амбициозный сторонний проект, который принесет большую пользу. Регулярные обсуждения долгосрочного проекта — это один из способов почувствовать связь с другими людьми вне повседневной жизни.

Для многих мотивирующей большой целью служит искусство, пусть и связанное с одиночеством. Как рассказывает Лэнг в «Одиноком городе», она не была счастлива одна в Нью-Йорке, но опыт, хотя и неприятный, а иногда и болезненный, был поучительным и богатым на вдохновляющие связи и идеи, о которых она никогда раньше не задумывалась.

Обращайте внимание

В детстве Хоппер бродил пешком по своему маленькому родному городу Наяк, наблюдая за происходящим. (После смерти Хоппера в Музее Уитни остались тысячи набросков того времени — лодок, людей, рук, сигарет — бесконечная череда запечатленных деталей.)

Позже он стал путешествовать дальше. Случались у него и гламурные поездки за границу, такие как серия визитов в Париж в начале 1900-х годов. Но обычно все было прозаичнее. В Нью-Йорке Хоппер любил кататься на метро. «Он всегда был начеку — если мог рисовать в вагоне метро, он это делал», — говорит Паттон.

«Те из нас, кому посчастливилось изолироваться дома, сохранили редкое достояние: время».

В последние несколько недель Паттон обнаружила, что все больше погружается в окружающую среду, как художник, с работами которого она проводит свою рабочую неделю. Если раньше ей приходилось куда-то все время спешить — отвезти ребенка в школу и заставить себя работать — то теперь все стало намного спокойнее. В Долине Гудзона весна, и она впервые за долгое время увидела цветение магнолии и вишни. «Я никогда не обращала внимания на погоду так сильно, как сейчас, — говорит она. — Я не так часто хожу в продуктовый магазин, мне некуда торопиться. Куда бы я ни пошла, чтобы подышать свежим воздухом, не так важно, зачем я туда иду». Отсутствие цели оставляет пространство для наблюдений: свет, температура, архитектура, например, дом Тюдоров в соседнем квартале, который она никогда раньше не замечала.

Подруга-писательница испытала то же самое. Когда ее мир сузился до квартиры и ближайших окрестностей, она начала замечать архитектурные детали, которые раньше обходила в спешке стороной. Приходя домой, она изучает разные истории, например, историю ухоженного особняка, который когда-то принадлежал богатому производителю пианино. Иногда попадание в рамки не так уж и плохо для новых направлений исследования. Ее жизнь стала более сдержанной, но вопросы и озарения не угасают.

Перед Днем памяти Израиля в 2021 году музыкальный ансамбль Министерства обороны обратился к компании, которая специализируется на технологии «дипфейк», с просьбой оживить фотографии с израильско-арабской войны 1948 года.

Они выпустили видео, в котором молодые певцы, одетые в военную форму и с оружием того времени, спели «Hareut» — культовую песню, посвященную солдатам, погибшим в бою. Во время исполнения музыканты разглядывали выцветшие черно-белые фотографии. Молодые солдаты на старых фото моргали и улыбались им в ответ благодаря искусственному интеллекту.

Невероятный результат! Прошлое оживает в стиле вселенной Гарри Поттера.

В последние несколько лет я и мои коллеги из Центра прикладной этики Массачусетского университета изучали, как повседневное взаимодействие с ИИ влияет на отношение людей к себе и к политике. Мы обнаружили, что ИИ ослабляет нашу способность к повседневным рассуждениям, и это подрывает роль интуиции в жизни и заставляет усомниться в собственных знаниях о правах человека.

Сегодня, благодаря искусственному интеллекту, реанимировать прошлое проще, чем когда бы то ни было. Изменит ли это наше понимание истории и, как следствие, самих себя?

Низкий финансовый риск, высокая моральная стоимость

Желание оживить прошлое в яркой форме не ново. Реконструкция Гражданской войны или Войны за независимость — обычное дело. В 2018 году Питер Джексон кропотливо отреставрировал и раскрасил кадры Первой мировой войны для фильма «Они не должны стареть», который позволил зрителям XXI века ощутить те события как никогда ранее.

Живые реконструкции и тщательно обработанные исторические кадры — дело дорогое и трудоемкое. Технология дипфейк упрощает эти усилия, предлагая дешевый и широко доступный инструмент для анимации старых фотографий или создания убедительных фальшивых видеороликов с нуля.

Но, как и в случае со всеми новыми технологиями, наряду с захватывающими возможностями возникают серьезные моральные вопросы. И вопросы эти становятся еще сложнее, когда новые инструменты используются для улучшения понимания прошлого и воскрешения исторических эпизодов.

Писатель и государственный деятель XVIII века Эдмунд Берк утверждал, что общество — это «партнерство не между живыми, но между живыми, мертвыми и теми, кому предстоит родиться». По его мнению, политическая идентичность — это не просто продукт собственного мышления, не то, каким решил быть человек. Скорее, быть частью общества значит быть частью договора между поколениями — совместного предприятия, объединяющего живых, мертвых и тех, кто будет жить в будущем.

Если Берк прав в понимании политической принадлежности, то технология дипфейк дает мощный способ связать людей с прошлым, чтобы заключить этот договор между поколениями. Оживляя «мертвое» прошлое, дипфейк делает его более ярким и живым. Если эти образы пробуждают сочувствие и беспокойство о предках, прошлое становится гораздо более важным.

Но эта возможность сопряжена с риском. Самая очевидная опасность — создание фальшивых исторических эпизодов. Выдуманные, мифологизированные и лживые события могут спровоцировать войны: легендарное поражение XIV века в битве за Косово до сих пор разжигает антимусульманские настроения среди сербов, хотя никто не знает, действительно ли сербская коалиция проиграла ту битву османам.

Аналогичным образом, вторая атака на американские военные корабли в Тонкинском заливе 4 августа 1964 года была использована для эскалации американского вмешательства во Вьетнам. Позже выяснилось, что нападения не было.

Атрофия воображения

Раньше устраивать фейковые мероприятия было сложно и дорого. Теперь уже нет.

Представьте, например, что специально обработанные дипфейк-кадры событий 6 января в США поспособствуют разжиганию политической напряженности, или фальшивое видео со встречи Центров по контролю и профилактике заболеваний, где якобы осуждается вакцинация против Covid-19, повлияет на усилия системы здравоохранения.

В результате, конечно же, дипфейки могут постепенно дестабилизировать саму идею исторического «события». Возможно, со временем, по мере развития и распространения технологии, люди станут автоматически задаваться вопросом, реально ли вообще то, что они видят.

Приведет ли это к усилению политической нестабильности или, как ни парадоксально, к большей стабильности — потому что люди станут задумываться, а не спровоцированы ли их поступки сфабрикованными данными — вопрос открытый.

Но помимо массовых фальсификаций истории меня беспокоят более тонкие последствия.

Да, дипфейки позволяют нам увидеть прошлое более живым и, как следствие, усиливают чувство приверженности истории. Но если технология будет давать готовые, ограниченные образы прошлого, которые станут стандартными ассоциациями для исторических событий, не приведет ли это к атрофии воображения? Ведь оно само по себе может воспроизвести ужасы Второй мировой войны, землетрясения в Сан-Франциско 1906 года или Парижской мирной конференции 1919 года в бесконечных вариациях.

Будут ли люди и дальше использовать свое воображение таким образом? Или дипфейки с их реалистичными, движущимися изображениями станут практической заменой истории? Меня беспокоит, что из-за анимированных версий прошлого люди начнут считать, будто точно знают, что произошло — будто полностью погрузились в прошлое — и не захотят узнавать больше об историческом событии.

Люди полагают, что технологии облегчают жизнь. Но они не осознают, что технологические инструменты всегда изменяют своих создателей — приводят к ухудшению имеющихся навыков, даже если открывают невообразимые и захватывающие возможности.

С появлением смартфонов фотографии можно с легкостью публиковать в интернете. Но теперь некоторые люди не могут в полной мере насладиться захватывающими пейзажами, поскольку зациклены на запечатлении «инстаграмного» момента. Сегодня даже заблудиться не получится из-за повсеместного распространения GPS. Вот и дипфейки, созданные искусственным интеллектом, — это не просто инструменты, которые автоматически улучшат наше понимание прошлого.

Тем не менее, эта технология скоро произведет революцию в отношении общества к истории, как в хорошем смысле, так и в плохом.

Люди всегда лучше справлялись с изобретениями, чем с размышлениями о том, как они повлияют на человечество — «всегда искуснее с предметами, чем с жизнью», как выразился поэт Уистен Хью Оден. Эта неспособность представить себе изнанку технических достижений — не приговор. Еще можно сделать паузу и подумать о том, как лучше всего переживать прошлое.

В последнее время мы много размышляем, разговариваем и пишем в Twitter о рисках, на которые идем, занимаясь, казалось бы, обыденными делами. Трудно представить себе жизнь без риска, ведь это аналитический инструмент, который мы используем для расчета целесообразности начинаний, которые могут привести к прибыли или убытку. Тем не менее, когда в XII веке слово «риск» вошло в западноевропейские языки (примерно в то же время, что и другие слова, описывающие балансирование на весах фортуны: азарт и случай), ему потребовалось некоторое время, чтобы прижиться.

Никколо Макиавелли (1469-1527) и Франческо Гвиччардини (1483-1540) — два великих итальянских писателя XV и XVI веков, которые повествовали о случайности и силе, когда все вокруг рушилось, — не использовали итальянское слово rischio в своих самых известных произведениях. Даже несмотря на то, что итальянцы были первыми, кто стал применять этот термин и спекулятивные модели поведения, которые он означает.

Первое известное использование латинского слова resicum — дальнего предка английского risk — относится к нотариальному договору, зарегистрированному в Генуе 26 апреля 1156 года. В нем капитан корабля заключает договор с инвестором на поездку в Валенсию с вложенной суммой. По контракту инвестору назначается «resicum».  Капитан получает 25% прибыли в конце пути, а инвестор или инвесторы — «resicum», то есть оставшиеся 75%. Этот договор также напоминает нам, что команда средневекового итальянского корабля была эгалитарным обществом. В нем указано, что перед возвращением в Геную из Валенсии корабль отправится для торговли в Александрию, но только при условии согласия большинства людей на борту.

В этих ранних контрактах resicum был своего рода практической магией. Каноническое право в средневековой Европе запрещало выплату процентов по ссудам (в отличие от исламского права в восточном и южном Средиземноморье). В качестве бонуса, выплачиваемого инвестору в случае успешного завершения поездки, resicum стал обходным путем для инвесторов и капитана, ищущего капитал. Также он предоставил возможность тем, кто не мог отправиться в путешествие, получить доход от инвестиций. Небольшую, но значительную часть инвесторов этих морских контрактов составляли моряки на пенсии или женщины. По договору они брали на себя часть риска тех, кто отправлялся в эти транс-средиземноморские плавания.

Судоходство по Средиземному морю было чрезвычайно прибыльным, но рискованным. Внезапный шторм мог уничтожить корабль, команду и груз. Процветало пиратство. Капитан не имел возможности узнать условия в порту назначения, отправляясь в путь. Он мог отправиться в Валенсию с намерением купить прекрасный шелк, и обнаружить, что смена режима или чума разрушили экономику и разорили прядильщиков и продавцов шелка. До появления resicum, капитан и команда брали на себя риски в одиночку: только они несли бремя (и получали прибыль). Но resicum распределил потенциальные доходы и убытки между большим количеством людей. Он учитывал непредвиденные обстоятельства и тем самым делал риск рациональным.

Откуда же взялось это чудо-слово?

Историки считают, что слово resicum произошло от арабского слова al-rizq. Арабское rizq относится к Корану. В этом стихе, например, используются существительное и глагол, происходящие от одного и того же лексического корня, и говорится о пропитании, которое Бог дает всему сущему: «И сколько тварей не имеет своего пропитания [rizq]! Бог обеспечивает их и вас: Он Всеслышащий, Всезнающий». В средние века словом rizq называли суточные выплаты солдатам. На диалекте аль-Андалус (арабская Испания) оно означало случай или удачу. Rizq, похоже, переплывал из порта в порт по всему Средиземному морю, пока не попал на рабочий стол писца в Генуе, который описывал стратегию разделения риска средиземноморских торговых путешествий.

И с того момента resicum стал куда популярнее. То, что подошло для дальнего судоходства, одинаково хорошо работало и для широкого спектра контрактов — от страхования ущерба на основе взносов до полисов, выписанных на жизни порабощенных людей, особенно беременных женщин. Предприимчивые люди могли даже заключить договор resicum на продолжительность жизни известных людей. К концу XIV века виды договоров, подписанных в Генуе и Венеции, варьировались от формы страхования до того, что мы бы назвали азартными играми.

Когда новое слово вошло в обиход, оно стало изредка появляться у итальянских писателей. На протяжении XIV века итальянское rischio мелькает в поэзии, историях и моральных трактатах, а также в ранних кодексах законов, чаще всего как синоним опасности. Значение выплаты, используемой для стимулирования инвестиций в рискованные предприятия, было утрачено. Слово стали использовать для указания того, что в данной ситуации возможен убыток — без уточнения степени вероятности этого события.

В XV и XVI веках в Италии было множество возможностей для размышлений об опасности и риске. Первая половина XV века была ознаменована наемниками, приглашенными сражаться от имени итальянских группировок от Милана до Рима, и раздорами между анжуйскими и арагонскими претендентами на Неаполитанское королевство на юге. Завоевание Константинополя османами в 1453 году стало моралите взлета и падения в другом масштабе, поскольку мусульмане оттеснили византийских христиан и заявили права на древнюю имперскую столицу, которую сами итальянцы завоевали в 1204 году во время Четвертого крестового похода. На протяжении XVI века полуостров штурмовали французская и испанская армии.

Никто из писателей не связан с потрясениями этих веков более тесно, чем Макиавелли и Гвиччардини — назначенцы в политике, описывавшие политические механизмы. «Государь» Макиавелли стал одним из самых известных трактатов о государственном искусстве эпохи Возрождения, который переиздается до сих пор. Гвиччардини изложил свои мысли в книге «Заметки о делах политических и гражданских», которая была опубликована только после его смерти. Оба размышляют о случае или судьбе, и оба пишут об удаче. Макиавелли создал знаменитый образ фортуны:

«…фортуна — женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и пинать — таким она поддается скорее, чем тем, кто холодно берется за дело. Поэтому она, как женщина, — подруга молодых, ибо они не так осмотрительны, более отважны и с большей дерзостью ее укрощают». (перевод Галины Муравьевой)

Поскольку Гвиччардини писал только для себя, а сам он не был господином, его размышления были более неосторожными:

«Тот, кто хорошо разбирается в этом вопросе, не может отрицать, что фортуна имеет огромную власть в делах человеческих, ибо мы видим, что ежечасно случайности дают толчок большим переменам и не во власти людей предупредить их или избежать; как ни много зависит от человеческих усилий и хлопот, их одних недостаточно, необходимо еще благоприятствование фортуны». (перевод Галины Муравьевой)

Оба автора описали бурные изменения своей эпохи. Они писали о римской богине Фортуне, о судьбе и опасности. Тем не менее, ни Гвиччардини в «Заметках», ни Макиавелли в «Государе» не использовали слово «риск» и появившуюся тогда количественную аналитику для тщательного изучения извилистого пути судьбы. Почему так? Возможно, потому, что они думали на латыни. Фортуна, судьба, опасность: в итальянском языке эти слова произошли от латинского. Их использовали философы и богословы. Однако риск — слово, восходящее к Корану — еще не нашел себе места в мире Макиавелли и Гвиччардини.

Риск по-прежнему ассоциировался с приблизительными расчетами диванных предпринимателей и моряков и жесткими сделками, зафиксированными на грубой латыни нотариусов. Рисками управляли участники нижнего сегмента социального спектра. Те, кто вкладывал деньги в дальнее судоходство или проводил политику resicum в отношении жизней богатых и знаменитых, не были господами и губернаторами, чьей благосклонности жаждали Макиавелли и Гвиччардини.

К концу XVI века слово и описываемые им практики достигли Франции, Испании, Англии, Нидерландов и Германии. Resicum вошел в обиход, причем в каждом языке слово имело несколько вариантов написания и произношения. Практика оценки и управления рисками будет совершенствоваться в течение последующих столетий, пока (по выражению Ульриха Бека) не появятся «общества риска»: современные режимы управления рисками, которые используют вероятность и статистику для расчета вероятного исхода событий.

Мы думаем, что оценка риска — это дело экспертов с их актуарными таблицами и калькуляторами, дело тех, кого мы нанимаем, чтоб они сказали, что произойдет и во что это нам обойдется. Но нам не нужны эксперты, чтобы торговаться с судьбой. Риск — это история, которую мы рассказываем себе о будущем. Когда я в 2021 году оцениваю риски светского мероприятия, мне хочется вспомнить тех мужчин и женщин, которые рассчитывали свои риски на причале в Генуе в 1156 году, глядя одним глазом на горсть монет, а другим — на горизонт.