Нетерпимость к инакомыслию: особенность конфликтов в демократическом обществе

Беглый поиск в интернете предлагает около 100 млн веб-страниц, посвященных «внутрипартийным разборкам левых». Это подталкивает людей, раздираемых противоречивыми взглядами, к мысли о том, что солидарность и коллективная работа невозможны. Вместо того чтобы направить оружие на врагов, мы целимся в друзей. Предполагаемые результаты такой борьбы — отмена культуры, нелиберализм, трайбализм, гиперпартийность. Другими словами: мы становимся нетерпимыми […]
Сообщение Нетерпимость к инакомыслию: особенность конфликтов в демократическом обществе появились сначала на Идеономика – Умные о главном. …

Беглый поиск в интернете предлагает около 100 млн веб-страниц, посвященных «внутрипартийным разборкам левых». Это подталкивает людей, раздираемых противоречивыми взглядами, к мысли о том, что солидарность и коллективная работа невозможны. Вместо того чтобы направить оружие на врагов, мы целимся в друзей. Предполагаемые результаты такой борьбы — отмена культуры, нелиберализм, трайбализм, гиперпартийность. Другими словами: мы становимся нетерпимыми и стремимся исключить любого, кто выдвигает иные идеи.

По мнению политического философа Роберта Талисса, исключение различий возникает из-за слишком большой демократии. Он утверждает, что политическая поляризация — это «замкнутый круг», и когда политика захватывает нашу жизнь, мы оказываемся в «ловушке», из которой чрезвычайно сложно выбраться. Это приводит к поляризованным убеждениям. По словам Талисса, «мы очаровываемся глубоко антидемократическим мнением, что демократия возможна только среди людей, похожих на нас».

Известно, что демократические решения имеют катастрофические последствия для меньшинств и приводят к жесткой политике, направленной на их ликвидацию. По сути утверждается, что основной недостаток дисфункциональной политики — это демократическое стремление к чрезмерному разжиганию конфликтов в сочетании с тенденцией к предвзятости внутри группы или к предпочтению людей, похожих на нас. Демократия внедряется там, где ей не следует быть и, как следствие, вызывает то, что она призвана решать: слишком много разногласий.

Талисс не единственный, кто считает конфликт проблемой для политики. Большинство форм политической организации находят способы управления и смягчения конфликтов между членами государства. Здесь стоит признаться, что разногласия — это более или менее постоянная черта человеческой социальной жизни. Это означает, что демократии следует найти способ справляться с конфликтными тенденциями. Итак, какие же типы конфликтов требуются демократии и как они угрожают демократической практике?

Чтобы вписать конфликт в теорию демократии, сначала следует перестать воспринимать его как что-то единое. Идея конфликта порождает призрак насилия, ругани и общих оскорблений. Безусловно, это все часть конфликта. Но это ничего не говорит нам о характере конфликта — в чем его необходимость и почему мы это делаем?

Согласно книге Льюиса Козера 1967 года «Продолжения в изучении социальных конфликтов», конфликты бывают двух видов: реалистичные и нереалистичные.  Реалистичные конфликты возникаю, когда на карту поставлено что-то реальное. Если в конфликте присутствует существенный элемент, например, разногласия, из-за которых два человека или группа людей не в состоянии добиться своего. Когда профсоюз и руководство конфликтуют из-за содержания контракта, на карту поставлено нечто очень реальное. С одной стороны, это условия труда, жизни и перспективы работника. С другой, прибыль акционеров, цены на товары и услуги, зарплата менеджеров и руководителей. Реалистичные конфликты не ограничиваются заработной платой, они возникают из-за любой ситуации, в которой не учитываются чьи-то нужды. Реальный конфликт возникает, когда один требует то, что другой отказывается дать: зарплата, право голоса, медицинское обслуживание, уважение или признание.

Напротив, нереалистичный конфликт имеет психосоциальную функцию. Это ссора ради удовольствия досадить или, например, уничтожить врага. Многие популярные виды троллинга — это варианты нереалистичного конфликта. Здесь нет конкретного спорного содержания. Оно просто отражает желание психологического удовлетворения. Когда люди нападают на окружающих, обзывают друг друга или участвуют в том, что некоторые политические комментаторы современности называют «трайбализмом», — это тот тип конфликта, который они высмеивают. Предполагается, что он существует исключительно ради удовлетворения потребности делить группы на свои и чужие и ставит тех, кто его использует, в иерархическое положение по отношению к тем, на кого он направлен. При этом никаких требований не выдвигается, и не поставлены под угрозу цели ни одной из групп.

Если тщательно подумать о том, как конфликт действует в обществе, то мы увидим, что не всегда следует его избегать, даже если есть возможность. Резонно счесть, что нереалистичный конфликт лежит в основе многих неприятностей социальной жизни. Можно даже подумать, что такие конфликты, движимые формами идентичных предрассудков, следует полностью устранять. В целом, было бы хорошо отказаться от расистских оскорблений в обществе, от унижающего достоинство обращения с женщинами и желания членов общества доминировать над другими в силу произвольных моральных характеристик, таких как религиозные убеждения. Но часто стремление устранить конфликт, связанный с историческими системами господства, влияет на другой вид доминации, исключая некоторых участников, проблемы или средства конфликта из демократической жизни.

Роль конфликта в демократической общественной жизни не нова, хотя сейчас она, кажется, усилилась. Мыслители эпохи просвещения утверждали, что человеческие существа обладают «антисоциальной общительностью» — социальной склонностью к конфликтам. Как писал Иммануил Кант в 1784 году в «Идее всеобщей истории во всемирно-гражданском плане», такая тенденция считается частью естественного стремления к совершенству. В конфликте мы истощаем друг друга, делая более совершенными в процессе. Погрузившись в свои гаджеты и отстранившись от мира, мы не развиваемся полноценно, потому что не сталкиваемся друг с другом в конфликтах. Вступать в конфликт — значит участвовать в общении. Например, если мы не хотим вступать в социальные связи с окружающими, то просто отказываемся участвовать в конфликте с ними. Возможно, мы считаем, что они ошибаются или заблуждаются, но если мы не видим себя участниками какого-то коллективного проекта, то оставим их в покое. Устранение разногласий — это способ показать, что мы в определенной степени что-то значим друг для друга.

Однако справиться с разногласиями, возникающими в результате конфликта, можно по-разному. Исторически это было изгнание, исключение или уничтожение людей, которые либо придерживаются политически маргинализированных взглядов, либо относятся к маргинализированным классам. Думая о конфликте, мы затрагиваем не только его важность, но и опасность, считает Карл Шмитт. Нераскаявшийся нацистский юрист, Шмитт разработал политическую теорию, основанную на структуре отношений «друг-враг». Как он написал в 1932 году, такой тип отношений считается основополагающим для политики, которая сама по себе подразумевает переживание конфликта. По этой причине быть политиком значит быть в конфликте. Агонизм, представление о том, что конфликт иногда полезен для политики, взято из сочинений Шмитта.

Однако, агонистический взгляд также опирается на представление о том, что мы живем в непреодолимо плюралистическом мире — мы просто не соглашаемся друг с другом по поводу важных моментов. Тем не менее, создается впечатление, что следует разжигать все больше конфликтов. Если конфликт и неизбежен, и полезен, то еще больший конфликт будет еще более полезным. Часто именно такой взгляд на конфликт изображается как несовместимый с демократической политикой и образом жизни, например, как описано у Талисса выше. Чего бы ни требовала демократия, в основном, по крайней мере, в малой степени, она предполагает достижение согласия. Демократия заключается в самоорганизации, когда мы в корне расходимся во мнениях о ценностях, тактике, политике и о том, какая жизнь лучше. Это говорит о том, что хоть конфликт и считается стимулом демократических процессов, но эти процессы также направлены на его прекращение. Но наряду с этими договоренностями следует быть готовыми к противоречиям, учитывать разногласия и допускать конфликты.

Существует два традиционных способа устранения конфликта — либеральный и авторитарный. Зачастую либеральный ответ — это форма исключения. Если вы не согласны, то ваша позиция не может быть рациональной. Это позволяет либералам отвергать многие формы конфликтов как нереалистичные. Отчасти такое исключение основывается на допущении, какие типы конфликтов возможно спровоцировать и как следует использовать жалобы.

Авторитарные средства устранения конфликтов — это то, что мы в целом считаем классическими формами государственных репрессий: запрет книг, свободы совести, свободы прессы, свободы мысли и убеждений. Но авторитарные средства устранения конфликтов не ограничиваются попытками контролировать поведение людей (что в какой-то степени делают все правительства с помощью законов). Авторитарные средства устранения конфликта используют не только формы подавления, но и истребление, изгнание и уничтожение тех, кого считают источником конфликта.

Как в либерализме, так и в авторитаризме конфликт уменьшается, чтобы упорядочить процесс легитимации, — освобождая место для соглашения, которое служит оправданием использования государственной власти. Представьте ситуацию, в которой все, кто не согласен с политическим порядком, попадают в тюрьму, депортируются или уничтожаются. То, что осталось, было бы порядком, способным к демократической легитимации, в понимании большинства людей — это специфически антидемократическая угроза, которую идентифицирует Талисс. Но процесс достижения такого порядка выдал бы весь ужас и несправедливость преднамеренного исключения, изгнания и уничтожения инакомыслия. Дело не в том, что демократия требует создания конфликта. Дело в том, что демократия требует реального решения уже существующего конфликта в нашем мире. Мы не можем сделать вид, что согласны или были бы согласны, если вели себя рационально (а не склочно).

Какие бы средства мы ни использовали для предотвращения, минимизации или устранения конфликтов, нельзя ставить телегу впереди лошади, определяя, какие конфликты, возникающие по чьей вине, считаются допустимыми для демократического общества. Какие конфликты необходимы, а какие сами по себе излишни, требует демократического рассмотрения. Также понятно, что членов государства не следует исключать за неудобные убеждения или идентичность. Вопрос о том, кого исключать и какие взгляды подлежат обсуждению, — фундаментальный для демократического порядка. Это говорит о существовании конфликтов первого порядка по поводу фактического содержания процесса принятия политических решений, а также второго — касающиеся процесса, содержания или субъектов конфликта первого порядка. Если мы не будем осторожны, это легко станет бесконечно регрессивным.

Возбуждение конфликта внутри организации считается попыткой сделать ее более демократичной в той степени, в какой она прекращает несправедливые исключения. В отсутствие конфликта организация не смогла бы реализовать свои ценности и достичь целей, поскольку у нее нет четкого представления о природе рассматриваемой проблемы. Конфликт может быть связан с прекращением несправедливых исключений или существенного разногласия по поводу целей или тактики, которые ставит перед собой группа. В любом случае, конфликт заключается не просто в психологических отношениях притяжения и отталкивания (что часто отвергается), а скорее в чем-то конкретном, с реальными ставками для вовлеченных. Если они проигрывают борьбу, то теряют что-то существенное, а не просто психологическое ощущение успеха.

Именно такой реалистичный тип конфликта лежит в основе демократии, понимаемой не только как структура политических институтов, но и как социальный и политический процесс. Когда люди объединяются в группы для достижения цели, демократия функционирует там, где они оспаривают собственное исключение, формирующие ценности или основные цели организации, а также средства, с помощью которых группа намеревается достичь этих целей. Содержательный конфликт необходим из-за неизбежного плюрализма человеческих существ, а также из-за истории структуры и влияния систем власти, предназначенных для структурного доминирования. Вероятно, группы начнут воспроизводить системы господства, существующие в более широком мире. Таким образом, конфликт становится частью процесса построения будущего мира, который будет менее исключающим и менее доминирующим.

Люди считают, что конфликт разрывает группу на части именно потому, что они сталкивают его реалистичные и нереалистичные формы. Трудно отделить обзывательства от более существенных требований. Часто это происходит потому, что требования по существу сопровождаются видимостью обзывательства. И тогда оно становится причиной для отказа в удовлетворении требования. Например, белые американцы склонны рассматривать слово «расист» не просто как точное определение какой-либо особенности мира, а как закодированное оскорбление для белых людей. В таком случае попытки добиться расовой справедливости воспринимаются как нереалистичный конфликт, где люди просто хотят получить удовольствие от того, что обозвали кого-то расистом, а не положить конец конкретной итерации расистского подчинения.

Реалистичный конфликт функционирует в демократической жизни таким образом, что устраняет исключения, оттачивает и развивает позиции группы, а также приводит к изменениям в индивидах, которые делают их пригодными для жизни друг с другом. Таким образом, исключение конфликта из демократической жизни не только чревато возникновением авторитарных тенденций к исключению, изгнанию или уничтожению, но и неспособностью признать субъективные изменения, которые считаются моментами участия в демократической жизни. По сути, атомизированные версии демократической жизни не видят, каким образом участие в коллективном проекте демократии влияет на изменения внутри нас через процесс конфликта. Человек не меняется просто благодаря опыту общения с другими людьми (которые представляют новые проблемы и новую информацию). Эта особенность конфликта  — и есть функция интеграции, необходимая для демократической легитимации.

Одна из положительных черт конфликта заключается в том, что он меняет и формирует нас. Участие в конфликте из-за того, что имеет ценность для совместной жизни, дает возможность инвестировать друг в друга и в проект совместной жизни, а не просто жить рядом друг с другом. В конфликте нет ничего демократического, но как в либеральной, так и в авторитарной мысли и движениях существует явная антидемократическая тенденция к устранению конфликта.

Сообщение Нетерпимость к инакомыслию: особенность конфликтов в демократическом обществе появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Красота не спасет: может ли мода быть гуманной?

Ежегодно в мире производится 80 млрд предметов одежды. Индустрия быстрой моды наносит огромный ущерб окружающей среде, злоупотребляет трудовыми, природными и интеллектуальными ресурсами. Журналист Дана Томас считает, что мир нуждается в гуманистической концепции моды. В книге «Fashionopolis. Цена быстрой моды и будущее одежды» она доказывает, что это не фантастика, а вполне реальная альтернатива. Хлестал косой дождь. […]
Сообщение Красота не спасет: может ли мода быть гуманной? появились сначала на Идеономика – Умные о главном. …

Ежегодно в мире производится 80 млрд предметов одежды. Индустрия быстрой моды наносит огромный ущерб окружающей среде, злоупотребляет трудовыми, природными и интеллектуальными ресурсами. Журналист Дана Томас считает, что мир нуждается в гуманистической концепции моды. В книге «Fashionopolis. Цена быстрой моды и будущее одежды» она доказывает, что это не фантастика, а вполне реальная альтернатива.

Хлестал косой дождь. Из черных седанов на площади Оперы выходили укрытые плащами фигуры и, прячась под приготовленными для них зонтами, семенили в своей невообразимой обуви по видавшим виды ступеням барочного театра Опера Гарнье. Редакторы, ретейлеры, лидеры мнений. Те, кто сезон за сезоном, год за годом решает, что входит в моду, а что выходит.

Тем хмурым мартовским утром в Париже предметом их интереса был показ женской коллекции сезона осень-зима 2017−2018 гг. британского дизайнера Стеллы Маккартни. По широкой мраморной лестнице они спускались на нижний уровень здания Оперы, болтая и раздавая воздушные поцелуи, и устраивались на белых скамьях, окружающих маленькую ротонду. В 9:45 свет стал приглушенным, и через миг толпа затихла.

«Don’t you fuck with my energy!» — взорвались динамики голосом рэпперши Princess Nokia. Вспыхнули слепящие прожекторы.Засверкали вспышки «никонов». Модели Маккартни шествовали в мини-тренчах в «гусиную лапку», шерстяных трикотажных комбинезонах карамельного цвета, угольно-черных фланелевых брючных костюмах с белоснежными хлопчатобумажными рубашками, кожаных байкерских смокингах и в колышущихся вискозных коконах с изображением скачущих мустангов и голубых небес в облаках. На ногах — замшевые лодочки и балетки, в руках — мягкие кожаные сумки.

Чего иронично-взыскательная аудитория, наблюдавшая за дефиле, никак не могла знать, так это детали поставок: шерсть прибыла с действующей на принципах устойчивости овцеводческой фермы в Новой Зеландии, вискоза была изготовлена из целлюлозы из шведской древесины, сертифицированной Лесным попечительским советом, хлопок представлял собой старый негибридный сорт, выращенный на органических удобрениях в Египте, а кожа и замша были на самом деле полиэстером и полиуретаном. Множество компаний одежды демонстрируют свои новые коллекции во время Парижской недели моды, но только Маккартни позиционирует себя как «сознательный дизайнер». Ее бесспорная приверженность своим принципам на высшем уровне моды со временем оказала колоссальное влияние на модную индустрию.

Будучи всю жизнь вегетарианкой и активно поддерживая организацию «Люди за этичное обращение с животными» (People for the Ethical Treatment of Animals, PETA), Маккартни всегда использовала и производила одежду и аксессуары animal-free, что означает «никакой кожи, никакого меха». Ее цепочки поставок прозрачны, и их легко проследить. Ее магазины построены из переработанных материалов, многие снабжаются экологичной энергией. Маккартни уверена: в бизнесе, который всегда находится в поиске нового, быть ответственным — «самое современное, что вы можете сделать».

Ситуация была совершенно иной в середине 1990-х гг., когда она начала заниматься дизайном. Принадлежность к зеленому движению долго ассоциировалась с набором в духе «коричневая одежда и хрустящие мюсли» — с людьми того типа, которые обычно избегают культовых сумок и смелых образов. «Меня высмеивали, — говорила Маккартни спустя неделю после шоу в здании Оперы […]. — Это была ярость; это была конфронтация».

Однако по мере того, как устойчивое развитие и права работников превращались в мейнстрим, рос запрос общества на сознательное отношение к дизайну и изготовлению модных изделий. Социальную и экологическую ответственность покупатели из числа миллениалов и поколения Z включали в список пяти главных факторов, которые они учитывали перед приобретением продукта. Согласно международному исследованию Nielsen (Nielsen global survey), в 2015 г. 66% респондентов сказали, что готовы платить больше за «продукты и услуги компаний, приверженных позитивным социальным изменениям и уменьшению воздействия на окружающую среду».

«Миллениалы хотят, чтобы их бренды вели себя ответственно, — говорит Элиза Немцова, директор потребительских секторов организации «Бизнес за социальную ответственность» (Business for Social Responsibility, BSR), крупнейшей в мире некоммерческой профессиональной сети, специализирующейся на вопросах устойчивого развития. — Они ждут от своих брендов большего в экологическом и социальном отношениях».

Маккартни — идеальный предводитель. Она дочь бывшего битла Пола Маккартни, одного из самых знаменитых хиппи, и преданность идее искоренения социальных и экологических зол у нее не просто искренняя, она у нее в крови. Второй ребенок сэра Пола и его жены, фотографа Линды Истман, умершей в 1998 г. от рака груди, Стелла Маккартни вместе с двумя сестрами и братом росла на органической ферме в Сассексе. Их хозяйство славилось защитой прав животных и вегетарианством — мать писала кулинарные бестселлеры и создала линию готовых блюд, успешную и по сей день.

Маккартни, по ее собственным словам, росла сорванцом, носилась на пони по английским проселкам и играла в ручьях. Однако ее окружала и мода — отец был самым щеголеватым из битлов, а мать культивировала крутую эстетику жены рок-звезды, — и Стелла часами рисовала наряды. Подростком она сконструировала куртку из искусственной замши — первый предмет одежды, придуманный и созданный ею. Очевидно, это было предзнаменование. В пятнадцать, в 1987 г., она устроилась в парижскую студию французского дизайнера Кристиана Лакруа, готовившего дебютную коллекцию от кутюр для нового бренда своего имени. Позднее она поработала у лондонского дизайнера Бетти Джексон и в британском Vogue.

В 1992 г. поступила в бакалавриат по специальности «фэшндизайн» в Центральный колледж искусств и дизайна Св. Мартина в Лондоне, альма-матер Джона Гальяно и Александра Маккуина. Сочтя программу слишком теоретической, пошла стажироваться к Эдварду Секстону, портному ее отца из компании индивидуального пошива Savile Row, — эта подготовка до сих пор видна в ее работе: крой костюмов Стеллы Маккартни — среди лучших в мире моды.

[…]К Маккартни обратились владельцы французского бренда элитной готовой одежды Chloé в Париже с предложением заменить Карла Лагерфельда, покидающего пост их дизайнера. На первой встрече с руководителями Chloé Маккартни выдвинула свои ключевые требования к дизайну: никакой кожи, никакого меха. Никогда. После некоторых колебаний в конце концов они сдались.

В апреле 1997 г., когда соглашение было подписано и обнародовано, двадцатипятилетняя Стелла Маккартни восторженно прокричала репортерам: «Вау! Я получила должность Карла Лагерфельда!» Очень многие в мире моды думали о том же, хотя и со скепсисом, брюзжа, что ей удалось это благодаря отцу, а не собственному таланту. Лагерфельд, отвечая журналистам, отрезал: «Думаю, им понадобилось великое имя. И они его получили — но в музыке, а не в моде».

Вскоре Маккартни одевала таких знаменитостей, как Гвинет Пэлтроу, Кейт Хадсон, Николь Кидман и Мадонна; последняя предстала в сексуальных костюмных брюках с низкой посадкой и блестящим ремнем от Chloé в своем видеоклипе “Ray of Light”. Бренд Chloé стал занимать больше торговых площадей в универмагах, и продажи взлетели.

Однако политика полного отказа от кожи и меха навлекла на себя огонь. Критики указывали, что искусственная замша, значительная часть которой делается из нефти, наносит больший урон планете, чем натуральная.

«Вранье! — заявила Маккартни. — Животноводческое производство — одна из главных причин глобального потепления, истощения земель, загрязнения воздуха и воды и утраты биоразнообразия», — парировала она; при этом больше 50 млн животных разводят и забивают ежегодно только для того, чтобы изготавливать сумки и обувь. Традиционно при выделке кожи используют тяжелые металлы, в частности хром, что приводит к появлению токсичных для человека отходов. «Дубильни являются главными загрязнителями в списке Superfund Агентства по охране окружающей среды — федеральной программы, призванной гарантировать очищение загрязненных промышленных площадок», — продолжала она. До сих пор около 90% всей кожи дубится с использованием хрома.

«Убивать животных — самое деструктивное, что можно делать в индустрии моды, — сказала она мне. — Дубильни, химикаты, вырубка лесов, использование земельных массивов, зерна и воды, жестокость — это путь в никуда. В тот миг, когда вы не убиваете животное, чтобы сделать туфли или сумку, вы оказываетесь на шаг впереди всех».

Маккартни ушла из Chloé в 2001 г. и основала собственную марку, базирующуюся в Лондоне. Конгломерат компаний элитной одежды Gucci Group (теперь известный под названием Kering) приобрел 50% акций, остальные 50% остались у нее. (В марте 2019 г. она завершила обратный выкуп половины Kering, и теперь бренд полностью принадлежит ей.)

Из-за этой стартовой сделки ее моментально обвинили в связях с врагом: Gucci в своей основе является компанией — производителем товаров из кожи. Сама же она воспринимала это как «проникновение изнутри». Маккартни не только твердо намеревалась придерживаться своей этики сознательной моды в собственном бренде, она хотела перетянуть на свою сторону другие бренды группы, такие как Yves Saint Laurent и Alexander McQueen.

Безусловно, ее принципиальный отказ от натуральной кожи заставил руководство Gucci Group поломать голову. В конце концов, кожаные товары с логотипом бренда, такие как сумки, кошельки и ключницы, — дойная корова люксовой индустрии: их легко купить, они мгновенно сообщают о статусе владельца и приносят в розничной продаже в двадцать — двадцать пять раз больше, чем составляют затраты на их производство. «Это было нечто вроде: “Как мы можем это сделать? О господи! Нужно прикинуть, во что нам обойдется потеря продаж кожаных изделий”, — вспоминала она во время нашего разговора в Ноттинг-Хилле. — Мне было сказано: “Невозможно создать здоровый бизнес на аксессуарах, не используя кожу”. Я доказала, что они ошибаются».

В 2006 г. компания Маккартни стала прибыльной — через пять лет после основания и на год раньше плана. «Существенная» часть выручки, по словам пресс-секретаря Маккартни, поступила от продажи аксессуаров; согласно оценке в одном опубликованном отчете, они составили до трети ее оборота.

Доказав, что отказ от натуральной кожи — жизнеспособная бизнес-модель, она решила узнать, какие еще вредные для окружающей среды материалы можно исключить из своей линейки. И нашла один такой материал: поливинилхлорид, или ПВХ.

ПВХ на сегодняшний день один из самых распространенных пластиков. Пищевая пленка, соломинки для напитков, кредитные карты, детские коляски, игрушки, искусственные рождественские елки, клейкая лента и водопроводные трубы — все это делается из него. В моде он используется для прозрачных каблуков, виниловых дождевиков, синтетической лакированной кожи и гибких трубок внутри ручек сумок. Однако это известный канцероген, и при его разложении выделяются ядовитые вещества, проникающие в почву и водоносный слой. В 2010 г. Маккартни полностью запретила использование ПВХ в своей компании.

Подробнее о книге «Fashionopolis. Цена быстрой моды и будущее одежды» читайте в базе «Идеономики».

Сообщение Красота не спасет: может ли мода быть гуманной? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Озарение по Эдисону: как использовать фазы сна для решения сложных задач

Томас Эдисон был известным противником сна. В интервью 1889 года, опубликованном в журнале Scientific American, вечно энергичный изобретатель электрической лампочки утверждал, что никогда не спал больше четырех часов в сутки. По его мнению, сон — это пустая трата времени. И все же похоже, что Эдисону в его творчестве помогала дремота. Считается, что изобретатель дремал, держа […]
Сообщение Озарение по Эдисону: как использовать фазы сна для решения сложных задач появились сначала на Идеономика – Умные о главном. …

Томас Эдисон был известным противником сна. В интервью 1889 года, опубликованном в журнале Scientific American, вечно энергичный изобретатель электрической лампочки утверждал, что никогда не спал больше четырех часов в сутки. По его мнению, сон — это пустая трата времени.

И все же похоже, что Эдисону в его творчестве помогала дремота. Считается, что изобретатель дремал, держа в каждой руке по шару, с расчетом на то, что, когда он заснет, шары упадут на пол и разбудят его. Таким образом он запоминал мысли, которые приходят в голову во время легкого сна и обычно улетучиваются после просыпания.

Сегодня исследователи сна считают, что в идее Эдисона было зерно истины. Журнал Science Advances опубликовал работу, в которой говорится, что люди переживают краткий период творчества и озарения в наполовину осознанном состоянии. Оно возникает, когда мы начинаем погружаться в сон — в фазе сна с медленным движением глаз, называемой N1. Полученные данные говорят, что если мы используем промежуток времени между сном и бодрствованием, известный как гипнагогическое состояние, нам легче вспомнить свои яркие идеи.

Вдохновленные Эдисоном, Дельфина Удиетт из Парижского института мозга и ее коллеги предложили 103 участникам математические задачи, в которых было скрыто правило, упрощающее решение. 16 человек, которые сразу справились с решением, исключили из исследования. Остальным дали 20-минутный перерыв и попросили полежать, держа в правой руке стакан. Если стакан падал, их просили рассказать, о чем они думали до того, как выпустили его.

Во время перерыва за участниками следили с помощью полисомнографии — технологии, отслеживающей активность мозга, глаз и мышц для оценки состояния бодрствования человека. Это помогло определить, кто из участников исследования бодрствует, а кто находится в N1 или в N2 — следующей, чуть более глубокой фазе сна.

После перерыва участникам снова предложили решить математические задачи. Те, кто дремал в состоянии N1, почти в три раза чаще замечали скрытое правило, в отличие от бодрствующих на протяжении всего эксперимента, и почти в шесть раз чаще тех, кто погрузился в состояние N2. Этот «момент озарения», как называют его авторы, наступает не сразу. Он приходит после множества последовательных попыток решить задачу, что соответствует предыдущим исследованиями инсайтов и сна.

Менее ясно, работает ли техника Эдисона с падающими предметами для предотвращения более глубокой стадии сна. Из 63 участников, уронивших стакан во время сна, 26 сделали это после того, как прошла фаза N1. Но результаты свидетельствуют о том, что у нас действительно есть творческое окно непосредственно перед засыпанием.

Удиетт говорит, что, как и Эдисона, на исследование ее вдохновил личный опыт. «У меня всегда было много гипнагогических переживаний, похожих на сновидения, которые долгое время приводили меня в восхищение, — говорит она. — Я была удивлена тем, что за последние два десятилетия почти никто не изучал этот период».

Исследование, опубликованное в 2018 году, показало, что короткий период «бодрствующего покоя», или спокойного отдыха, увеличивает шансы на открытие того математического правила, что использовала в эксперименте Удиетт. А психолог Пенни Льюис из Кардиффского университета в Уэльсе предполагает, что сон с быстрым движением глаз (REM) — фаза, в которой наши глаза бегают взад и вперед, и возникает большинство сновидений, — и медленный сон действуют совместно, чтобы стимулировать решение проблем.

Однако Удиетт не знает о существовании других исследований влияния начала сна на креативность. Но она указывает на множество исторических примеров этого феномена.

«Александр Македонский и Альберт Эйнштейн потенциально использовали технику Эдисона, по крайней мере, так гласит легенда, — говорит она. — Некоторые сны, вдохновляющие на великие открытия, скорее бывают гипнагогическими переживаниями, чем ночными снами. Один из известных примеров — химик Август Кекуле, работающий допоздна, обнаружил кольцевую структуру бензола после того, как увидел змею, кусающую свой собственный хвост в период «полусна». Художник-сюрреалист Сальвадор Дали также использовал вариацию метода Эдисона: он ложился спать, держа в руках ключ над металлической тарелкой, которая звенела и будила его, когда ключ падал. Это якобы вдохновляло его художественное мышление.

«Это исследование дает нам одновременное понимание сознания и творчества», — говорит Адам Хаар Хоровиц из медиа-лаборатории MIT. Он не сотрудничал с командой Удиетт, но разработал технологию для взаимодействия с гипнагогическими состояниями. «Важно, — добавляет он, — что исследование возможно провести дома самостоятельно. Возьмите металлический предмет, лягте и сосредоточьтесь на творческой проблеме. Посмотрим, какие вас посетят моменты озарения».

Но психолог Джонатан Скулер из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, также не принимавший участия в проекте, считает: исследование не доказывает, что любой человек может раскрыть свои творческие способности во время ранней фазы сна. Он отмечает, что «пребывание в «сладкой зоне» просто освежает участников исследования, облегчив им решение задачи в дальнейшем». Но при этом он признает, что в результатах исследования есть что-то очень убедительное. «Новые результаты позволяют предположить, что существует определенный момент, во время которого люди спят достаточно крепко, чтобы получить доступ к недосягаемым иными путями элементам, но не настолько, чтобы материал был потерян», — говорит он.

Несмотря на убеждение, что сон — это период «отключения» мозга, с точки зрения неврологии сон — невероятно активный процесс. Клетки мозга вспыхивают миллиардами, помогают восстанавливать и сохранять воспоминания и, похоже, создают ментальные творения.

В будущих исследованиях Удиетт надеется не только подтвердить свои выводы, но и определить, помогает ли фокусировка на гипнагогическом состоянии с использованием творческого потенциала промежуточного периода между сном и бодрствованием в решении реальных задач и проблем. К тому же, ее группа рассматривает возможность использования интерфейсов мозг-компьютер для точного определения паттернов мозговых волн, связанных с наступлением сна. Это позволит точно определить время, когда людей следует будить в моменты предполагаемого озарения.

«Мы могли бы научить людей достигать этого творческого состояния по желанию, — предполагает Удиетт. — Можно использовать одни звуки, когда люди достигают нужного состояния, и другие, когда они слишком глубоко погружаются в сон. Такой метод научит распознавать творческое состояние и поможет его достичь».

Сообщение Озарение по Эдисону: как использовать фазы сна для решения сложных задач появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Обнадеживающий пессимизм: есть ли смысл в оптимизме в трудные времена?

В XVII и XVIII веках группа западных философов столкнулась с извечной проблемой зла: вопросом о том, как добрый Бог мог допустить существование страданий в мире. Такие философы, как Пьер Бейль, Никола Мальбранш и Готфрид Вильгельм Лейбниц, а затем такие столпы, как Вольтер, Дэвид Юм и Иммануил Кант, яростно спорили не только относительно того, как можно […]
Сообщение Обнадеживающий пессимизм: есть ли смысл в оптимизме в трудные времена? появились сначала на Идеономика – Умные о главном. …

В XVII и XVIII веках группа западных философов столкнулась с извечной проблемой зла: вопросом о том, как добрый Бог мог допустить существование страданий в мире. Такие философы, как Пьер Бейль, Никола Мальбранш и Готфрид Вильгельм Лейбниц, а затем такие столпы, как Вольтер, Дэвид Юм и Иммануил Кант, яростно спорили не только относительно того, как можно решить эту проблему — если ее вообще можно решить, — но и относительно того, как говорить о таких мрачных вопросах.

Некоторые из этих аргументов «теодицеи» (попытка оправдать творение) могут показаться устаревшими на современный взгляд, но в эпоху, когда молодые люди ставят под сомнение нравственность появления на свет новых детей, они на удивление актуальны. В конце концов, дело не только в Боге: речь идет о творении и, более конкретно, о том, в какой степени творение может быть оправдано, учитывая беды или «зло», существующие в мире.

Вопрос о творении актуален для нас сегодня. Учитывая всю безмерную неопределенность климатического кризиса, стоит ли дарить жизнь новым детям, не зная, какое будущее их ожидает? И если это оправдано, то есть ли момент, когда это перестает быть таковым? Большинство людей, вероятно, согласятся с тем, что можно представить себе некий мир, в котором созидание было бы аморальным. В какой именно момент жизнь становится слишком плохой или слишком неопределенной, чтобы жить дальше?

В эпоху раннего Просвещения, конечно, не было таких забот о будущем планеты. Но существовало зло, и его было предостаточно. Преступления, несчастья, смерть, болезни, землетрясения и просто превратности жизни. «Учитывая такое зло, — спрашивали философы, — может ли существование быть оправданным?»

Именно от этих давних философских дебатов произошли термины «оптимизм» и «пессимизм», которые так часто используют, а возможно, которыми и злоупотребляют, в нашей современной культуре. «Оптимизм» — фраза, придуманная иезуитами для таких философов, как Лейбниц, с его представлением о том, что мы живем в «лучшем из всех возможных миров». «Пессимизм» последовал вскоре после этого для обозначения таких философов, как Вольтер, чей роман «Кандид» (1759) высмеивал лейбницианский оптимизм, противопоставляя его множеству зол в мире. «Если это лучший из всех возможных миров, — спрашивает герой Вольтера, — то на что же похожи остальные?» (ибо, несомненно, если бы Бог мог создать лучший мир, он бы так и сделал).

Но на самом деле Вольтер не был великим пессимистом: другие философы, такие как Бейль и Юм, пошли гораздо дальше в своем изобличении дурного. Для Бейля, а после него и для Юма, дело не только в том, что жизненных бед больше, чем благ (хотя они верят, что это тоже так), но в том, что они перевешивают их. Жизнь может состоять из равного количества хороших и плохих моментов: проблема в том, что плохие события, как правило, имеют интенсивность, которая тянет чашу весов вниз. По словам Бейля, даже короткий скверный период способен разрушить множество хорошего, подобно тому, как небольшая порция морской воды может испортить бочку пресной. Точно так же в одном часе глубокой печали содержится больше зла, чем добра в шести или семи приятных днях.

В противовес этому мрачному видению такие мыслители, как Лейбниц и Жан-Жак Руссо, подчеркивали блага жизни и нашу способность искать добро во всем, ведь если мы научимся корректировать свое видение, то заметим, что жизнь на самом деле очень хороша. «В жизни людей несравненно больше добра, чем зла, как несравненно больше домов, чем тюрем, — писал Лейбниц. — Мир послужит нам, если мы возьмем его к себе на службу. Мы будем счастливы в нем, если сами того захотим». Как пессимисты считали, что оптимисты обманываются, настаивая на жизненных благах, так и оптимисты считали, что взгляд пессимистов направлен в сторону плохого: каждая сторона обвиняла другую в отсутствии правильного видения.

Таким образом, значительная часть вопроса стала заключаться в следующем: каково правильное видение?

Одна вещь, которая поразила меня, когда я углубилась в эти вопросы, заключалась в том, насколько озабочены и оптимисты, и пессимисты этическими допущениями, лежащими в основе теоретических аргументов. На поверхности вопрос звучал так: можно ли оправдать созидание? Но под ним всегда лежал более глубокий вопрос. Вопрос, столь же этически и эмоционально пропитанный: как говорить о страдании так, чтобы это давало надежду и утешение?

Существуют не только теоретические, но и моральные возражения, которые каждая сторона выдвигает против другой. Главное возражение, которое пессимисты предъявляют оптимистам, состоит в том, что настаивать на том, что жизнь хороша даже перед лицом тяжелых, непреклонных страданий, или утверждать, что мы контролируем свое счастье, что мы будем счастливы, «если захотим» — это значит усугублять наши страдания. Это добавляет к страданиям ответственность за них и обременяет того, кто их испытывает чувством собственной неадекватности. Если жизнь так хороша, то испытания страдальца должны быть делом неправильного видения. И действительно, оптимисты склонны говорить именно так. Вот почему оптимизм, говорят пессимисты, — это жестокая философия. Если он и дает нам некоторую надежду, то не приносит утешения.

В свою очередь, оптимисты предъявляют своим оппонентам равнозначную обеспокоенность. Их возражение пессимистам состоит в том, что, если мы настаиваем на силе, вездесущности и неизбежности страданий, если описываем их во всей глубине и мрачности (как это обыкновенно и делают пессимисты), то это нагромождает страдание на страдание — и это то, что усугубляет страдание, поскольку, как писал Лейбниц, зло удваивается, если ему уделяется внимание, которое следует отвращать от него.

Пессимизм, говорят оптимисты, сам по себе неутешителен. Но более того, он безнадежен.

Вопрос этих философов, таким образом, не только теоретический — хороша или плоха жизнь в целом — но и более конкретный: если встретиться лицом к лицу с тем, кто страдает, что может предложить философия? Что философия может предложить в качестве надежды и утешения?

Политики особенно склонны настаивать на том, что они оптимисты, или даже говорить о «долге оптимизма».

Оба направления мысли имеют одну и ту же цель, но прокладывают разные пути к ней: пессимисты предлагают утешение, подчеркивая нашу хрупкость, признавая, что, как бы мы ни старались, мы можем не достичь счастья не по своей вине. Оптимисты же стремятся вселить надежду, подчеркивая наши возможности, утверждая, что, какими бы мрачными, безрадостными ни были обстоятельства, мы всегда можем изменить направление, мы всегда можем стремиться к лучшему.

В принципе нет причин, по которым нельзя было бы объединить оба пути, и каждый из них служил бы необходимой противоположностью другому, противоядием от яда, которым может стать любой взгляд, если подавать его неразбавленным. Но факт остается фактом: эти первые оптимисты и пессимисты рассматривали друг друга как противоположности. И, по сути, мы тоже так считаем: мы все еще склонны мыслить в бинарных терминах, как будто в жизни есть суровый выбор между оптимизмом и пессимизмом, или, говоря словами Ноама Хомского, между оптимизмом и отчаянием: «У нас есть два варианта. Мы можем быть пессимистами, сдаться и способствовать тому, чтобы произошло самое худшее. Или мы можем быть оптимистами, ухватиться за возможности, которые, несомненно, существуют, и, возможно, помочь сделать мир лучше. Выбор невелик».

Последний пример сам по себе показывает грубость и однобокость нашего использования этих терминов. Оптимизм имеет тенденцию быть положительно заряженным, пессимизм — отрицательно заряженным. Когда мы называем кого-то оптимистом, это, как правило, похвала. Именно поэтому политики особенно охотно настаивают на том, что они оптимисты, или даже говорят о «долге оптимизма». И наоборот, назвать кого-то пессимистом — значит высмеять, осудить, принизить его. «Пессимизм — для неудачников», — так называется одна из книжных новинок.

Но настолько ли безальтернативен наш выбор? Если на дороге пессимизма есть тени, то и на противоположной дороге есть опасности. И это те самые опасности, от которых нас предостерегали старые пессимисты: если мы чрезмерно подчеркиваем свою власть над разумом, жизнью, судьбой, то очень легко оступиться и стать жестокими.

Нам не нужно далеко ходить, чтобы увидеть примеры того, чем может стать оптимизм в его самых мрачных формах. Когда в 2008 году лондонский многоквартирный дом под названием Heygate Estate был продан иностранным инвесторам, его жителей сначала выселили, а затем местный совет предложил курсы осознанности, чтобы справиться с тревогой и стать ответственными за свои несчастья. Если каждый из нас в полной мере контролирует свои психические состояния, то какая может быть причина требовать социальной справедливости? Это теневая сторона, которая примыкает к популярному нарративу: «вы сами ответственны за свое счастье», и подкрепляется тонким ужасом режима социальных сетей, который побуждает нас транслировать свой успех и счастье на весь мир.

Именно в таких случаях проявляется утешительная сила пессимизма: это нормально — быть не в порядке. Подчас мы терпим неудачу, иногда наталкиваемся на твердые стены наших собственных возможностей или границ мира, и утешением может стать напоминание о том, что наши страдания, наша хрупкость — это не наша вина. Что мы страдаем вопреки себе. Что горевать о том, что мы теряем, или еще потеряем, или уже потеряли, может быть правильным.

Мы так быстро приравниваем пессимизм к пассивности, фатализму или отчаянию и отвергаем его на этом основании — ибо, конечно, нам не нужна философия, которая призывает нас сдаться. Но действительно ли это то, что означает пессимизм? Как утверждает Джошуа Фоа Дьенстаг в своей книге «Пессимизм: Философия, этика, дух» (2006), пессимизм отнюдь не ведет к пассивности, он может быть тесно связан с традицией моральной и политической активности, как в случае Альбера Камю, чье мужество и активизм во время Второй мировой войны были пронизаны его пессимистическими взглядами.

Даже самые мрачные пессимисты никогда не говорили, что жизнь будет только хуже или никогда не может быть лучше: это карикатура на пессимизм, набросанная на скорую руку, чтобы отмахнуться от него. Артур Шопенгауэр, самый мрачный из них, не придерживался этой точки зрения. Напротив, он считал, что именно потому, что мы не в силах контролировать ход вещей, мы никогда не можем знать, что нас ждет в будущем: жизнь может стать хуже или лучше: «Пессимист ничего не ожидает». Возможно, в этом не так много надежды, но, тем не менее, это своего рода надежда. Так же как и слабый проблеск, который можно найти среди самых мрачных страниц этих писателей: быстрая, не дающая покоя интуиция, что в черном видении можно что-то найти; что наши глаза могут быть открыты так, как никогда раньше; что мы можем видеть во тьме.

Вот почему обнадеживающий пессимизм может быть не противоречием, а проявлением дикой силы, которую можно использовать только тогда, когда самые темные силы жизни собираются в странную алхимию надежды.

Я думаю об этом в наш век, отмеченный экологическим истощением и опустошением, наводнениями, пожарами и тепличными стенами — призраком климатического кризиса, что окутывает нас. Эта эпоха также отмечена тихим или не очень тихим отчаянием молодых. Та же самая критика, когда-то направленная против пессимистов прошлого, теперь адресуется отчаявшейся молодежи оптимистами технологического развития и сторонниками прогресса, для которых любое рассмотрение простой возможности упадка само по себе является признаком слабости, недостатка воображения, морального изъяна — прежде всего узости взглядов. И поэтому они осуждают протест молодежи — как пессимизм, как фатализм, как «простое» отчаяние. Они критикуют их за мрачность взглядов, называют их заявления преувеличенными, а выступающих — избалованными.

Слишком легко упустить тот факт, что это поколение — первое, выросшее в мире, где климатическая катастрофа не просто маячит на горизонте, а является суровой реальностью — преследует реальное чувство потери будущего, поскольку все вещи, которые, как им говорили, придают жизни смысл, становятся либо бессмысленными, либо проблематичными. Такие вещи, как учиться, найти хорошую работу, остепениться. Но какие профессии еще можно найти? Где будет безопасно обосноваться? Как сказала Грета Тунберг на Парламентской площади в Лондоне в 2018 году: «И почему я должна учиться ради будущего, которого скоро не будет, когда никто ничего не делает, чтобы сохранить это будущее?» Такие вещи, как создание семьи — но если у детей нет будущего, разве можно продолжать род? Даже более тривиальные вещи, такие как саморазвитие, путешествия, уже не являются простыми: насколько важно саморазвитие, если сопоставить его с углеродными затратами на современные путешествия?

Это полное разрушение смысла, которое только сейчас становится для нас очевидным. Существует очень реальное ощущение, что молодые люди переживают не только потерю понятий, но и потерю самого будущего, поскольку все обычные ответы на вопрос о том, что делает жизнь стоящей, становятся все более неопределенными. Они находятся в этой темноте, ищут какую-то надежду, какое-то утешение, и что мы можем им предложить? Конечно, мы можем сделать что-то лучшее, чем дать явно неадекватный ответ (который может быть и откровенной ложью), заверив их, что все будет хорошо, ведь мы знаем, что есть все шансы, что этого не произойдет.

Любые грубые заявления об оптимизме были бы более чем неуместны, это была бы ложь, которая никого не обманет, и в первую очередь обостренные моральные чувства молодежи. Молодые люди видят сквозь пустые обещания и заверения политиков и чувствуют гнев, который, как мы знаем, оправдан. Если мы говорим им, что все будет хорошо, это не просто пустые слова: это неспособность серьезно отнестись к их опыту. А это, как сказали бы нам пессимисты, единственное, что гарантированно усугубит их страдания.

Но если грубый оптимизм не справляется, может ли пессимизм быть лучше? Я предположил, что пессимизм может иметь ценность. А можем ли мы пойти дальше? Может ли он быть, по сути, добродетелью?

Для некоторых само понятие добродетели пессимизма может показаться абсурдным. Например, мы можем согласиться с мнением Юма о том, что признаком любой добродетели является то, что она полезна и приятна либо для того, кто ею обладает, либо для других. Но, конечно, пессимизм не является ни полезным, ни приятным. Он не полезен, утверждают авторы, потому что делает нас пассивными, угнетает не только нас самих, но и «наше чувство возможного», как сказала Мэрилинн Робинсон о культурном пессимизме в частности. И это не радует, поскольку усиливает наши страдания, заставляя сосредоточиться на плохой стороне жизни, а не на хорошей (или так считали такие заядлые оптимисты, как Лейбниц и Руссо). Поэтому неудивительно, что некоторые исследования предполагаемых «образцов морали» выявили позитивность, надежду и оптимизм среди характеристик, которые были общими для этих людей.

Обнадеживающий пессимизм прорывается сквозь заржавевшую дихотомию оптимизма и пессимизма. Именно это отношение, эта перспектива представлена людьми, которые своим примером дают утвердительный ответ на вопрос, поставленный Полом Кингснортом: «Возможно ли видеть будущее как нечто темное и еще более темное, отказаться от ложных надежд и отчаянного псевдооптимизма, не впадая в отчаяние?»

Нужно избегать не столько пессимизма, сколько безнадежности, фатализма или сдачи. Даже отчаяния не нужно полностью избегать, поскольку оно тоже может заряжать энергией и побуждать нас стремиться к переменам, но мы должны избегать такого отчаяния, которое приводит нас к краху. Это не то же самое, что пессимизм, который представляет собой просто мрачный взгляд на настоящее и будущее и не подразумевает потери мужества или настойчивости в стремлении к лучшему: напротив, часто это именно те дары, которые может дать пессимизм.

Можно быть глубоким, мрачным пессимистом, оказаться в холодных тисках отчаяния, но при этом не терять надежду (а это может быть только надежда) на то, что лучшее еще может прийти. Это такая надежда, которая покупается дорогой ценой. Она не приходит легко, а высекается из болезненного видения, которое может быть просто признанием всех страданий, которые может нести и несет жизнь. Если уж на то пошло, пессимисты научили меня вот чему: в глазах, полных этой тьмы, все равно может быть странная сокрушительная открытость, как в распахнутой двери, чтобы добро вошло в жизнь. Поскольку все вещи неопределенны, то и будущее тоже, и поэтому всегда есть возможность перемен к лучшему, как и к худшему.

Чтобы смотреть открытыми глазами на реальность перед нами, требуется мужество

Это само по себе моральная позиция: та, что приветствует добро, когда оно дается, и побуждает его продолжать свой путь, но также признает зло, не объясняя его и не перегружая волю тех, кого оно сокрушает на своем пути. Иногда мы не в силах изменить мир так, как нам хотелось бы, и признание этого может быть как величайшим усилием, так и величайшим утешением, не отнимая при этом стремления отдать делу все свои лучшие и самые главные силы.

Сообщение Обнадеживающий пессимизм: есть ли смысл в оптимизме в трудные времена? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

От клятв до оскорблений и обратно: занимательная история бранной речи

Лингвисты изучают слова, это нормально. Сейчас много разных новых — злободневных и популярных — словечек, но есть и проверенные временем нецензурные выражения. Почему мы считаем, что ненормативная лексика давно стала неотъемлемой частью языка? Табуированная тема Нецензурная брань раздражает и бросается в глаза, потому что часто связана с культурными табу. Ругань и проклятия связаны с тем, […]
Сообщение От клятв до оскорблений и обратно: занимательная история бранной речи появились сначала на Идеономика – Умные о главном. …

Лингвисты изучают слова, это нормально. Сейчас много разных новых — злободневных и популярных — словечек, но есть и проверенные временем нецензурные выражения. Почему мы считаем, что ненормативная лексика давно стала неотъемлемой частью языка?

Табуированная тема

Нецензурная брань раздражает и бросается в глаза, потому что часто связана с культурными табу. Ругань и проклятия связаны с тем, что вызывает дискомфорт и считается неприемлемым в обществе. Во всех культурах определенные темы — часто связанные с религией, социальными стигмами, такими как незаконнорожденность, функции тела и сексуальная активность – запрещены, поскольку считаются священными, отвратительными или уничижительными. Хотя то, что представляет собой социальное табу, зависит от времени и места. Использование лексики, которая обращается к этим темам, привлекает внимание к говорящему, а в этом-то и заключается цель на самом деле.

Ругань, проклятия и непристойности считаются оскорбительными, но на самом деле это лишь отдельные формы «плохой» лексики. Например, брань исторически относилась только к тем случаям, когда люди много веков назад использовали имя Бога при принесении официальной клятвы. Согласно «Энциклопедии ругательств» Джеффри Хьюза, это было частью регулярного юридического и финансового обмена, пока в Средние века такие клятвы не стали считаться непочтительным использованием имени Бога.

С другой стороны, проклятие заключалось в намеренном пожелании зла или вреда кому-либо. Непристойность заключалась в основном в использовании явных, аморальных и пикантных слов, но, как правило, без участия Бога или дьявола.

В Средние века безнравственность и сомнение в происхождении были куда более оскорбительными, чем все, что связано с экскрементами. Мелисса Мор в книге «Ср..нь господня» (Holy Sh*t) подробно рассказывает об истории брани. И, по ее словам, сквернословие, связанное с фекалиями, появилось только в XVIII-XIX веках.

Хорошие ругательства

Сегодня грань между руганью, богохульством и непристойностью несколько размыта, и большинство людей считают, что все это вместе относится к ненормативной лексике. Многие плохие слова сегодня связаны с сексом или запретными частями тела, и это довольно современный список сквернословий. В период позднего Средневековья и раннего Нового времени святотатственное или религиозное богохульство считалось верхом лингвистической греховности, и те, кто упорно использовал его, как правило, не только сталкивались с осуждением, но и имели проблемы с законом.

Со временем религиозная ненормативная лексика перестала считаться смертным грехом, что привело к изменению типов предпочитаемых светских тем. В исследовании 2019 года лингвисты Сали Тальямонте и Бриджит Янковски отследили существенное сокращение использования эвфемизмов имени Бога в канадской речи с XIX века. Вместо этого за последние 200 лет появились неэвфемистические выразительные формы, такие как «Боже мой!», «Слава Богу» или просто «Боже».

Властное и мирское

Такие результаты показывают, что сегодня нет необходимости использовать эвфемистические слова, такие как «Боже правый!», которые раньше были вызваны сильным социальным и религиозным неодобрением «тщеславных» ругательств. Более снисходительное отношение и признание социальной и выразительной ценности разговорной и сленговой речи резко возрастали в XX веке по мере того, как общественные нравы становились все более свободными. Упоминание Бога в выражениях вроде «Мой Бог» теперь служит для передачи эмоциональной напряженности, а не ругательств.

На самом деле, быстрый рост использования неэвфемистических терминов для обозначения нецензурной брани предполагает, что эти выражения стали семантически обесцвеченными или потеряли ассоциацию, которую они изначально несли. Они стали более простым способом передать светское удивление или эмоции. Такая потеря смысла не удивительна даже для ненормативной лексики. Например, Хьюз приводит в пример современное ругательство drat (пропади ты пропадом) как сокращенную форму от God rot, что в свою очередь служит кратким вариантом God rot your bones! Если перевести фразу буквально, то она звучит как «Пусть господь сгноит твои кости», что, конечно, добавляет зловещего смысла краткому варианту.

Одним словом, религиозное богохульство вышло из употребления или, по крайней мере, перестало быть столь же оскорбительным, как упоминания фекалий и секса. Сегодня ругань вряд ли приведет к проблемам с церковью и законом. Напротив, она может послужить катарсическим выходом.

Как утверждает Мелисса Мор, после Первой и Второй мировых войн количество ненормативной лексики увеличилось, потому что сквернословие было ничем по сравнению с ужасами, которые довелось пережить солдатам. Крепкое словцо помогало им справиться с сильными переживаниями. Они, в свою очередь, принесли это языковое мастерство домой, к своим семьям, которые переняли новую свободу выражения.

Так что, хотя сегодня часто используют нецензурные слова, движущая сила их употребления во многом такова же, как и всегда, — способность нарушать социальные условности, чтобы сказать то, чего не следует говорить. И хотя может показаться, что сегодня оскорбительные выражения распространены как никогда раньше, те, кто прогуливался по улице «грязных шлюх» в Лондоне XIII и XIV веков, могут с этим не согласиться.

Сообщение От клятв до оскорблений и обратно: занимательная история бранной речи появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Пятьдесят лет и одна пандемия

Первые энтузиасты, которые экспериментировали с удаленной работой, появились более полувека назад. Их опыт оказался необычайно ценным в экстремальных условиях.  17 июля 1963 года Джек Ниллес вот уже несколько часов сидел в коридоре Пентагона, прихлебывая дрянной кофе, чашку за чашкой, в ожидании совещания, которое в итоге не состоялось. Ниллес, ученый, авиаконструктор ВВС США, примчался в Вашингтон […]
Сообщение Пятьдесят лет и одна пандемия появились сначала на Идеономика – Умные о главном. …

Первые энтузиасты, которые экспериментировали с удаленной работой, появились более полувека назад. Их опыт оказался необычайно ценным в экстремальных условиях. 

17 июля 1963 года Джек Ниллес вот уже несколько часов сидел в коридоре Пентагона, прихлебывая дрянной кофе, чашку за чашкой, в ожидании совещания, которое в итоге не состоялось. Ниллес, ученый, авиаконструктор ВВС США, примчался в Вашингтон из своего дома в Лос-Анджелесе после того, как накануне его срочно вызвали для проведения брифинга по разработке новых разведывательных спутников. Пока он сидел там, в голову ему приходили те же мысли, что и миллионам других «белых воротничков» многие годы спустя: «Я мог бы быть более продуктивным, работая дома».

«Мне пришлось сесть на чертов самолет, провести бессонную ночь, потом потратить день зря, а потом возвращаться», — вспоминает 89-летний Ниллес. Главнокомандующий Аэрокосмической корпорации использовал систему видеонаблюдения для связи с Пентагоном, но у Ниллеса не было такой роскоши. Поэтому он решил что-то с этим сделать.

«Обычно люди в Лос-Анджелесе ездят на работу в офис, расположенный где-то в центре города, но что если бы сотрудникам не нужно было садиться в машину и ехать куда-то, просто чтобы попасть на работу? — задался вопросом Ниллес. — Я помог НАСА отправить человека на Луну, так почему я ничего не могу поделать с проблемой ужасных дорожных пробок в Лос-Анджелесе? И я подумал: если работать из дома, то нет необходимости ездить на работу». Так начался первый в мире широкомасштабный эксперимент по гибридной работе.

Ниллес назвал эту концепцию «частично удаленная работа», она сочетала в себе рабочие дни в офисе и дома. Благодаря пандемии миллионы современных работников прошли краткий курс обучения тому виду труда, который он опробовал: по данным Управления национальной статистики, только в Великобритании в 2020 году почти 30% сотрудников выполняли удаленную работу, тогда как в 2019 году этот показатель составлял 12,4%. Теперь же мы переходим к практике, которую Ниллес и его современники заложили в начале 70-х годов. Спустя почти полвека их концепция становится мейнстримом. Исследование Future Forum, исследовательского консорциума Slack, показало, что к ноябрю 2021 года по всему миру число работников, использующих гибридный подход, выросло до 56% по сравнению с 46% в мае 2021 года.

Дать людям выбор, как и откуда они хотят работать, казалось пугающей перспективой для руководителей крупного бизнеса. Когда Ниллес впервые предложил провести исследование гибридной работы, его боссы в Аэрокосмической корпорации заявили: «Забудьте об этом. Мы инженеры, мы работаем с металлом, нам нет дела до сантиментов», — вспоминает ученый. Это не остудило его энтузиазм, он рассказал о своей идее бывшему коллеге в Университете Южной Калифорнии, и ему предложили там работу в качестве директора по разработке междисциплинарных программ, координирующего группу ученых из различных отраслей для исследования гибридной рабочей концепции. «Никто толком не понимал, что это значит, и это было прекрасно, потому что я мог делать все, что захочу!» — смеется Ниллес.

В 1973 году, получив грант от Национального научного фонда, Ниллес собрал группу ученых из разных отраслей, чтобы проверить, будет ли эффективна частично удаленная занятость в реальной компании, и посмотреть, какое влияние она окажет на производительность и энтузиазм. Сотрудники участвующей в исследовании национальной страховой компании несколько дней в неделю работали дома, используя телефон, а несколько дней ездили в специально созданный дополнительный офис на автобусе, велосипеде или добирались пешком. В конце дня результаты их работы поступали в мини-компьютер, а затем ночью все данные передавались на главный компьютер в центре города.

Результаты в течение 9 месяцев были ошеломительными: текучесть кадров снизилась с 35% до нуля, производительность выросла на 1%, а компания стала экономить на обучении, текущих расходах и больничных. 

Слухи распространились, и другие ученые организовали аналогичные проекты с национальными предприятиями. Несмотря на неоспоримые преимущества, самым большим камнем преткновения всегда были работодатели. Часто компании принимали участие в программе, внедряли все необходимое, а когда производительность труда начинала расти, а операционные расходы снижались, новый генеральный директор выдергивал вилку из розетки. «Особенно это касалось руководителей высшего звена, которые были воспитаны в индустриальную эпоху и просто не воспринимали эти компьютерные штучки», — рассказывает Ниллес.

Но потребуется гораздо больше, чем уход всех офисных мастодонтов, чтобы решить все проблемы с организацией гибридной работы в 2022 году. Это и бесконечные рабочие дни, и банальная грубость, и одержимость совещаниями в Zoom, и новые группировки токсичных людей. Все еще неясный термин «гибридный график» может означать работу преимущественно в офисе или появление в нем только раз в квартал. В некоторых компаниях комбинация может даже определяться с каждым конкретным сотрудником. У каждого своя интерпретация.

Помимо понимания смысла гибридной работы, некоторые предприятия не хотят вкладывать средства в адаптацию своих методов ведения бизнеса. Согласно недавнему опросу, проведенному Work Foundation и Chartered Management Institute (CMI), две трети менеджеров (65%) в Великобритании не прошли обучение тому, как управлять персоналом с удаленным графиком работы. И хотя 79% мировых компаний намерены внедрять гибридную работу, умеренно или масштабно, согласно данным, собранным гигантом профессиональных услуг EY, только 40% фактически сообщили своим сотрудникам об этих планах. Несмотря на недостатки, сотрудники являются поклонниками идеи перехода: 68% работников умственного труда во всем мире сообщили компании Future Forum, что они предпочли бы гибридную работу. Поскольку гибридная работа становится все популярнее, стоит вспомнить, путь к успеху уже был проложен десятилетия назад первыми последователями.

Ниллес рекомендует предлагать руководству оценивать результаты, а не процессы, даже если ваш руководитель еще не дошел до этого. «Изложите, что вы будете делать, работая дома, и какие результаты они могут ожидать, будьте конкретны в графике и цифрах, — советует Ниллес. — Вскоре вы покажете им, что будете работать лучше, чем раньше, потому что они не будут все время дышать вам в затылок».

Дэвид Флеминг, который работал с Ниллесом над программой удаленной работы, утверждает, что не стоит рассчитывать на то, что гибридная схема приживется мгновенно. Важнейшей частью работы Флеминга было проведение разных тренингов для сотрудников и руководителей на удаленной работе. Он обнаружил, что разница между хорошим менеджером и хорошим менеджером в удаленном режиме только в обучении. 

Он также создал руководящую группу по удаленной работе во главе с человеком, который, по словам самого Флеминга, видел этот гибридный рабочий график не как экспериментальный режим, но как нечто, что снизит потребность в высотных зданиях и смягчит экологические последствия поездок на работу. Хотя для большинства это непосильная задача, основной принцип превалирует: если вы нанимаете специального гибридного сотрудника на руководящую должность, это делает переход и необходимые эксперименты более эффективными для всех.

Необходимо отказаться от универсальных подходов, и руководители должны планировать, что сотрудники будут использовать пространство и обстановку по-разному. «Увлекающиеся люди, которые любят быть в окружении других, захотят перебить всех остальных и высказаться, — объясняет Флеминг. — Так было со мной, я просто старался наверстывать упущенное». И не надейтесь, что офисные сплетни утихнут с увеличением числа гибридных рабочих мест. «Мы обнаружили, что те, кто работает частично удаленно, знали больше сплетен, чем те, кто работал полностью в офисе, просто потому, что они более активно выясняли, что происходит, — говорит Ниллес. — Они становились настоящими шпионами».

Нет никакой гарантии, что заставлять всех проводить время вместе — это хорошая идея. В начале программы компания по разработке программного обеспечения, сотрудники которой были разбросаны по всему миру, решила провести ежегодную вечеринку в Денвере. «Как только все эти люди встретились лицом к лицу, они поняли, что ненавидят друг друга, — рассказывает Ниллес. — Они просто не могли ужиться, и первая встреча была для них последней. Нет никаких гарантий, что вам понравятся ваши коллеги, даже если вы уже работаете с ними».

«Для тех, кто столкнулся с этим внезапно два года назад, самое сложное — найти оптимальное соотношение между временем в офисе и работой из дома», — говорит Ниллес. Он считает, что производительность останется неизменной, в то время как количество дней, когда люди будут работать в офисе увеличится. Он утверждает: «Как мы твердили последние 30 лет, кабинки должны уйти, и офис должен быть местом, где можно взаимодействовать друг с другом».

Наше знакомство с таким видом работы началось внезапно и при неблагоприятных обстоятельствах, но это не должно становиться серьезным препятствием. Академик Джоанн Пратт, чей интерес к работе на дому возник с появлением IBM PC в 1981 году, на собственном примере доказала, что переход в аварийном режиме не является катастрофой. В 1989 году землетрясение Лома-Приета привело к обрушению моста через залив Сан-Франциско — Окленд, в результате чего группа сотрудников не смогла доехать до офиса.

«Я подумала тогда: «Боже мой, вот он — шанс убедиться, как действительно можно работать удаленно», — рассказывает Пратт. — Я опрашивала сотрудников до обрушения и после ремонта, и более половины продолжали работать на дому. Остальные вернулись, потому что у них дома не было технологий, необходимых для продолжения работы. Или проект закончился, и они перешли к чему-то другому — никто не остановился по той причине, что это не сработало».

Пратт, рядом с которой работают пылесосы, пока она общается в Zoom из своего дома в Санта-Фе, смеется: «Вот они, прелести гибридной работы». Она считает, что этот подход обогащает жизненный опыт. «Люди все время меняются, и гибкость позволит работе меняться тоже, — считает Пратт. — Нам стоит оценивать качество жизни, а не только качество работы, и хотя гибридная работа не является идеальным решением, это гибкий способ жить в будущем».

Благодаря своей новаторской работе, Ниллес, Флеминг и Пратт объездили весь мир, консультировали членов правительства и политиков по внедрению полезных и устойчивых моделей удаленной работы, одновременно испытывая их на себе. На каждом шагу они встречали сопротивление руководства компаний. И хотя они огорчены тем, что это потребовало 50 лет — и одну пандемию — чтобы гибридная работа привлекла к себе заслуженное внимание, они воспринимают такие колебания с оптимизмом. «Часто, когда мы чего-то боимся, а потом видим другую сторону медали, это становится приемлемым, — считает Флеминг. — Мы должны с уважением относится к тем опасениям, которые выражает бизнес, и постепенно они развеются».

Сообщение Пятьдесят лет и одна пандемия появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Научитесь есть свои овощи: 4 правила настоящих циников

Сегодня марксистов становится всё больше. Я имею в виду последователей Граучо Маркса, а не Карла. «Что бы это ни было, я против этого, – пел Граучо Маркс в фильме 1932 года «Лошадиные перья». – Я не знаю, что они могут сказать, в любом случае это не имеет значения». То, что тогда было сатирой, сегодня стало […] …

Сегодня марксистов становится всё больше. Я имею в виду последователей Граучо Маркса, а не Карла. «Что бы это ни было, я против этого, – пел Граучо Маркс в фильме 1932 года «Лошадиные перья». – Я не знаю, что они могут сказать, в любом случае это не имеет значения».

То, что тогда было сатирой, сегодня стало идеологией. Цинизм – вера в то, что люди в основном моральные банкроты и ведут себя вероломно, чтобы максимизировать личную выгоду, – доминирует в культуре. Является ли цинизм более обоснованным сейчас, чем когда-либо, решать вам. Но это не изменит того факта, что современный циничный взгляд на жизнь опасен для вашего благополучия. Это делает вас менее здоровым, счастливым, успешным и менее уважаемым другими.

Проблема не в цинизме как таковом, а в том, что современные люди утратили его первоначальный смысл. Вместо того чтобы считать, что все и всё вокруг отстой, нам стоит жить подобно древнегреческим циникам, восстававшим против условностей в поисках истины и просветления.

В исходном варианте кинизм (цинизм – латинский вариант названия) – философское движение, основанное, вероятнее всего, Антисфеном, учеником Сократа, и популяризированное Диогеном Синопским примерно в V веке до нашей эры. Оно базировалось на отказе принимать предубеждения и привычки, мешающие людям подвергать сомнению общепринятые догмы и тем самым удерживающие нас от поиска глубокой мудрости и счастья. В то время как современный циник мог бы, например, заявить, что президент – идиот, и поэтому его политика не заслуживает внимания, циник в древности беспристрастно исследовал бы любую политику.

Современный циник отвергает всё и сразу («Это глупо»), в то время как древний циник просто воздерживался от суждений («Это может быть правильным или неправильным»). «Современный цинизм появился для описания того, что противоположно его первоначальному значению, – психологического состояния, ожесточенного и против моральной рефлексии, и против интеллектуальных убеждений», – сформулировал Дэвид Мазелла из Хьюстонского университета в своей книге «Становление современного цинизма».

Опросов счастья во времена Антисфена не проводилось, поэтому мы не можем сравнить удовлетворенность жизнью древних циников и тех, кто не разделял их философии. Однако мы совершенно определенно можем заключить, что современный цинизм вреден. В одном исследовании 2009 года ученые, анализировавшие негативные циничные установки, обнаружили, что люди, набравшие в тесте личности высокие баллы по этой характеристике, примерно в пять раз чаще были подвержены депрессии в более позднем возрасте. Другими словами, ухмыляющийся 25-летний человек имеет повышенный риск превратиться в депрессивного 44-летнего.

Современные циники также имеют здоровье хуже, чем у других. В 1991 году исследователи, изучавшие мужчин среднего возраста, обнаружили, что циничный взгляд на жизнь значительно увеличивает шансы умереть от рака и сердечных заболеваний – возможно, потому что циники потребляют больше алкоголя и табака, чем не-циники. В работе, проведенной в 2017 году и изучавшей финских мужчин среднего возраста, высокий уровень цинизма также предсказывал преждевременную смерть. (Хотя в обоих исследованиях участвовали только мужчины, ничто не указывает на зависимость результатов от пола.)

Добавим соли на рану – люди склонны относиться к циникам без уважения. В статье в Journal of Experimental Psychology: General от 2020 года психологами было зафиксировано, что циничные установки провоцируют неуважительное по отношению к их носителям обращение – возможно, потому что циники сами склонны проявлять неуважение к другим, что замыкает порочный круг.

Вряд ли вы удивитесь, узнав, что циничные люди и зарабатывают меньше, чем другие. Ученые в работе 2015 года установили, что даже с поправкой на пол, образование и возраст у наименее циничных людей наблюдался в течение девяти лет среднемесячный рост дохода в размере около 300 долларов. В то время как наиболее циничные вообще не видели значительного увеличения доходов. Авторы объясняют эту закономерность тем, что циники «с большей вероятностью отказываются от ценных возможностей сотрудничества и в результате с меньшей вероятностью пожинают плоды совместных усилий и взаимопомощи». Другими словами, быть мизантропом затратно.

Чтобы улучшить свое благополучие, вы не должны просто пытаться избегать цинизма во всех его проявлениях. Вместо этого работайте над тем, чтобы стать настоящим циником в его изначальном смысле.

Древние циники стремились жить в соответствии с рядом принципов, которые можно охарактеризовать как осознанность, свобода от мирских страстей, принципиальное равенство всех людей и здоровый образ жизни. Если это напоминает вам христианство или даже буддизм, так и должно быть: греческие философы, в том числе скептики, бывшие современниками циников, вероятно, испытали влияние индийских традиций, когда посетили эту страну вместе с Александром Македонским, а в последующие века идеи цинизма и его ответвления стоицизма сильно повлияли на раннехристианскую мысль.

Чтобы перейти от современного цинизма к древнему, я рекомендую каждый день сосредотачиваться на нескольких оригинальных концепциях, ни одна из которых не осуждает мир, но все они заставляют усомниться, а во многих случаях и отвергать мирские условности и практики.

1. Эвдемония («удовлетворенность»)

Древние циники знали, что постоянная удовлетворенность не может быть результатом непрекращающейся борьбы за имущество, удовольствия, власть или престиж. Счастье возможно только в том случае, если мы откажемся от ложных обещаний мира. Составьте список мирских наград, которые притягивают вас, таких как предметы роскоши или восхищение окружающих, и громко скажите: «Я не раб этого желания».

2. Аскезис («дисциплина»)

Мы не можем очистить свой разум от хаоса и запутанности, пока не прекратим использовать само-анестезию, будь то наркотики и алкоголь или пустые отвлечения от реальной жизни. Каждый день отказывайтесь от вредного вещества или привычки. Вместо того чтобы смотреть телевизор после обеда, отправляйтесь на прогулку. Вместо коктейля выпейте стакан воды и подумайте, что освежаете себя с каждым глотком. Эта дисциплина обещает укрепить вашу волю и помочь адаптироваться к рутине, что сделает вас счастливее.

3. Автаркия («самодостаточность»)

Опора на мир – особенно в надежде получить от него одобрение – делает спокойствие и истинную свободу невозможными. Откажитесь от своей страсти к восхищению окружающих. Подумайте о том, как вы обычно ищете одобрения, будь то ваша внешность, умственные способности в школе или материальное благополучие. Составьте план, как полностью избавиться от этой тяги. Обратите внимание, что это не современная циничная практика отрицания всего в мире, скорее, вы просто отказываетесь использовать его традиционные мерки.

4. Космополиты («космополитизм»)

Видение себя лучше или хуже других настраивает нас друг против друга и затрудняет любовь и дружбу, что приводит к саморазрушению. Это может быть очень явным, как мысль «я лучше кого-то другого, потому что я родился в этой стране», или очень тонким, как чувство легкого превосходства над коллегой из-за принадлежности к академическим кругам. Каждый день начинайте с напоминания себе, что мир в равной степени принадлежит всем, и примите решение не относиться к кому-то иначе из-за его статуса. Ведите себя одинаково со своим боссом и своим бариста.

Современный циник несчастен из-за прикованности к внешнему миру, который угнетает его, потому что испорчен. Древний циник, напротив, счастлив не потому, что считает внешний мир совершенным (очевидно, что это не так), а потому что предпочитает сосредоточиться на целостности своего внутреннего мира, который он может контролировать.

Одна известная (и, возможно, апокрифическая) история обобщает силу этого образа жизни. Диоген – философ, популяризировавший цинизм, – был известен тем, что не демонстрировал приверженности какой-либо партии или клике, и поэтому его недолюбливали власть имущие, которые могли бы обеспечить ему комфортную жизнь. Однажды философ по имени Аристипп, бывший фаворитом при дворе, застал Диогена за мытьем овощей – дешевой и презираемой древними греками пищей. Не постеснявшись своей скудной диеты, Диоген напомнил Аристиппу: «Если бы ты научился есть эти овощи, то не был бы рабом во дворце тирана».

Если вы хотите быть настоящим циником и более счастливым человеком, научитесь есть свои овощи. Они могут не казаться окружающим вас людям роскошным пиром, но вы обнаружите, что питают вас они гораздо лучше, чем пустые калории социального конформизма.

Не с чистого листа: как среда и гены влияют на индивидуальность

Семья и окружение или набор генетических данных… Можно даже не продолжать предложение, все и так понимают, о чем пойдет речь: ученые десятилетиями перетягивают этот канат, на одном конце которого важность воспитания, а на другом — признание, что многое может быть заложено в нас от рождения. «Идеономика» публикует отрывок из книги нейробиолога Дэвида Линдена «Почему люди […] …

Семья и окружение или набор генетических данных… Можно даже не продолжать предложение, все и так понимают, о чем пойдет речь: ученые десятилетиями перетягивают этот канат, на одном конце которого важность воспитания, а на другом — признание, что многое может быть заложено в нас от рождения. «Идеономика» публикует отрывок из книги нейробиолога Дэвида Линдена «Почему люди разные», где он напоминает об известных исследованиях, позволивших сделать неоспоримые выводы.

19 февраля 1979 года местная газета в городе Лима, штат Огайо, напечатала любопытную статью с историей однояйцевых близнецов, которых усыновили разные семьи и воспитывали раздельно, однако в 39 лет братья встретились. Близнецов родила в 1939 году 15-летняя незамужняя мать и тут же отдала их на усыновление. Месяц спустя их разлучили. Одного усыновили Эрнест и Сара Спринглер, которые увезли его домой в Пикву, штат Огайо. Второго две недели спустя усыновили Джесс и Люсиль Льюис из Лимы, штат Огайо, находящейся в 45 милях от Пиквы. По неясным причинам обеим парам сказали, что брат-близнец их ребенка умер при родах. Но, когда Люсиль Льюис окончательно оформляла усыновление сына, чиновник в окружном суде проговорился. «Второго мальчика тоже назвали Джимом», — сказал он.

В интервью журналу People миссис Льюис призналась: «Все эти годы я знала, что у него есть брат, и беспокоилась, есть ли у него дом, все ли у него хорошо». Когда сыну исполнилось пять, она наконец-то призналась ему, что у него есть брат. Джим Льюис не мог объяснить, что его на это толкнуло, но в 39 лет он все-таки сделал запрос в суд, чтобы связаться с братом. Lima News писали, что Джим Льюис позвонил Джиму Спринглеру, глубоко вздохнул и спросил: «Ты мой брат?» и Джим Спринглер на другом конце линии ответил: «Да».

Когда братья Джимы встретились, они не были похожи ни внешне, ни по характеру. Тем не менее в чем-то отмечалось и разительное сходство. Оба брата работали в правоохранительных органах, а на досуге плотничали и рисовали. В отпуск они любили ездить на своих «шевроле» на пляж Пасса-Гриль во Флориде. В школе обоим хорошо давалась математика, но плохо правописание. Оба женились на женщинах по имени Линда, а потом развелись и женились на женщинах по имени Бетти. У обоих были сыновья: Джеймс Аллан Льюис и Джеймс Аллан Спринглер . И, что замечательно, оба мыли руки и до, и после туалета.

Неудивительно, что эта история понравилась читателям и вскоре облетела весь мир. На следующий день после выхода статьи в Lima News об их воссоединении ее перепечатали в Minneapolis Star Tribune, а там она привлекла внимание Мег Киз , изучавшей психологию на последнем курсе Миннесотского университета. Киз как раз недавно посещала курс профессора Томаса Бушара-младшего об индивидуальных поведенческих особенностях. Когда она показала статью Бушару, тот немедленно понял, насколько интересно будет изучить близнецов, и как можно скорее.

Когда началось исследование близнецов-Джимов, Бушар думал, что их случай уникален для науки. Другие ученые уже пытались анализировать воспитанных отдельно близнецов, но таких пар оказалось настолько мало, что результат не был статистически значимым. Бушар считал, что столкнулся с той же проблемой, ему не удастся найти выросших отдельно близнецов. Но он не учел ненасытный аппетит публики, желающей и дальше читать истории близнецов-Джимов. Они появлялись в газетах, журналах, в популярных телешоу. После выступления братьев в «Вечернем шоу» с Джонни Карсоном и в программе Дины Шор стали появляться и другие разлученные близнецы.

Беспрецедентная известность этого случая позволила Бушару основать Миннесотский центр изучения разлученных близнецов (Minnesota Study of Twins Reared Apart, MISTRA ), который просуществовал 20 лет и проанализировал 81 пару однояйцевых и 56 пар разнояйцевых близнецов одного пола.

Этот проект стал прорывом в изучении близнецов, самым крупным и наиболее продуктивным. Он позволил получить неплохую оценку вклада наследственности во многие физические признаки, такие как индекс массы тела (около 75%), сердцебиение в состоянии покоя (около 50%), а также поведенческие характеристики, такие как экстравертность (около 50%) и шизофрения (около 85%).

Один из главных выводов исследования MISTRA и подобных заключается в том, что большинство человеческих признаков, физических или поведенческих, имеют значительную наследственную компоненту, обычно от 30 до 80%. Признаки редко бывают полностью наследственными или полностью ненаследственными. Другой важный вывод заключается в том, что определенные характеристики, такие как IQ , слабо зависят от наследственности (около 22%), когда их измеряют в возрасте пяти лет, но начинают сильно зависеть от наследственности в школе, в возрасте 12 лет (около 70%), и остаются таковыми на протяжении всей остальной жизни. Изменчивость IQ, объясняющаяся общей средой, составляет в возрасте пяти лет около 55% (когда ребенок получает опыт в основном в семье), но к 12 годам, когда дети получают разносторонний опыт, падает до незначимых уровней. Те из вас, кто занимается подсчетами, заметят, что вклад наследственности и общей среды не составляют совместно 100%. Разница относится к так называемому не общему окружению, которое, вдобавок к не общему социальному опыту, также вносит свой вклад в развитие человека.

Много десятилетий и психологи, и общество в целом считали, что самый важный вклад в личность взрослого человека вносит влияние семьи, в особенности родителей. Эту мысль внушило психологическое течение XX века — бихевиоризм, считавшее, что человек приходит в мир чистым листом, готовым для заполнения социальным опытом. В итоге результаты эксперимента MISTRA оказались шокирующими, продемонстрировав гораздо более сильное сходство личных черт однояйцевых близнецов по сравнению с разнояйцевыми. Главный результат заключался в том, что примерно за 50% изменчивости личностных характеристик отвечает наследственность. Это касается всех пяти главных свойств личности (открытости опыту, сознательности, согласия, экстраверсии, доброжелательности и нейротизма) и напрямую ротиворечит теории «чистого листа» бихевиористов.

Большинство психологов предполагали, что оставшиеся 50% изменчивости главным образом относятся к внутрисемейной социальной динамике. Путем сравнения однояйцевых близнецов, выросших вместе и по отдельности, эксперименты MISTRA оценили вклад «общей среды» в свойства личности — этот фактор включает социальный опыт в семье, а также одинаковое питание и подверженность тем же инфекционным заболеваниям. К удивлению психологов, общая среда вносила минимальный или нулевой вклад в личностные черты (обычно менее 10%). Не только результаты исследований однояйцевых близнецов подтверждают, что общая среда играет совсем маленькую роль в индивидуальности. В отношении свойств личности выросшие вместе разнояйцевые близнецы похожи друг на друга не больше, чем выросшие в разных семьях, а неродственные биологически братья и сестры, выросшие в одной приемной семье, совершенно не похожи друг на друга.

Низкое влияние общей среды на индивидуальность идет вразрез с некоторыми популярными идеями о влиянии родителей. Однако результаты исследований близнецов не говорят о том, что поведение родителей не имеет значения. Скорее, они показывают, что дополнительное внимание, помимо необходимого минимума родительской поддержки и поощрения, не оказывает серьезного воздействия на личностные черты, измеряемые в лаборатории.

Важно, что характер человека складывается не только из индивидуальных черт. Родители могут привить определенные привычки и научить определенным умениям, таким как вязание или ремонт машины. Могут также передать философские, религиозные или политические воззрения, не измеряемые личностными тестами. Например, альтруизм, способность делиться с другими и другое социальное поведение, похоже, определяется средой в большей степени. Религиозность — еще одна черта, в которую существенный вклад вносят и генетика, и среда. Важно, что, хотя на склонность к религиозности влияют как наследственность, так и окружение, наследственность не влияет на выбор конкретной религии. Гены могут сделать религиозным, но не определят веру — будет ли человек индуистом, язычником или католиком. Это дело родителей и общества.

Люди много лет спорили о происхождении тех или иных характеристик человека. Самые политически и эмоционально насыщенные споры касаются тестов IQ в качестве мерила интеллекта. Определяется ли интеллект наследственностью, средой или чем-то еще? Да и вообще, сохраняется ли точность теста в разных культурах? Результаты экспериментов MISTRA и некоторых других исследований близнецов показывают, что около 70% изменчивости IQ имеет наследственную природу. Самое важное и очевидное — 70 это еще не 100%, то есть остается еще значительное место для влияния окружающей среды . Второе замечание более тонкое. Оценка наследуемости верна только для изучаемой популяции. Хотя ученые из MISTRA не пытались отобрать для исследования определенных близнецов, те все равно были в основном белыми представителями среднего класса, так что 70% наследуемости не обязательно относится к другим популяциям.

Возможно, проще рассматривать наследственность в человеческой популяции, используя менее политически чувствительный признак, такой как рост. В развитых странах с широким доступом к хорошему питанию, чистой воде, медицинской помощи и возможности хорошо выспаться около 85% изменчивости роста наследуются. Но, если взглянуть на популяции, у которых нет таких преимуществ, к примеру на жителей сельской Индии или Боливии, вклад наследственности составляет там лишь 50%. Без доступа к хорошему питанию (включая достаточное количество белковой пищи) бедняки не могут достичь своего генетического потенциала роста. Другими словами, вклад наследственности и окружающей среды в тот или иной признак не просто суммируются. Наследственность взаимодействует со средой, предоставляя определенный потенциал для развития признака, но условия окружающей среды влияют на то, сможет ли он полноценно развиться.

То же касается и тестов IQ . Дети, не имеющие возможности удовлетворить базовые потребности, — а это не только питание, медицинская помощь и санитария, но и хорошие школы, книги, достаточное время сна и свобода исследовать и проявлять любопытство — не могут реализовать свой генетический потенциал в интеллекте. Что важнее всего, доля изменчивости интеллекта за счет наследственности в бедных популяциях ниже, чем в тех, где базовые потребности удовлетворяются. Для меня политический и моральный урок этого исследования наследуемости очевиден: если вы хотите улучшить жизнь человечества в целом, первым делом необходимо добиться, чтобы у каждого была возможность удовлетворить базовые потребности и таким образом реализовать свой генетический потенциал.

Подробнее о книге «Почему люди разные» читайте в базе «Идеономики».

Непрактичный ритуал: зачем мы дарим друг другу подарки

Покупка подарков — довольно стрессовое мероприятие. Одних пугает поездка в переполненный торговый центр, другим сложно дается выбор, третьи расстраиваются из-за задержек доставки или удара по кошельку. Так какой тогда смысл в этих подарках? Разве не лучше посвятить праздничные дни семье и друзьям? И не проще ли каждому человеку потратить деньги на покупку того, что он […] …

Покупка подарков — довольно стрессовое мероприятие. Одних пугает поездка в переполненный торговый центр, другим сложно дается выбор, третьи расстраиваются из-за задержек доставки или удара по кошельку.

Так какой тогда смысл в этих подарках? Разве не лучше посвятить праздничные дни семье и друзьям? И не проще ли каждому человеку потратить деньги на покупку того, что он сам хочет?

Обмен подарками выглядит расточительным и непрактичным. Но, как показывают исследования в области социальных наук, плюсы и минусы этого процесса вовсе не такие, какими кажутся.

Кольцо Кула

Во время полевых исследований в Папуа-Новой Гвинее антрополог Бронислав Малиновский описал сложную традицию народа массим. У этих островных общин существует сложная церемониальная система обмена подарками в виде ожерелий и нарукавных повязок из ракушек. Каждый подарок сначала передается от человека к человеку, а затем перевозится между островами по кругу, который назвали «кольцом Кула».

Эти артефакты не имеют ни практической, ни коммерческой ценности. Их вообще строго запрещено продавать. А поскольку предметы все время перемещаются с места на место, владельцам редко удается их поносить. Тем не менее, чтобы произвести обмен, представители общин отправляются в путь на своих шатких каноэ, рискуя жизнью и здоровьем в коварных водах Тихого океана.

Вряд ли это можно назвать эффективным использованием времени и ресурсов. Но антропологи поняли, что Кула способствует развитию человеческих связей.

По отдельности эти дары не совсем бесплатны, они отправляются с расчетом на будущую отдачу. Но в целом они нужны для создания цикла взаимной ответственности, в результате чего возникает сеть отношений, охватывающая все сообщество.

Эффект дарения

Подобные обмены существуют в различных обществах по всему миру. Во многих частях Азии подарки — неотъемлемая часть корпоративной культуры. Как и у массим, эти символические презенты облегчают деловые отношения.

В большей части западного мира один из самых привычных контекстов — это обычай обмениваться подарками на праздники. Если смотреть на эту практику сквозь призму холодной логики, она выглядит расточительной. Человеку приходится оплачивать чужие вещи. При этом некоторыми подарками никогда не пользуются или вовсе возвращают. Если бы никто ничего не дарил, то каждый мог бы потратить деньги и время в соответствии с собственными потребностями и желаниями.

Однако психологические исследования говорят, что лучше тратить деньги на других, чем на себя. Так, нейробиологи обнаружили, что более яркие вспышки в мозге происходят, когда мы дарим, а не получаем подарки. А радость от дарения длится дольше, чем мимолетное удовольствие от получения.

Обмениваясь подарками, мы удваиваем это чувство благодарности. Кроме того, поскольку семьи и друзья знают вкусы, предпочтения и потребности друг друга, есть вероятность, что большинство людей все-таки получат то, что хотели — при этом сблизившись еще больше.

Плетение паутины связей

Ритуальный обмен подарками происходит не только внутри, но и между семьями. Скажем, в дни рождения, свадьбы или на вечеринках будущих мам. Ожидается, что на такие праздники гости приходят с подарками, зачастую очень дорогими. На стоимость этих подарков обращают особое внимание, и получатели стараются в будущем ответить подарком аналогичной ценности.

Этот процесс выполняет несколько функций. С одной стороны, это материальная поддержка для хозяев в трудные переходные периоды, такие как создание новой семьи. Гости будто бы вкладывают деньги в фонд, воспользоваться которым смогут, когда придет их время. Кроме того, подарки помогают поднять символический статус как дарителя, так и получателя, который может организовать роскошную церемонию, частично или полностью за счет гостей. И, что наиболее важно, эти обмены подарками помогают создать сеть ритуальных связей между семьями.

Подобное практикуется и в политике: когда дипломаты или лидеры государств посещают чужую страну, принято обмениваться подарками. Французские чиновники часто дарят бутылки вина, а итальянские лидеры — модные галстуки.

Дипломатические подарки могут быть и более необычными. Когда президент Ричард Никсон приехал в Китай в 1972 году, Мао Цзэдун отправил в Национальный зоопарк Вашингтона двух гигантских панд по имени Линг-Линг и Син-Син. А правительство США в свою очередь подарило Китаю двух бизонов.

Во многих ритуальных традициях подарки играют центральную роль. Для массим обмен ожерелья из ракушек на нарукавную повязку — не то же самое, что обмен батата на рыбу, а подарить подарок на день рождения — не равно заплатить кассиру за продукты.

Это говорит о более общем правиле церемониальных действий: они не такие, какими кажутся. В отличие от обычного поведения, ритуальные действия не утилитарны. Но именно отсутствие очевидной полезности и делает их особенными.

«Кики» и «чуги»: тайна рождения новых слов

Язык — это неисчерпаемая сила, при помощи которой можно описать любой наш опыт, реальный и воображаемый: бесчисленные предметы и действия, свойства и отношения. Но какое происхождение у этой силы? Что дало человечеству способность использовать слова для передачи знаний? Традиционно ученые, интересующиеся этим вопросом, фокусировались на попытках объяснить язык как произвольный символический код. Если вы пройдете […] …

Язык — это неисчерпаемая сила, при помощи которой можно описать любой наш опыт, реальный и воображаемый: бесчисленные предметы и действия, свойства и отношения. Но какое происхождение у этой силы? Что дало человечеству способность использовать слова для передачи знаний?

Традиционно ученые, интересующиеся этим вопросом, фокусировались на попытках объяснить язык как произвольный символический код. Если вы пройдете вводный курс по лингвистике, то наверняка узнаете основополагающую доктрину, известную как «произвольность знака», изложенную в начале 20 века швейцарским лингвистом Фердинандом де Соссюром. Этот принцип гласит, что слова имеют смысл просто в силу условности. Психологи Стивен Пинкер и Пол Блум объясняют это так: «Для вас нет никакой другой причины называть собаку собакой, а кошку кошкой, кроме одной: все остальные так делают». Следствием этой произвольности является то, что форма слова не имеет ничего общего с его смыслом. «Само слово «соль» не передает соленость или сыпучую текстуру, в слове «собака» нет ничего «собачьего», «кит» — слишком короткое слово для громадного животного, по сравнению с «микроорганизмом», — рассуждает Чарльз Хоккетт в ставшей классикой работе «Происхождение речи» (1960 г).

Но это приводит нас к дилемме, известной в философии как «проблема символа». Если слово — вещь условная и произвольная, то как вообще возникли слова? Это очень сложный вопрос. Ученые располагают немногими точными сведениями о доисторическом периоде формирования, а это по меньшей мере десятки тысяч лет назад, примерно 7000 языков, на которых говорят сейчас. Зато мы все больше узнаем о том, как люди создают и развивают новые виды языка жестов.

Как оказалось, язык жестов, на котором объясняются буквально при помощи жестов рук, тела и лица, гораздо более распространен, чем считалось ранее. По всему миру насчитывается около 200 разновидностей этого языка, используемого глухими и слабослышащими людьми. Важно отметить, что языки жестов — это в полной мере языки, такие же сложные и выразительные, что и словесные виды. Жестовые языки гораздо моложе словесных, они появились несколько сотен лет назад, а значит, нам легче проследить историю их происхождения. Более того, всего за несколько последних десятилетий ученые наблюдали раннее формирование совершенно новых жестовых языков — этот процесс происходит спонтанно, когда глухие люди, лишенные возможности говорить на одном языке жестов, обитали вместе и свободно общались друг с другом.

Итак, как они это делают? Как глухие люди первоначально создают набор значений для жестов? Решение интуитивно понятно. Если нет возможности воспользоваться одним языком жестов, то глухие люди общаются практически так же, как путешественники, которые не знают местного языка в чужой стране, или так же, как когда мы играем в шарады. Когда нам без слов нужно что-то показать. То есть это универсальная стратегия: изобразить значение слова с помощью пантомимы, используя руки, движения тела, чтобы объяснить размер, форму и их пространственную взаимосвязь. Например, когда создавался никарагуанский язык жестов, знак для слова «арбуз», по-видимому, появился так: сначала при помощи пантомимы обозначалось действие, как будто человек держит и ест дольку арбуза, а затем выплевывали семечко, используя указательный палец, чтобы обозначить его воображаемый путь от рта человека до земли. Как только достигнуто понимание, узнаваемое соответствие между формой и смыслом, можно превратить пантомиму в условный символ, который используется в языковом сообществе.

Ключ к процессу формирования новых символов — иконичность, то есть создание знаков, которые своей формой каким-то образом напоминают то, что они должны обозначать. Иконичность, то есть связь между формой и смыслом, является мощной силой коммуникации, позволяющей людям понимать друг друга, преодолевая языковые различия. Примечательно, что иконичность не ограничивается жестами, она проявляется и в графических способах передачи информации. Дорожные знаки, упаковка продуктов питания, эмодзи, инструкции по эксплуатации, карты… везде, где есть коммуникация между людьми, вы обнаружите иконичность. Более того, сама способность создавать и понимать ее, вероятно, отличительная особенность человеческого разума. В общении животных практически нет свидетельств формирования иконических символов. (Хотя есть несколько показательных исключений в виде обученных языку и воспитанных человеком приматов, таких как горилла Коко и шимпанзе Вики).

Кажется, что факты, указывающие на повсеместность и уникальность иконичности в человеческом общении, идут вразрез с господствующей теорией о том, что речь — это произвольный код, для которого не характерна связь между формой и содержанием. И тем, что звуки, которые мы издаем, не имеют ничего общего со смыслом, который мы вкладываем. Почему происходит так, что иконичность является отличительной чертой любого способа выражения мысли, кроме непосредственно звуковой речи? Наиболее распространенное (и, как мы убедимся позже, неверное) объяснение этого факта в том, что голос не обладает выразительным потенциалом, в отличии от жеста или изображения. Идея заключается в том, что при помощи звука мы можем передать связь между формой и смыслом только в ограниченных случаях, скажем, изображая звуки животных, но при этом для иконичности более широкой сферы нашего опыта голос в основном бесполезен.

Как оказалось, до недавнего времени эта идея никогда не подвергалась тщательной научной проверке. Однако после того, как мы с коллегами провели серию исследований, было обнаружено, что звуки тоже обладают иконичностью, причем настолько мощной, что она позволяет людям понимать друг друга, даже если они не говорят на одном языке. Это открытие может объяснить, как сформировались первые устойчивые формы звуковой речи.

Наше исследование началось со своеобразного соревнования, мы предложили людям записать на аудио то, как можно голосом изобразить 30 разных явлений. Они включали в себя целый ряд понятий, которые могли иметь отношение к жизни наших предков в эпоху палеолита: живые существа «ребенок» и «олень», предметы «нож» и «фрукт», действия «готовить еду» и «прятать», свойства предметов «скучный» и «большой», количественные обозначения «один» и «много» и указательные слова «этот» и «тот». Победитель в соревновании определялся по тому, насколько безошибочно слушатели догадывались по звукам записи о значении загаданного слова. Немаловажно, что звуки, которые издавали конкурсанты, не были речью — все привычные слова, включая распространенную ономатопею (слово-звукоподражание) были запрещены правилами. И хотя участники могли подражать звукам животных в некоторых примерах (рычать, как тигр, или шипеть, как змея), большинство понятий нельзя было изобразить при помощи простой имитации звучания.

Слушатели отлично разгадывали слова по звукам, слишком хорошо, чтобы это было простым совпадением. В то же время, в исследовании мы учитывали и ограничивающий фактор — все участники и слушатели были англоговорящими. Таким образом, не исключено, что успешное распознавание слов по звукам объяснялось общей культурной средой слушателей и конкурсантов. Решающим тестом было бы определить, понятны ли звуки слушателям из совершенно разной культурной и языковой среды.

Это был наш следующий шаг. В ходе дальнейшего исследования наша международная команда лингвистов и психологов проверила аудиозаписи на слушателях со всего мира, проведя два разных эксперимента на понимание. Первый был интернет-опросом, переведенным на 25 разных языков. В этом эксперименте участники прослушивали аудиозаписи от англоязычных представителей и должны были выбрать нужное слово из шести вариантов. Точность понимания варьировалась в зависимости от стран участников, от 74% для англоговорящих до 52% для жителей Тайланда, что значительно выше погрешности случайного угадывания в 17%.

Второй эксперимент проводился с участием людей из сообществ преимущественно не знающих письменности, включая, например, обитателей лесов бразильской Амазонки, говорящих на португальском, или носителей языка Порт-Вато (Дааки), живущих в деревне на южно-тихоокеанском острове государства Вануату. Они прослушивали те же аудиозаписи и отвечали, выбирая одно из двенадцати печатных изображений. Точность понимания среди говорящих на португальском составила 34%, а среди Порт-Вато — 43%. Далеко от идеального распознавания, но гораздо выше 8% случайного угадывания. Таким образом, оба эксперимента показали, что не имеет значения, на каком языке говорят тестируемые, они могут понимать значение звуков значительно точно.

Интересно, что люди могут использовать голос для передачи данных, не имеющих отношения к звукам. В части исследования, проводившейся онлайн, мы подтвердили хорошо известный эффект «буба-кики». Участники прослушивали записи голоса, который произносил одно из двух выдуманных слов — «буба» или «кики» — и рассматривали две фигуры, одну округлую, другую заостренную. После прослушивания каждого слова они выбирали, какая из фигур, по их мнению, лучше соответствует звучанию слова. Вы, вероятно, догадываетесь о результатах: подавляющее большинство участников по всему миру соотнесли слово «буба» с округлой формой, а «кики» — с заостренной. Очевидно, что между звуками этих слов и соответствующими формами существует общепризнанное сходство.

В совокупности эти исследования показывают, что, как в жесте и рисунке, в звуках речи существует значительный потенциал для иконичности. Современные слова могут выглядеть произвольными через призму классического лингвистического анализа, их происхождение скрыто многими тысячелетиями исторического развития. Но если копнуть достаточно далеко в прошлое, то существует, по крайней мере, вероятность того, что звуковые формы многих слов, подобно символам жестовых языков, стали иконическими представлениями их значений. (На самом деле, для этого необязательно обращаться к доисторическим временам, лингвисты отмечают широко распространенные свидетельства иконичности в современных языках.)

Это активный способ формирования новых слов и сегодня. Рассмотрим недавно появившееся английское слово «чуги»(cheugy), широко используемое тик-токерами, которое, согласно онлайн-словарю сленга Urban Dictionary, означает «противоположность модному». Гэби Рэссон, которой принадлежит заслуга в создании нового слова, объяснила The New York Times: «Это была категория, которой не существовало… Мне не хватало какого-то слова, оно вертелось на языке, это никак не описать… и на ум пришло «cheugy». То как оно звучало, подходило по смыслу». Вполне возможно, что тысячи лет назад наши предки похожим образом придумывали первые слова.

Вернемся к вопросу о том, что породило нашу уникальную способность к языковому общению: хотя полный ответ, несомненно, сложен, научные данные позволяют утверждать, что именно наша способность к передаче информации при помощи знака сыграла решающую роль. Будь то жест, рисунок или звук нашего голоса, люди — мастера игры в шарады. Без этого особого таланта никогда бы не было языка, чрезвычайно гибкой системы, которая может выразить и описать почти все на свете.