Метка: История

Машины играют в шахматы, люди играют в шахматы с машинами… Сегодня это обыденность, не вызывающая удивления. Доктор наук в области экономики и теории игр Оливер Рейдер написал книгу о том, как связаны современные разработки в сфере ИИ и древние игры. В одном из отрывков «Семи главных игр в истории человечества» Рейдер рассказывает, как энтузиасты учились играть в нарды, потом обучали этому машины, а потом сами учились у машин. Удивительно наблюдать, как люди и компьютеры проходят через одинаковые стадии обучения, но с разной скоростью.

В часе езды к северу от Манхэттена, врезавшись в густой лес на границе с заповедником, стоит гигантское чудо архитектуры, очевидное творение рук людских. Стеклянное офисное здание, спроектированное пионером модернизма Ээро Саариненом, широкой дугой возникает из окружающего ландшафта, точно восходящая луна. Исследовательский центр IBM — место работы примерно полутора тысяч высококвалифицированных специалистов, в его стенах были заложены основы многих секторов современной компьютерной индустрии. Внутри изогнутой стеклянной конструкции, на третьем этаже, находится тесный кабинет без окон, в котором работает Джеральд Тезауро, человек, покоривший нарды.

[…]

Я принес с собой доску и предложил ему сыграть — человек против человека. Я также предупредил его, что в последние 72 часа очень серьезно изучал стратегию нардов. Он согласился сыграть после интервью.

«Превращение физика-теоретика в игрока — вещь довольно необычная», — со смехом сказал мне Тезауро. Он скромничал. Сегодня для любого сильного игрока в нарды Тезауро — крестный отец современной игры. Его исследовательский проект в области ИИ, а также созданные на основе этого проекта коммерческие программные продукты стали одновременно стимулятором развития и барометром человеческих умений, а также ответом на все сложные стратегические вопросы нардов — «И цзин» («Книга перемен») этой игры, ее Deep Thought.

Тезауро защитил докторскую диссертацию по физике в Принстоне в 1986 году на тему «динамики устойчивого состояния и принципов выбора в неравновесных системах, формирующих структуры». Переключение Тезауро на компьютерные науки, а следовательно, и судьба спортивных нардов были окончательно предопределены благодаря всего одной лекции, прочитанной несколько десятков лет назад в Bell Labs Джоном Хопфилдом, еще одним физиком из Принстона. Лекция посвящалась экзотической идее из области физики плотных сред — спиновым стеклам. Упрощенно говоря, спиновые стекла состоят из крохотных магнитов, полюса которых произвольно «развернулись» в разные стороны. Хопфилд разработал математическую модель, с помощью которой можно было использовать этот материал и неупорядоченные воздействия его магнитов друг на друга, чтобы хранить воспоминания.

«Я просто круче этого в жизни ничего не слышал, — сказал Тезауро . — С этого момента я начал размышлять о мозге и нейросетях».

Вдохновившись и увидев новую область исследований, Тезауро начал подбирать тему. На семинаре, проводимом Институтом Санта-Фе, некоммерческой организацией, занимающейся в основном изучением комплексных систем, он случайно столкнулся с Хансом Берлинером, ученым-компьютерщиком из Университета Карнеги — Меллона, который был известен своей работой в сфере шахмат. Незадолго до этого Берлинер заинтересовался нардами и теперь возился с новым творением. «У него была маленькая, сделанная вручную программа, которая играла в нарды, — вспоминал Тезауро. — Я сыграл с ней две партии, оба раза обыграл компьютер и сказал: “Все, хватит. Я заканчиваю, пока веду в счете”».

Однако Тезауро, который называл себя «очень-очень поверхностным» игроком в нарды и играл в колледже по маленькой в пределах 25 центов, не бросил игру окончательно. Дело в том, что он увидел в ней потенциал с точки зрения применения нейросетей. В некоторых играх, например шахматах и шашках, основное преимущество компьютера состоит в способности осуществлять глубокий поиск, перебирая множество потенциальных вариантов, отыскивая и оценивая позиции куда быстрее, чем это может сделать человек. Но этот подход не годится в нардах, где невозможно планировать далеко вперед. Каждый ход зависит от случайно выпавших очков при броске костей, причем каждый вариант может привести к совершенно иному положению дел.

Другими словами, коэффициент ветвления в нардах, то есть количество изменений, которые могут происходить в игре от хода одного игрока до хода следующего, намного больше, чем в шахматах, а именно в 10 раз. Это остро чувствуется во время игры. Когда игрок в нарды строит планы, он смешит Бога.

Выигрыш, деньги и титул чемпиона мира — все это безумно зависит от того, как лягут кости. Удачливые игроки принимают то, что выпадает на костях, а затем ведут игру как можно лучше и двигаются дальше. Это еще и ценный, хотя и трудный, жизненный урок.

Игроки в нарды ищут и используют паттерны: как на доске расположены фишки? В чем их слабые стороны? В чем преимущества? «Нейросети очень, очень сильны в распознавании паттернов, и это весьма похоже на то, как человек играет в нарды, — сказал Тезауро. — Вы смотрите на конфигурации на доске, и на основе них у вас возникает представление о том, какой ход будет лучше других».

Когда Тезауро охарактеризовал первоначальную программу Берлинера как сделанную вручную, он имел в виду, что она была создана на основе исключительно человеческого знания, то есть ее математические настройки определялись накопленными людьми знаниями об игре. Степень блокировки фишек игрока, относительная безопасность этих фишек, а также то, насколько игрок опережает противника в гонке, — всему этому присваиваются определенные баллы, которые программа включает в свою функцию оценки, в итоге формирующую ход. Задача Тезауро, над которой он начал работать в 1980-е, была глубже и изящнее: он хотел, чтобы компьютер придумывал свою собственную игру.

Чтобы чему-то научить нейросеть, нужны данные. Одним из возможных источников данных могли быть записи партий опытных игроков. Тезауро корпел над книгами по нардам, но полные записи реальных партий были весьма немногочисленны. Поэтому он сам создавал данные для обучения. Он играл в нарды в одиночестве — сам с собой, причем сотни раз, и подробно записывал ходы и очки, выпадавшие на костях. Затем он закладывал эти записи в свою программу, которая впоследствии получила известность как TD-Gammon.

К 1988 году Тезауро разработал программу, способную обыгрывать своего создателя — единственного человека, с которым она когда-либо контактировала. К 1989 году он стал победителем в секции нардов компьютерной олимпиады. Такова сногсшибательная мощь машинного обучения.

Следующая версия программы, появившаяся в начале 1990-х, даже не располагала данными Тезауро, от которых могла бы оттолкнуться. Она обучалась, разыграв сама с собой более 300 000 партий за месяц процессорного времени. После того как она разгромила две существующие программы — Gammontool, разработанную компанией Sun Microsystems, и более раннюю разработку самого Тезауро, Neurogammon, — в 60 и 70% случаев соответственно, Тезауро решил, что пришло время выставить TD-Gammon против лучшего игрока среди людей. Тезауро раскопал номер телефона Билла Роберти, двукратного чемпиона мира и автора книг о нардах, который жил в Бостоне. Роберти согласился приехать на день в Нью-Йорк и сыграть матч из 31 партии с программой в кабинете Тезауро в Исследовательском центре IBM — том самом помещении, где мы с Тезауро теперь сидели.

[…]

Я встретился с Роберти в один из дней 2019 года. За окнами его апартаментов в фешенебельном пригороде Бостона валил снег. Скоро должен был прийти один из его учеников, которым он давал дорогостоящие уроки игры в нарды. Роберти сидел напротив меня за огромным столом рядом с гостиной. Он был одет в толстый коричневый кардиган и брюки цвета хаки, над очками в тонкой металлической оправе возвышалась копна по-эйнштейновски лохматых волос. На дальнем конце стола лежала стопка папок всех цветов радуги с законченной рукописью его последнего опуса, трехтомного трактата о дебютах в нардах. Первый том назывался «Новый образ мышления».

«Это будет откровение, — сказал мне Роберти. — Такая книга еще не выходила».

У новой книги Роберти, которую должно было выпустить издательство Gammon Press (штаб-квартира учреждения находится в его апартаментах), есть безымянный соавтор. Во время работы над книгой Роберти активно использовал нейронную сеть и пытался навести мосты между искусственным и биологическим интеллектом. Роберти давно был посредником между этими двумя мирами. В 1992 году после матча в Нью-Йорке он первым стал пропагандировать программу TD-Gammon в журнале, посвященном нардам, а в 1993-м опубликовал книгу под названием «Учиться у машины» (Learning from the Machine), в которую включил протокол этого матча с комментариями. «TD-Gammon интересна не только как программа, играющая в нарды: она представляет собой поразительное достижение с точки зрения нейросетевого подхода к искусственному интеллекту, — писал Роберти. — Не забывайте о том, что в эту программу не встроены знания людей. Все, что она знает, было вынесено ею из игры с самой собой и модификации тактики и стратегии после каждой партии». В вышедшей в 2001 году книге «Современные нарды» (Modern Backgammon) он продолжил изучение уроков, которые люди могли извлечь из игры искусственного интеллекта на основе нейронных сетей.

Для многих любителей игр нарды — второй дом, а то и второй шанс. Чаще всего они переключаются на нарды после шахмат, бриджа или джина, привлеченные денежной стороной этой игры. Роберти не исключение. Он познакомился с шахматами в 19-летнем возрасте, а позднее работал в магазине шахмат в Бостоне. Какое-то время на волне бума, связанного с матчем между Фишером и Спасским, ему удавалось зарабатывать на хлеб игрой на шахматных турнирах. Еще до прихода компьютеров в игровую сферу он перешел на нарды.

«Я начал играть в них в 1976 году, — сказал Роберти. — Могу рассказать почему — история забавная. В то время я еще играл в шахматы, но уже достиг своего потолка. Я не мог стать более сильным игроком и зарабатывать шахматами на жизнь не хотел. Я был готов переключиться на что-нибудь другое, но не совсем понимал, на что именно». (Вопрос о том, чтобы перестать играть, даже не рассматривался.) «Я работал программистом в Кембридже и однажды вечером ужинал с другом, который был более сильным шахматистом. Он рассказал мне, как его подруга, слабо игравшая в шахматы, пришла недавно вечером домой, уселась на постели и стала пересчитывать стопки купюр, которые она только что выиграла в нарды в бостонском Кавендиш-клубе. Я быстро сложил два и два: слабая шахматистка, стопки денег. А что если сильный шахматист возьмется за эту игру? Так у меня появилась идея. Я сказал: “Окей, я освою эту игру”».

Роберти скупил все, что нашел по нардам в книжных магазинах Бостона. Он научил своих друзей по шахматному клубу играть в эту игру и сколотил небольшую команду. Он играл или изучал игру по 25 дней в месяц, бросил работу и пару лет вообще ничем не занимался, кроме нардов. Он читал старые книги, потом новые, как только они выходили, и все время играл и играл.

Но самая суть его исследований требовала определенного ручного труда. Когда Роберти играл в клубе и натыкался на особенно интересную или заковыристую позицию, он записывал ее и брал записки домой. На следующий день он воспроизводил эту позицию на доске и начинал бросать кости.

И бросал их снова и снова, разыгрывая позицию раз за разом и нарабатывая представление о том, какова тенденция ее развития, о том, какие ходы были удачными и как все это ощущается. Для каждой записанной позиции он повторял все это сотни раз, выполняя процедуру, известную как роллаут.

«Иногда для этого приходилось по два вечера играть в одиночестве, — рассказывал Роберти. — Такая домашняя работа, которой я занимался месяц за месяцем, постепенно позволила мне повысить уровень мастерства. И наконец, посещая турниры и видя, как играют другие игроки — известные мастера экстра-класса, я стал говорить себе: “Ого! Да они же играют примерно так, как и я. Я двигаюсь в правильном направлении!”» Сегодня роллауты — стандартная опция выпадающего меню любой программы игры в нарды. Результаты, выдаваемые через миллисекунды, являются основой теории игры.

С точки зрения Роберти, нарды напоминали финансовую деятельность. Он объяснил мне это так, как объясняет своим ученикам: «У вас есть позиция. У вас есть активы и пассивы. По сути, вы стараетесь увеличить свои активы и сократить имеющиеся пассивы в той степени, в какой вам позволяют выпавшие очки». По его словам, после каждого броска костей игрок должен оценивать свои потенциальные ходы и задаваться вопросом: «Так, что дает такая игра? Появляются ли у меня новые активы? Избавляюсь ли я от старых пассивов? Улучшается ли баланс моих фишек в концептуальном плане?»

Благодаря тренировкам и новому мировоззрению Роберти вскоре начал делать деньги в городских клубах. После семи лет работы и бессчетных бросков костей он победил на первом в своей жизни чемпионате мира. Это было в Монте-Карло в 1983 году. «В течение всего [финального] матча я добивался самых сложных позиций, какие только были возможны», — вспоминал Роберти. Через несколько лет после этого ему позвонил Джеральд Тезауро.

В октябре 1991 года Роберти прибыл в кабинет Тезауро на тот самый матч, включавший 31 партию. Они играли почти весь день, и Роберти тщательно конспектировал поединок. TD-Gammon захватила лидерство со старта, победив в первых двух партиях. Роберти ответил победами в шести партиях подряд. Состязание пошло.

Поворотный момент в матче наступил в 16-й партии. На этом этапе у Роберти было преимущество в 15 очков. После того как на начальной стадии поединка тьма фишек была выбита и снова возвращена на доску, игра приняла характер нападения против защиты. TD-Gammon удерживала большой отрыв в гонке, а Роберти выстроил баррикаду в секторе своего дома на доске. На 10-м ходу машина удвоила ставку, и Роберти принял удвоение. Игра все больше обострялась. Баррикада Роберти стала уже почти идеальной, однако TD-Gammon запирала три его фишки, находившиеся далеко от дома, и их нужно было высвободить. На 23-м ходу Роберти, уверенный в надежности своей защиты, повысил ставку вдвое еще раз, то есть учетверил ее. TD-Gammon приняла вызов. «Компьютеры не пугаются», — отметил Роберти в своих заметках. После еще четырех бросков костей, компьютер на своем ходу еще раз удвоил ставку, так что она возросла в восемь раз, поскольку полагался на скорость своих
наступательных действий. Столь драматичная эскалация встречается нечасто. Роберти проводит свои белые фишки по часовой стрелке от нижнего правого угла доски к правому верхнему (TD-Gammon совершает то же самое черными в обратном направлении), и ему нужно решить, принимать такой огромный куб удвоения или потерять четыре очка. На первый взгляд ситуация для человека представляется безнадежной: компьютер ведет в гонке с отрывом в 29 шагов (пунктов на доске, которые нужно пройти). Три фишки Роберти под угрозой, причем одна из них увязла глубоко на территории противника.

«Опасно, но у меня много возможностей победить прямо на следующем броске», — записал Роберти. Если компьютер не сможет вывести из-под угрозы свою фишку, находящуюся на 18-м пункте, Роберти получит множество бросков, которые выбивают ее. А поскольку домашняя зона Роберти полностью защищена, эта фишка не сможет вернуться на доску, компьютер на какое-то время увязнет и почти наверняка проиграет.

Роберти принял удвоение. Современные программы говорят, что это был правильный ход, и дают Роберти сорокапроцентную вероятность выигрыша. В итоге нечто вроде этого и произошло. Благодаря нехарактерной ошибке в вычислениях компьютер не смог сбросить свои фишки целыми и невредимыми, попал под удар и увяз. В создавшейся ситуации Роберти еще раз удвоил ставку — до шестнадцатикратного уровня, и компьютер потерял восемь очков. Такова природа нардов. Сильные позиции могут развалиться за один-два броска костей — если они вообще были сильными.

После 31 сыгранной партии Роберти опережал машину на 19 очков — в среднем 0,6 очка на партию. В своих заметках он записал: «В конечном счете мне повезло». И заключил, что, выигрывай он со счетом около 0,2 очка на партию, это «сделало бы TD-Gammon сильнейшей среди всех программ игры в нарды».

На следующий год он играл с ней снова. Программа была значительно усовершенствована и теперь называлась TD-Gammon 2.0. «Эта штука играла в нарды на мировом уровне, — говорил Роберти. — Я добился ничьей, но мне, можно сказать, повезло. Она играла очень хорошо. Я взял домой распечатку матча и, если честно, поменял кое-что в своей игре, особенно в дебюте, с тем чтобы она больше соответствовала тому, что делала TD-Gammon».

TD-Gammon не вышла на рынок, однако послужила стимулом для создания некоторых популярных, доступных для приобретения программ. […] Во многих сферах новые технологии встречают сопротивление, но в нардах их внедрение было молниеносным.

Подробнее о книге «Семь главных игр в истории человечества» читайте в базе «Идеономики».

Сообщение Не только шахматы: как ИИ научили играть в нарды появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Сегодня слово «постмодернизм» воспринимается как ругательство, его обвиняют во всех грехах — от ниспровержения иерархий и отрицания объективного познания до прославления морального релятивизма. Автор издания Vox Шон Иллинг уверен, что по духу современный мир — именно постмодернистский, и поэтому идеи постмодерна очень актуальны. Иллинг побеседовал с известным журналистом Стюартом Джеффрисом, автором книги «Всё, всегда, везде: как мы стали постмодернистами» о том, как бунтующий постмодернизм стал «служанкой» неолиберализма и одним из столпов мира постправды.

Самое простое определение постмодернизма — это то, что пришло на смену модернизму, искреннему стремлению к прогрессу, к избавлению искусства и архитектуры от украшательств викторианской эпохи. Постмодернизм — это бунт против идей аскетизма и функциональности, против догм и учебников, против идей абсолютной идеальности. И — за самовыражение и веселье. Но, как подчеркивает Джеффрис, с появлением постмодернизма появился и другой «изм» — неолиберализм, который является новой формой капитализма и очень похожь на наш современный мир: «Мы живем в неолиберальную эпоху, и постмодернизм стал его культурной служанкой».

Возможно, постмодернизм мог бы стать ответом на исторический шок — на войну во Вьетнаме или Уотергейт. Однако Джефферсон объединяет начало эпохи постмодерна с отменой привязки доллара к золоту. Мир и деньги потеряли реальную основу. Впоследствии начался бунт кредитных карт, эра заимствования, когда вещи, которые люди не могли себе позволить, оказались доступными. Это отражает происходившее во французском постмодерне. Его теоретики утверждали, что автор как гарант смысла произведения мертв, что у читателя столько же полномочий определять смысл, как и у автора. Постмодерн — это тоже утрата реальных основ.

И те же процессы происходят с языком, когда слова, предназначенные для описания реальности, от этой реальности отрываются. Это приводит нас в мир постправды. Значение правды больше не привязано к тому, что происходит на самом деле. Непрекращающаяся ложь мировых лидеров стала возможной благодаря духу времени, в котором у правды нет привилегий.

Постмодернизм обычно связывают со свободой личности. Но Стюарт Джеффрис объединяет его с курсом на неолиберализм, когда человек становится потребителем, а роль государства сводится к тому, чтобы позволить рынку управлять всей жизнью. Джеффрис объясняет свою позицию тем, что он «дитя эпохи Маргарет Тэтчер, которая одним из первых мировых лидеров применила идеи неолиберализма на практике». Эти идеи включали отказ от социального государства и общности. Те объединяющие чувства, которые были у британцев после Второй мировой войны, те идеи по восстановлению идентичности и строительству сильного социального государства, были снесены. И в США, и в других странах люди столкнулись с теми же страхами по поводу вмешательства государства в их жизнь. «Все мы знаем цитату Рейгана о девяти самых ужасных словах, которые можно услышать: «Я из правительства, и я здесь, чтобы помочь». 

В мире, где больше нет великих исторических проектов, связующих общества и страны в единое пространство, в мире, где пустоту заполняет капитализм, политика становится ареной для самовыражения, не общественным, а личным делом.

Сегодня гораздо вероятнее отношение к политике, как к шопингу. […] Речь идет о личном желании и удовлетворении и о том, что этот парень может сделать для меня. Это не о чем-то большем, чем мы сами, и потому выглядит настолько мелким и унылым.

Освободительный, революционный потенциал постмодернизма был растрачен впустую. Его сила коммерциализировалась и стала еще одной уловкой капитала. Великий теоретик постмодернизма Жиль Делёз был разочарован утраченной революцией и в итоге пришел к тому, что главная освободительная сила не в общности, не в профсоюзах и баррикадах, а в желании. Именно оно революционно. Джеффрис отмечает, что сейчас эта идея кажется нам наивной, так как основные желания — секса, вещей, удовольствий — стали конформистскими.

Наши желания постоянно создаются для нас и нам же продаются. Желание, и это так очевидно, является инструментом капитализма.

То же самое можно сказать о революции в науке. Лиотар подвергал истинную научную объективность сомнениям. Он указывал на то, что все стоящие научные достижения 20-го века появились в результате стремления к завоеваниям. Научная деятельность основана на деньгах, на том, «что сделает акционеров счастливыми. Какая это разрушительная мысль!»

Главный принцип неолиберализма заключается в том, что человек является королем, а ориентир на общество — это ошибка. Теория постмодернизма говорит о том, что представления об индивидууме легко разрушить. Ее можно было бы использовать для подрыва неолиберализма, но этого не произошло.

Сообщение Культурная служанка: почему постмодернизм растерял свою революционность появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Представьте, что вы бредете по суровому краю. Ресурсы ограничены, а все полезные знания больше не имеют значения. Часть территории известна, но сама по себе местность изменчива: места, которые вы ожидали увидеть, исчезли или поменяли расположение. Видимость ограничена, а то, что удалось разглядеть, может обернуться миражом. Вам приходится бороться за жизнь и преодолевать боль, чтобы продвигаться вперед, время неумолимо работает против вас.

Это прекрасная метафора приключения в бизнесе, где ставки и риски высоки, но это также описание экспедиции в Антарктиду. Спустя годы люди вспоминают путешествие Эрнеста Шеклтона, прославленного исследователя Антарктиды, чтобы извлечь такие уроки, как важность верных людей в команде и преодоление обстоятельств. Но экспедиция Шеклтона и его команды гораздо сложнее и интереснее, чем простые проповеди о командной работе. Прекрасная биография Шеклтона авторства Роланда Хантфорда рассказывает о его характере и воссоздает приключения с таким мастерством, что вам точно захочется укутаться поплотнее. Книга Альфреда Лансинга «Лидерство во льдах. Антарктическая одиссея Шеклтона» рассказывает историю его мужества и решимости спасти своих людей во время катастрофической третьей попытки достичь Южного полюса после того, как корабль был раздавлен льдами.

Тем не менее нет ничего лучше рассказа из первых уст. Вы можете без риска обморожения попасть прямо в «Сердце Антарктики», захватывающие мемуары самого Эрнеста Шеклтона о его штурме полюса в 1908 году.

Написанная простым и живым стилем журналиста Эдварда Саундерса (под диктовку Шеклтона), книга описывает экспедицию, трудности которой сложно себе представить, предпринятую с различными целями, но в первую очередь для того, чтобы первым достичь Южного полюса. В ней нет недостатка приключений: неверный шаг или ошибочное суждение могут легко привести к гибели. Каждое решение связано с роковыми компромиссами. И каждому придется жить с ошибками Шеклтона.

Однако, несмотря на все его недостатки, Шеклтон был прирожденным лидером. В своей биографии Хантфорд пишет, что исследователь был одарен «особым сочетанием лихой беспечности и проницательной осторожности». Он многого требовал от своих спутников, но в любое время был готов отдать за них жизнь. День за днем они шли, несмотря на холод, голод, снежную слепоту и отчаяние, и никто не подгонял себя больше, чем Босс, как его называли. «Сегодня вечером я рано лег спать, — стоически писал он. — Потому что за последние двадцать четыре часа я прошел тридцать девять миль».

Особенно бросается в глаза, насколько сама земля Антарктики упорно сопротивляется путешественникам. Позволим себе столь грубое сравнение, сказав, что бизнес-ландшафт может преподнести трудности, сравнимые с покорением Южного Полюса, ведь трудности восприятия, связанные с Антарктидой, дают четкие параллели для руководителей и предпринимателей. Самый южный континент непредсказуем, нестабилен и неумолим. Компас не указывает верное направление. Большая часть того, что кажется твердой землей, на самом деле — плавучие льды, а под снегом скрываются смертельно опасные расщелины. Снежная слепота, болезненный эффект от ослепительного окружения, может сделать невозможным само зрение.

«Там был особенный свет, — заметил в какой-то момент Шеклтон, — который искажал расстояния и формы предметов, и множество миражей, из-за которых предметы казались гораздо выше, чем были на самом деле… Пингвины, которых мы видели предыдущим вечером, все еще были на том же месте, а когда мы оказались в паре миль от них, они вырисовывались так, будто были высотой около шести футов».

И не забывайте об одержимости. Антарктика, как и стремление построить великий бизнес, опасно захватывает. Шеклтон трижды пытался — и терпел неудачи — покорить Южный Полюс: его одержимость зажглась еще когда он был молод, в составе экспедиции Роберта Фалькона Скотта, который впоследствии погиб. Затем в 1907-09 годах он совершил самостоятельное путешествие, описанное в книге «Сердце Антарктики». И наконец, на судне «Эндьюранс», которое затем попало в ледяные тиски и было разбито льдами. Шеклтон и еще пять человек проплыли на 22-футовой лодке 800 миль по полярным морям, а затем перешли горы Южной Георгии, чтобы добраться до помощи. В итоге он спас жизнь каждого из оставшейся команды.

Но все это было еще впереди. Неудачи Шеклтона как лидера проявились еще на этапе планирования в сердце Антарктики. Для пешеходной экспедиции в 1720 миль туда и обратно к Южному Полюсу его отряд имел запас продовольствия на 91 день тяжелого труда, высокогорных условий и изнуряющего холода. Его инструкции экипажу корабля «Нимрод», который высадил его и команду, были до невозможного расплывчаты. Он отказался от лыж и собак, которые позже использовал для того, чтобы достичь Полюса. Впоследствии, когда Шеклтон заработал 2 000 фунтов стерлингов, взимая плату за вход на выставку на борту корабля «Нимрод», он великодушным жестом раздал эти деньги на благотворительность — в то время, как некоторые члены его экспедиции все еще ждали полной оплаты своего участия.

Но Шеклтону не было равных, когда ситуация стала критической и все силы были на исходе. «Словно для самореализации была необходима высшая опасность, — пишет Хантфорд в его биографии. — Он обладал какой-то магией, которая преодолевала безнадежные внешние обстоятельства». Один из трех его товарищей по команде, участвовавших в походе на полюс, назвал его «величайшим лидером, когда-либо появлявшемся на свет Божий». Другой, Френк Уайлд, писал: «Поддаться отчаянью было чем-то невозможным для Шеклтона». Однажды ночью в их хлипкой палатке, голодный, замерзающий и стоящий перед реальной возможностью смерти, Босс спросил, присоединится ли Уайлд к нему для еще одной такой экспедиции. Ответ, без малейших колебаний, был положительным.

Отчаянно продвигаясь вперед, сражаясь с жестокой природой и обморожениями, пораженные дизентерией и, возможно, цингой, Шеклтон и трое других участников команды достигли предела своих возможностей. Из-за высоты над уровнем моря им не хватало кислорода, как и пищи, и они страдали от пронзительных головных болей. Температура тела была слишком низкой, чтобы измерить ее термометром, начинавшим отсчет от 94 по Фаренгейту, что свидетельствовало о гипотермии.

И все же никто не повернул назад. Именно Шеклтону хватило разума не считать огромные невозвратные затраты на это предприятие, и вместо этого сделать остановку всего в 97 милях от цели. Возвращение было гонкой со смертью. Несмотря на  плачевное состояние, люди должны были найти ряд тайников с припасами, которые они оставили позади, имея при этом так мало еды, что один неверный поворот мог стать смертельным. Любые запасы, до которых они добирались, приходилось тащить дальше на санях. Дневник Шеклтона от 17 января 1909 года показывает, как он и его спутники отреагировали на это: «Мы вышли ровно в семь утра. При свежей вьюге, температура минус 23 по Фаренгейту, мы отшагали лучше всего, поскольку большую часть похода прошли на спуске».

Их рацион состоял из кусочков пеммикана и конины и четырех сухарей в день на человека, когда Уайлд записал: «[Шеклтон] тайком заставил съесть его сухарь на завтрак, и отдал бы мне свой и на ужин, если бы только я позволил. Я не думаю, что хоть кто-то во всем мире может оценить, какую щедрость и сочувствие он проявил этим поступком. Я никогда этого не забуду. Тысячи фунтов не стоят этого единственного сухаря».

Несмотря на жажду славы, величайший героизм Босса был в его способности признать неудачу ради того, чтобы он и его спутники смогли выжить. «Я должен смотреть на вещи разумно и думать о жизни тех, кого веду, — писал он. — Человек может сделать только то, что в его силах».

Сообщение Только то, что в твоих силах: урок лидерства от великого путешественника появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Глубоко под землей тишину пещеры нарушает смех детей. У них ярко-красные руки, покрытые краской, которая в процессе игры размазывается по одежде, коже и каменным сводам. Взрослый уводит девочку, и она неохотно следует за ним к одной из стен пещеры, отмеченной ярко-красными трафаретами, отпечатками рук. Взрослый осторожно прижимает руку девочки к стене и наносит красную охряную краску, оставляя еще один отпечаток руки на поверхности известняка. Это глубокая традиция в обществе ледникового периода, и маленький ребенок будет помнить этот ритуал и возвращаться к нему спустя годы.

Непринужденное тактильное взаимодействие — это неотъемлемая часть нашего детства. Под чуткой заботой окружающих мы спотыкаемся в ранние годы становления, неуклюже хватаясь за предметы, творчески создавая беспорядочные скопления найденных вещей и взаимодействуя с миром через игру. Когда мы буквально нащупываем дорогу, то узнаем как о самих себе, так и о своем месте в обществе. Однако, несмотря на то, что детство жизненно важно для понимания того, как люди развиваются и усваивают определенные культурные ценности и представления о существовании в мире, редко кто вспоминает о детях в сообществах ледникового периода. Часто считается, что поведение и деятельность детей слишком трудно идентифицировать, порой они вообще отсутствуют в археологических записях. Чаще всего сведения о детстве в эту эпоху упоминаются в контексте душераздирающих погребений: маленькие тельца были бережно захоронены одетыми в сложные костюмы, украшенные бусинами, вместе с маленькими фигурками животных или ценными предметами. В этом ключе дети предстают как статичные существа, определяемые только тем, как с ними обращались в случаях безвременной смерти, и в конечном итоге воспринимаются как второстепенные люди для понимания наших древнейших предков ледникового периода.

Но эти чрезвычайно сложные погребальные обычаи предполагают, что дети — и, соответственно, детство — должны были цениться в тех далеких сообществах. Чтобы получить более полное представление о людях ледникового периода, мы должны также понять их детей: как они играли, учились и взрослели. И что это, в свою очередь, может говорить о ценностях наших далеких предков. Ответы на эти вопросы способны вернуть краски в картину доисторического детства и глубже понять, какой была жизнь древних людей.

Более пристальный взгляд на некоторые примеры запутанной тактильной деятельности ледникового периода обнаруживает присутствие детей. Когда-то считалось, что найденные загадочные знаки были сделаны шаманами, находящимися в состоянии транса и практикующими некую потустороннюю охотничью магию, но археологические исследования все чаще показывают, что создание пещерных рисунков было социальным, групповым поведением, и дети были активными участниками. Недавнее исследование, проведенное группой специалистов из Испании, показало, что отпечатки ладоней, сделанные глубоко в пещерах, представляют всех членов сообщества. Дети и даже младенцы участвовали в изготовлении этих отпечатков вместе с подростками, взрослыми и пожилыми людьми. Самые маленькие, несомненно, должны были находиться под присмотром взрослого, пока на их руки наносилась охра для создания рисунка, что позволяет взглянуть на процесс создания этого искусства с личной стороны. Как отмечают авторы исследования, социальная природа такого поведения предполагает, что создание рисунков не ограничивалось привилегированным меньшинством, а было деятельностью, в которой участвовали все. Их выводы вносят свой вклад в растущее количество свидетельств того, что дети принимали участие в создании тех же видов искусства, что и взрослые. Трафаретные отпечатки ладоней из пещер в других местах Европы, таких как Гаргас во Франции, также представляют собой изображения рук младенцев и детей.

Мы можем только догадываться, почему были сделаны эти изображения или что они символизировали для людей ледникового периода, но ясно, что они были частью глубоко укоренившейся культурной традиции в этих обществах. Похоже, что изготовление трафаретов ладони было практикой, которая повторялась различными культурными группами по всему миру, от пещер Пеш Мерль и Гаргас на территории современной Франции до пещеры Леанг Тимпусенг на Сулавеси. Самые древние образцы отпечатков рук были сделаны неандертальцами в пещерах на территории современной Испании более 60 000 лет назад, и эта практика была подхвачена нашими предками Homo sapiens, которые продолжали ее на протяжении всего верхнего палеолита, богато украшая стены пещер и скальных убежищ десятками, а иногда и сотнями ладоней. Даже в пределах одной пещеры трафареты рук могут быть разделены несколькими тысячами лет; это означает, что люди возвращались и добавляли свои ладони к рисункам предков. Такое поведение, вероятно, было интуитивным опытом для людей ледникового периода; древняя форма рукопожатия между руками, протянувшаяся сквозь время, более или менее постоянная запись о том, что они там побывали. Легко представить, как люди возвращаются, чтобы найти на стене следы своих рук, и, возможно, даже снова прикладывают руки к окрашенной поверхности.

Тактильная и сенсорная природа создания этих мотивов — руки, прижатые к шершавой известняковой стене в освещенной огнем темноте, а затем нанесенная поверх влажная охряная краска, — также заставила многих предположить, что таким образом люди ледникового периода давали себе ощущение постоянства и воплощенного присутствия в этих темных, незнакомых пещерах. Оставляя после себя отпечаток руки, человек становится частью этой пещеры, устанавливает связь со стенами, в которых он может побывать в последующие годы.

Насколько же значимо то, что дети активно участвовали в этой важной культурной практике? Взрослые не только устанавливали себя в этих местах, взаимодействуя при этом с руками, оставленными их предками, но и поощряли к этому своих детей. Возможно, это был один из способов научить детей тому, что конкретные пещеры являются важными местами, куда следует возвращаться, священным пространством, где можно увидеть следы выцветших изображений рук на стенах, принадлежащих их предкам. Активное вовлечение детей в эту практику могло также служить для того, чтобы укоренить их ценности и поведение в следующем поколении, обеспечивая тем самым долговечность культуры. Смысл нанесения этих знаков давно утерян в глубине веков, а следы ладоней, несомненно, несли в себе скрытые послания о том, как люди ледникового периода понимали свое место в мире, и которые было важно привить в юном возрасте. Но для нас сегодня, и это, возможно, более важно, эти древние руки показывают, как ценились дети в обществах ледникового периода: они не были обузой, а наоборот, обучение и игра детей занимали центральное место во многих видах деятельности, которыми занимались эти люди.

Отголоски детских игр можно увидеть и в других формах следов, которые они оставляли в пещерах. Отпечатки пальцев — следы, оставленные на мягком, похожем на глину «лунном молоке», покрывающем стены пещер,— часто делали дети, возможно, в возрасте пяти лет. В этих следах похожих на ленты, сохранившихся на стене пещер, отчетливо ощущается детство; можно представить, как дети бегут вдоль стены, крепко вдавливая пальцы в податливую поверхность. Эти рифленые следы также иногда пересекаются с изображениями животных или даже принимают их форму; детские пальцы можно увидеть на головах оленей и быков.

Отпечатки детских ступней также часто встречаются в тех же пещерах, которые используются для детального изображения животных, а иногда и рядом с этими отпечатками пальцев. Следы иногда хаотичны, маленькие ступни перекрывают друг друга и нет четкого направления из одной области пещеры в другую. Некоторые предполагают, что так изображены танцующие дети. Небольшие лазы в пещерах тоже были доступны только детям. Маленькие неуклюжие рисунки в этих пространствах, вероятно, отражают детей, практикующих собственное искусство, подражая взрослым. Очевидно, что дети присутствовали в священных пространствах пещер, создавая свои собственные формы искусства и, в некотором смысле, совершая свои собственные игровые обряды в темноте.

Смещение центра повествования об обществе ледникового периода, чтобы выдвинуть на первый план детей, раскрывает близкие, знакомые нам моменты их жизни, полные нежности, от радостных игр до глубоко любопытства к окружающему миру. Дети ледникового периода, как и наши собственные дети, с радостью взаимодействовали с миром, используя творческие и хаотичные пути. И, похоже, родители активно поощряли их к этому. Эти ручные трафареты создают тесную связь с теми детьми. Из далекого и во многом непознаваемого прошлого к нам тянутся их маленькие ручки, которые в последний раз касались каменной поверхности стен пещер десятки тысяч лет назад. Они как будто приглашают нас соединиться с ними и протянуть руку в ответ: нежное рукопожатие сквозь века.

Сообщение Рукопожатие сквозь века: что наскальные рисунки говорят о доисторическом обществе появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Беглый поиск в интернете предлагает около 100 млн веб-страниц, посвященных «внутрипартийным разборкам левых». Это подталкивает людей, раздираемых противоречивыми взглядами, к мысли о том, что солидарность и коллективная работа невозможны. Вместо того чтобы направить оружие на врагов, мы целимся в друзей. Предполагаемые результаты такой борьбы — отмена культуры, нелиберализм, трайбализм, гиперпартийность. Другими словами: мы становимся нетерпимыми и стремимся исключить любого, кто выдвигает иные идеи.

По мнению политического философа Роберта Талисса, исключение различий возникает из-за слишком большой демократии. Он утверждает, что политическая поляризация — это «замкнутый круг», и когда политика захватывает нашу жизнь, мы оказываемся в «ловушке», из которой чрезвычайно сложно выбраться. Это приводит к поляризованным убеждениям. По словам Талисса, «мы очаровываемся глубоко антидемократическим мнением, что демократия возможна только среди людей, похожих на нас».

Известно, что демократические решения имеют катастрофические последствия для меньшинств и приводят к жесткой политике, направленной на их ликвидацию. По сути утверждается, что основной недостаток дисфункциональной политики — это демократическое стремление к чрезмерному разжиганию конфликтов в сочетании с тенденцией к предвзятости внутри группы или к предпочтению людей, похожих на нас. Демократия внедряется там, где ей не следует быть и, как следствие, вызывает то, что она призвана решать: слишком много разногласий.

Талисс не единственный, кто считает конфликт проблемой для политики. Большинство форм политической организации находят способы управления и смягчения конфликтов между членами государства. Здесь стоит признаться, что разногласия — это более или менее постоянная черта человеческой социальной жизни. Это означает, что демократии следует найти способ справляться с конфликтными тенденциями. Итак, какие же типы конфликтов требуются демократии и как они угрожают демократической практике?

Чтобы вписать конфликт в теорию демократии, сначала следует перестать воспринимать его как что-то единое. Идея конфликта порождает призрак насилия, ругани и общих оскорблений. Безусловно, это все часть конфликта. Но это ничего не говорит нам о характере конфликта — в чем его необходимость и почему мы это делаем?

Согласно книге Льюиса Козера 1967 года «Продолжения в изучении социальных конфликтов», конфликты бывают двух видов: реалистичные и нереалистичные.  Реалистичные конфликты возникаю, когда на карту поставлено что-то реальное. Если в конфликте присутствует существенный элемент, например, разногласия, из-за которых два человека или группа людей не в состоянии добиться своего. Когда профсоюз и руководство конфликтуют из-за содержания контракта, на карту поставлено нечто очень реальное. С одной стороны, это условия труда, жизни и перспективы работника. С другой, прибыль акционеров, цены на товары и услуги, зарплата менеджеров и руководителей. Реалистичные конфликты не ограничиваются заработной платой, они возникают из-за любой ситуации, в которой не учитываются чьи-то нужды. Реальный конфликт возникает, когда один требует то, что другой отказывается дать: зарплата, право голоса, медицинское обслуживание, уважение или признание.

Напротив, нереалистичный конфликт имеет психосоциальную функцию. Это ссора ради удовольствия досадить или, например, уничтожить врага. Многие популярные виды троллинга — это варианты нереалистичного конфликта. Здесь нет конкретного спорного содержания. Оно просто отражает желание психологического удовлетворения. Когда люди нападают на окружающих, обзывают друг друга или участвуют в том, что некоторые политические комментаторы современности называют «трайбализмом», — это тот тип конфликта, который они высмеивают. Предполагается, что он существует исключительно ради удовлетворения потребности делить группы на свои и чужие и ставит тех, кто его использует, в иерархическое положение по отношению к тем, на кого он направлен. При этом никаких требований не выдвигается, и не поставлены под угрозу цели ни одной из групп.

Если тщательно подумать о том, как конфликт действует в обществе, то мы увидим, что не всегда следует его избегать, даже если есть возможность. Резонно счесть, что нереалистичный конфликт лежит в основе многих неприятностей социальной жизни. Можно даже подумать, что такие конфликты, движимые формами идентичных предрассудков, следует полностью устранять. В целом, было бы хорошо отказаться от расистских оскорблений в обществе, от унижающего достоинство обращения с женщинами и желания членов общества доминировать над другими в силу произвольных моральных характеристик, таких как религиозные убеждения. Но часто стремление устранить конфликт, связанный с историческими системами господства, влияет на другой вид доминации, исключая некоторых участников, проблемы или средства конфликта из демократической жизни.

Роль конфликта в демократической общественной жизни не нова, хотя сейчас она, кажется, усилилась. Мыслители эпохи просвещения утверждали, что человеческие существа обладают «антисоциальной общительностью» — социальной склонностью к конфликтам. Как писал Иммануил Кант в 1784 году в «Идее всеобщей истории во всемирно-гражданском плане», такая тенденция считается частью естественного стремления к совершенству. В конфликте мы истощаем друг друга, делая более совершенными в процессе. Погрузившись в свои гаджеты и отстранившись от мира, мы не развиваемся полноценно, потому что не сталкиваемся друг с другом в конфликтах. Вступать в конфликт — значит участвовать в общении. Например, если мы не хотим вступать в социальные связи с окружающими, то просто отказываемся участвовать в конфликте с ними. Возможно, мы считаем, что они ошибаются или заблуждаются, но если мы не видим себя участниками какого-то коллективного проекта, то оставим их в покое. Устранение разногласий — это способ показать, что мы в определенной степени что-то значим друг для друга.

Однако справиться с разногласиями, возникающими в результате конфликта, можно по-разному. Исторически это было изгнание, исключение или уничтожение людей, которые либо придерживаются политически маргинализированных взглядов, либо относятся к маргинализированным классам. Думая о конфликте, мы затрагиваем не только его важность, но и опасность, считает Карл Шмитт. Нераскаявшийся нацистский юрист, Шмитт разработал политическую теорию, основанную на структуре отношений «друг-враг». Как он написал в 1932 году, такой тип отношений считается основополагающим для политики, которая сама по себе подразумевает переживание конфликта. По этой причине быть политиком значит быть в конфликте. Агонизм, представление о том, что конфликт иногда полезен для политики, взято из сочинений Шмитта.

Однако, агонистический взгляд также опирается на представление о том, что мы живем в непреодолимо плюралистическом мире — мы просто не соглашаемся друг с другом по поводу важных моментов. Тем не менее, создается впечатление, что следует разжигать все больше конфликтов. Если конфликт и неизбежен, и полезен, то еще больший конфликт будет еще более полезным. Часто именно такой взгляд на конфликт изображается как несовместимый с демократической политикой и образом жизни, например, как описано у Талисса выше. Чего бы ни требовала демократия, в основном, по крайней мере, в малой степени, она предполагает достижение согласия. Демократия заключается в самоорганизации, когда мы в корне расходимся во мнениях о ценностях, тактике, политике и о том, какая жизнь лучше. Это говорит о том, что хоть конфликт и считается стимулом демократических процессов, но эти процессы также направлены на его прекращение. Но наряду с этими договоренностями следует быть готовыми к противоречиям, учитывать разногласия и допускать конфликты.

Существует два традиционных способа устранения конфликта — либеральный и авторитарный. Зачастую либеральный ответ — это форма исключения. Если вы не согласны, то ваша позиция не может быть рациональной. Это позволяет либералам отвергать многие формы конфликтов как нереалистичные. Отчасти такое исключение основывается на допущении, какие типы конфликтов возможно спровоцировать и как следует использовать жалобы.

Авторитарные средства устранения конфликтов — это то, что мы в целом считаем классическими формами государственных репрессий: запрет книг, свободы совести, свободы прессы, свободы мысли и убеждений. Но авторитарные средства устранения конфликтов не ограничиваются попытками контролировать поведение людей (что в какой-то степени делают все правительства с помощью законов). Авторитарные средства устранения конфликта используют не только формы подавления, но и истребление, изгнание и уничтожение тех, кого считают источником конфликта.

Как в либерализме, так и в авторитаризме конфликт уменьшается, чтобы упорядочить процесс легитимации, — освобождая место для соглашения, которое служит оправданием использования государственной власти. Представьте ситуацию, в которой все, кто не согласен с политическим порядком, попадают в тюрьму, депортируются или уничтожаются. То, что осталось, было бы порядком, способным к демократической легитимации, в понимании большинства людей — это специфически антидемократическая угроза, которую идентифицирует Талисс. Но процесс достижения такого порядка выдал бы весь ужас и несправедливость преднамеренного исключения, изгнания и уничтожения инакомыслия. Дело не в том, что демократия требует создания конфликта. Дело в том, что демократия требует реального решения уже существующего конфликта в нашем мире. Мы не можем сделать вид, что согласны или были бы согласны, если вели себя рационально (а не склочно).

Какие бы средства мы ни использовали для предотвращения, минимизации или устранения конфликтов, нельзя ставить телегу впереди лошади, определяя, какие конфликты, возникающие по чьей вине, считаются допустимыми для демократического общества. Какие конфликты необходимы, а какие сами по себе излишни, требует демократического рассмотрения. Также понятно, что членов государства не следует исключать за неудобные убеждения или идентичность. Вопрос о том, кого исключать и какие взгляды подлежат обсуждению, — фундаментальный для демократического порядка. Это говорит о существовании конфликтов первого порядка по поводу фактического содержания процесса принятия политических решений, а также второго — касающиеся процесса, содержания или субъектов конфликта первого порядка. Если мы не будем осторожны, это легко станет бесконечно регрессивным.

Возбуждение конфликта внутри организации считается попыткой сделать ее более демократичной в той степени, в какой она прекращает несправедливые исключения. В отсутствие конфликта организация не смогла бы реализовать свои ценности и достичь целей, поскольку у нее нет четкого представления о природе рассматриваемой проблемы. Конфликт может быть связан с прекращением несправедливых исключений или существенного разногласия по поводу целей или тактики, которые ставит перед собой группа. В любом случае, конфликт заключается не просто в психологических отношениях притяжения и отталкивания (что часто отвергается), а скорее в чем-то конкретном, с реальными ставками для вовлеченных. Если они проигрывают борьбу, то теряют что-то существенное, а не просто психологическое ощущение успеха.

Именно такой реалистичный тип конфликта лежит в основе демократии, понимаемой не только как структура политических институтов, но и как социальный и политический процесс. Когда люди объединяются в группы для достижения цели, демократия функционирует там, где они оспаривают собственное исключение, формирующие ценности или основные цели организации, а также средства, с помощью которых группа намеревается достичь этих целей. Содержательный конфликт необходим из-за неизбежного плюрализма человеческих существ, а также из-за истории структуры и влияния систем власти, предназначенных для структурного доминирования. Вероятно, группы начнут воспроизводить системы господства, существующие в более широком мире. Таким образом, конфликт становится частью процесса построения будущего мира, который будет менее исключающим и менее доминирующим.

Люди считают, что конфликт разрывает группу на части именно потому, что они сталкивают его реалистичные и нереалистичные формы. Трудно отделить обзывательства от более существенных требований. Часто это происходит потому, что требования по существу сопровождаются видимостью обзывательства. И тогда оно становится причиной для отказа в удовлетворении требования. Например, белые американцы склонны рассматривать слово «расист» не просто как точное определение какой-либо особенности мира, а как закодированное оскорбление для белых людей. В таком случае попытки добиться расовой справедливости воспринимаются как нереалистичный конфликт, где люди просто хотят получить удовольствие от того, что обозвали кого-то расистом, а не положить конец конкретной итерации расистского подчинения.

Реалистичный конфликт функционирует в демократической жизни таким образом, что устраняет исключения, оттачивает и развивает позиции группы, а также приводит к изменениям в индивидах, которые делают их пригодными для жизни друг с другом. Таким образом, исключение конфликта из демократической жизни не только чревато возникновением авторитарных тенденций к исключению, изгнанию или уничтожению, но и неспособностью признать субъективные изменения, которые считаются моментами участия в демократической жизни. По сути, атомизированные версии демократической жизни не видят, каким образом участие в коллективном проекте демократии влияет на изменения внутри нас через процесс конфликта. Человек не меняется просто благодаря опыту общения с другими людьми (которые представляют новые проблемы и новую информацию). Эта особенность конфликта  — и есть функция интеграции, необходимая для демократической легитимации.

Одна из положительных черт конфликта заключается в том, что он меняет и формирует нас. Участие в конфликте из-за того, что имеет ценность для совместной жизни, дает возможность инвестировать друг в друга и в проект совместной жизни, а не просто жить рядом друг с другом. В конфликте нет ничего демократического, но как в либеральной, так и в авторитарной мысли и движениях существует явная антидемократическая тенденция к устранению конфликта.

Сообщение Нетерпимость к инакомыслию: особенность конфликтов в демократическом обществе появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Ежегодно в мире производится 80 млрд предметов одежды. Индустрия быстрой моды наносит огромный ущерб окружающей среде, злоупотребляет трудовыми, природными и интеллектуальными ресурсами. Журналист Дана Томас считает, что мир нуждается в гуманистической концепции моды. В книге «Fashionopolis. Цена быстрой моды и будущее одежды» она доказывает, что это не фантастика, а вполне реальная альтернатива.

Хлестал косой дождь. Из черных седанов на площади Оперы выходили укрытые плащами фигуры и, прячась под приготовленными для них зонтами, семенили в своей невообразимой обуви по видавшим виды ступеням барочного театра Опера Гарнье. Редакторы, ретейлеры, лидеры мнений. Те, кто сезон за сезоном, год за годом решает, что входит в моду, а что выходит.

Тем хмурым мартовским утром в Париже предметом их интереса был показ женской коллекции сезона осень-зима 2017−2018 гг. британского дизайнера Стеллы Маккартни. По широкой мраморной лестнице они спускались на нижний уровень здания Оперы, болтая и раздавая воздушные поцелуи, и устраивались на белых скамьях, окружающих маленькую ротонду. В 9:45 свет стал приглушенным, и через миг толпа затихла.

«Don’t you fuck with my energy!» — взорвались динамики голосом рэпперши Princess Nokia. Вспыхнули слепящие прожекторы.Засверкали вспышки «никонов». Модели Маккартни шествовали в мини-тренчах в «гусиную лапку», шерстяных трикотажных комбинезонах карамельного цвета, угольно-черных фланелевых брючных костюмах с белоснежными хлопчатобумажными рубашками, кожаных байкерских смокингах и в колышущихся вискозных коконах с изображением скачущих мустангов и голубых небес в облаках. На ногах — замшевые лодочки и балетки, в руках — мягкие кожаные сумки.

Чего иронично-взыскательная аудитория, наблюдавшая за дефиле, никак не могла знать, так это детали поставок: шерсть прибыла с действующей на принципах устойчивости овцеводческой фермы в Новой Зеландии, вискоза была изготовлена из целлюлозы из шведской древесины, сертифицированной Лесным попечительским советом, хлопок представлял собой старый негибридный сорт, выращенный на органических удобрениях в Египте, а кожа и замша были на самом деле полиэстером и полиуретаном. Множество компаний одежды демонстрируют свои новые коллекции во время Парижской недели моды, но только Маккартни позиционирует себя как «сознательный дизайнер». Ее бесспорная приверженность своим принципам на высшем уровне моды со временем оказала колоссальное влияние на модную индустрию.

Будучи всю жизнь вегетарианкой и активно поддерживая организацию «Люди за этичное обращение с животными» (People for the Ethical Treatment of Animals, PETA), Маккартни всегда использовала и производила одежду и аксессуары animal-free, что означает «никакой кожи, никакого меха». Ее цепочки поставок прозрачны, и их легко проследить. Ее магазины построены из переработанных материалов, многие снабжаются экологичной энергией. Маккартни уверена: в бизнесе, который всегда находится в поиске нового, быть ответственным — «самое современное, что вы можете сделать».

Ситуация была совершенно иной в середине 1990-х гг., когда она начала заниматься дизайном. Принадлежность к зеленому движению долго ассоциировалась с набором в духе «коричневая одежда и хрустящие мюсли» — с людьми того типа, которые обычно избегают культовых сумок и смелых образов. «Меня высмеивали, — говорила Маккартни спустя неделю после шоу в здании Оперы […]. — Это была ярость; это была конфронтация».

Однако по мере того, как устойчивое развитие и права работников превращались в мейнстрим, рос запрос общества на сознательное отношение к дизайну и изготовлению модных изделий. Социальную и экологическую ответственность покупатели из числа миллениалов и поколения Z включали в список пяти главных факторов, которые они учитывали перед приобретением продукта. Согласно международному исследованию Nielsen (Nielsen global survey), в 2015 г. 66% респондентов сказали, что готовы платить больше за «продукты и услуги компаний, приверженных позитивным социальным изменениям и уменьшению воздействия на окружающую среду».

«Миллениалы хотят, чтобы их бренды вели себя ответственно, — говорит Элиза Немцова, директор потребительских секторов организации «Бизнес за социальную ответственность» (Business for Social Responsibility, BSR), крупнейшей в мире некоммерческой профессиональной сети, специализирующейся на вопросах устойчивого развития. — Они ждут от своих брендов большего в экологическом и социальном отношениях».

Маккартни — идеальный предводитель. Она дочь бывшего битла Пола Маккартни, одного из самых знаменитых хиппи, и преданность идее искоренения социальных и экологических зол у нее не просто искренняя, она у нее в крови. Второй ребенок сэра Пола и его жены, фотографа Линды Истман, умершей в 1998 г. от рака груди, Стелла Маккартни вместе с двумя сестрами и братом росла на органической ферме в Сассексе. Их хозяйство славилось защитой прав животных и вегетарианством — мать писала кулинарные бестселлеры и создала линию готовых блюд, успешную и по сей день.

Маккартни, по ее собственным словам, росла сорванцом, носилась на пони по английским проселкам и играла в ручьях. Однако ее окружала и мода — отец был самым щеголеватым из битлов, а мать культивировала крутую эстетику жены рок-звезды, — и Стелла часами рисовала наряды. Подростком она сконструировала куртку из искусственной замши — первый предмет одежды, придуманный и созданный ею. Очевидно, это было предзнаменование. В пятнадцать, в 1987 г., она устроилась в парижскую студию французского дизайнера Кристиана Лакруа, готовившего дебютную коллекцию от кутюр для нового бренда своего имени. Позднее она поработала у лондонского дизайнера Бетти Джексон и в британском Vogue.

В 1992 г. поступила в бакалавриат по специальности «фэшндизайн» в Центральный колледж искусств и дизайна Св. Мартина в Лондоне, альма-матер Джона Гальяно и Александра Маккуина. Сочтя программу слишком теоретической, пошла стажироваться к Эдварду Секстону, портному ее отца из компании индивидуального пошива Savile Row, — эта подготовка до сих пор видна в ее работе: крой костюмов Стеллы Маккартни — среди лучших в мире моды.

[…]К Маккартни обратились владельцы французского бренда элитной готовой одежды Chloé в Париже с предложением заменить Карла Лагерфельда, покидающего пост их дизайнера. На первой встрече с руководителями Chloé Маккартни выдвинула свои ключевые требования к дизайну: никакой кожи, никакого меха. Никогда. После некоторых колебаний в конце концов они сдались.

В апреле 1997 г., когда соглашение было подписано и обнародовано, двадцатипятилетняя Стелла Маккартни восторженно прокричала репортерам: «Вау! Я получила должность Карла Лагерфельда!» Очень многие в мире моды думали о том же, хотя и со скепсисом, брюзжа, что ей удалось это благодаря отцу, а не собственному таланту. Лагерфельд, отвечая журналистам, отрезал: «Думаю, им понадобилось великое имя. И они его получили — но в музыке, а не в моде».

Вскоре Маккартни одевала таких знаменитостей, как Гвинет Пэлтроу, Кейт Хадсон, Николь Кидман и Мадонна; последняя предстала в сексуальных костюмных брюках с низкой посадкой и блестящим ремнем от Chloé в своем видеоклипе “Ray of Light”. Бренд Chloé стал занимать больше торговых площадей в универмагах, и продажи взлетели.

Однако политика полного отказа от кожи и меха навлекла на себя огонь. Критики указывали, что искусственная замша, значительная часть которой делается из нефти, наносит больший урон планете, чем натуральная.

«Вранье! — заявила Маккартни. — Животноводческое производство — одна из главных причин глобального потепления, истощения земель, загрязнения воздуха и воды и утраты биоразнообразия», — парировала она; при этом больше 50 млн животных разводят и забивают ежегодно только для того, чтобы изготавливать сумки и обувь. Традиционно при выделке кожи используют тяжелые металлы, в частности хром, что приводит к появлению токсичных для человека отходов. «Дубильни являются главными загрязнителями в списке Superfund Агентства по охране окружающей среды — федеральной программы, призванной гарантировать очищение загрязненных промышленных площадок», — продолжала она. До сих пор около 90% всей кожи дубится с использованием хрома.

«Убивать животных — самое деструктивное, что можно делать в индустрии моды, — сказала она мне. — Дубильни, химикаты, вырубка лесов, использование земельных массивов, зерна и воды, жестокость — это путь в никуда. В тот миг, когда вы не убиваете животное, чтобы сделать туфли или сумку, вы оказываетесь на шаг впереди всех».

Маккартни ушла из Chloé в 2001 г. и основала собственную марку, базирующуюся в Лондоне. Конгломерат компаний элитной одежды Gucci Group (теперь известный под названием Kering) приобрел 50% акций, остальные 50% остались у нее. (В марте 2019 г. она завершила обратный выкуп половины Kering, и теперь бренд полностью принадлежит ей.)

Из-за этой стартовой сделки ее моментально обвинили в связях с врагом: Gucci в своей основе является компанией — производителем товаров из кожи. Сама же она воспринимала это как «проникновение изнутри». Маккартни не только твердо намеревалась придерживаться своей этики сознательной моды в собственном бренде, она хотела перетянуть на свою сторону другие бренды группы, такие как Yves Saint Laurent и Alexander McQueen.

Безусловно, ее принципиальный отказ от натуральной кожи заставил руководство Gucci Group поломать голову. В конце концов, кожаные товары с логотипом бренда, такие как сумки, кошельки и ключницы, — дойная корова люксовой индустрии: их легко купить, они мгновенно сообщают о статусе владельца и приносят в розничной продаже в двадцать — двадцать пять раз больше, чем составляют затраты на их производство. «Это было нечто вроде: “Как мы можем это сделать? О господи! Нужно прикинуть, во что нам обойдется потеря продаж кожаных изделий”, — вспоминала она во время нашего разговора в Ноттинг-Хилле. — Мне было сказано: “Невозможно создать здоровый бизнес на аксессуарах, не используя кожу”. Я доказала, что они ошибаются».

В 2006 г. компания Маккартни стала прибыльной — через пять лет после основания и на год раньше плана. «Существенная» часть выручки, по словам пресс-секретаря Маккартни, поступила от продажи аксессуаров; согласно оценке в одном опубликованном отчете, они составили до трети ее оборота.

Доказав, что отказ от натуральной кожи — жизнеспособная бизнес-модель, она решила узнать, какие еще вредные для окружающей среды материалы можно исключить из своей линейки. И нашла один такой материал: поливинилхлорид, или ПВХ.

ПВХ на сегодняшний день один из самых распространенных пластиков. Пищевая пленка, соломинки для напитков, кредитные карты, детские коляски, игрушки, искусственные рождественские елки, клейкая лента и водопроводные трубы — все это делается из него. В моде он используется для прозрачных каблуков, виниловых дождевиков, синтетической лакированной кожи и гибких трубок внутри ручек сумок. Однако это известный канцероген, и при его разложении выделяются ядовитые вещества, проникающие в почву и водоносный слой. В 2010 г. Маккартни полностью запретила использование ПВХ в своей компании.

Подробнее о книге «Fashionopolis. Цена быстрой моды и будущее одежды» читайте в базе «Идеономики».

Сообщение Красота не спасет: может ли мода быть гуманной? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Томас Эдисон был известным противником сна. В интервью 1889 года, опубликованном в журнале Scientific American, вечно энергичный изобретатель электрической лампочки утверждал, что никогда не спал больше четырех часов в сутки. По его мнению, сон — это пустая трата времени.

И все же похоже, что Эдисону в его творчестве помогала дремота. Считается, что изобретатель дремал, держа в каждой руке по шару, с расчетом на то, что, когда он заснет, шары упадут на пол и разбудят его. Таким образом он запоминал мысли, которые приходят в голову во время легкого сна и обычно улетучиваются после просыпания.

Сегодня исследователи сна считают, что в идее Эдисона было зерно истины. Журнал Science Advances опубликовал работу, в которой говорится, что люди переживают краткий период творчества и озарения в наполовину осознанном состоянии. Оно возникает, когда мы начинаем погружаться в сон — в фазе сна с медленным движением глаз, называемой N1. Полученные данные говорят, что если мы используем промежуток времени между сном и бодрствованием, известный как гипнагогическое состояние, нам легче вспомнить свои яркие идеи.

Вдохновленные Эдисоном, Дельфина Удиетт из Парижского института мозга и ее коллеги предложили 103 участникам математические задачи, в которых было скрыто правило, упрощающее решение. 16 человек, которые сразу справились с решением, исключили из исследования. Остальным дали 20-минутный перерыв и попросили полежать, держа в правой руке стакан. Если стакан падал, их просили рассказать, о чем они думали до того, как выпустили его.

Во время перерыва за участниками следили с помощью полисомнографии — технологии, отслеживающей активность мозга, глаз и мышц для оценки состояния бодрствования человека. Это помогло определить, кто из участников исследования бодрствует, а кто находится в N1 или в N2 — следующей, чуть более глубокой фазе сна.

После перерыва участникам снова предложили решить математические задачи. Те, кто дремал в состоянии N1, почти в три раза чаще замечали скрытое правило, в отличие от бодрствующих на протяжении всего эксперимента, и почти в шесть раз чаще тех, кто погрузился в состояние N2. Этот «момент озарения», как называют его авторы, наступает не сразу. Он приходит после множества последовательных попыток решить задачу, что соответствует предыдущим исследованиями инсайтов и сна.

Менее ясно, работает ли техника Эдисона с падающими предметами для предотвращения более глубокой стадии сна. Из 63 участников, уронивших стакан во время сна, 26 сделали это после того, как прошла фаза N1. Но результаты свидетельствуют о том, что у нас действительно есть творческое окно непосредственно перед засыпанием.

Удиетт говорит, что, как и Эдисона, на исследование ее вдохновил личный опыт. «У меня всегда было много гипнагогических переживаний, похожих на сновидения, которые долгое время приводили меня в восхищение, — говорит она. — Я была удивлена тем, что за последние два десятилетия почти никто не изучал этот период».

Исследование, опубликованное в 2018 году, показало, что короткий период «бодрствующего покоя», или спокойного отдыха, увеличивает шансы на открытие того математического правила, что использовала в эксперименте Удиетт. А психолог Пенни Льюис из Кардиффского университета в Уэльсе предполагает, что сон с быстрым движением глаз (REM) — фаза, в которой наши глаза бегают взад и вперед, и возникает большинство сновидений, — и медленный сон действуют совместно, чтобы стимулировать решение проблем.

Однако Удиетт не знает о существовании других исследований влияния начала сна на креативность. Но она указывает на множество исторических примеров этого феномена.

«Александр Македонский и Альберт Эйнштейн потенциально использовали технику Эдисона, по крайней мере, так гласит легенда, — говорит она. — Некоторые сны, вдохновляющие на великие открытия, скорее бывают гипнагогическими переживаниями, чем ночными снами. Один из известных примеров — химик Август Кекуле, работающий допоздна, обнаружил кольцевую структуру бензола после того, как увидел змею, кусающую свой собственный хвост в период «полусна». Художник-сюрреалист Сальвадор Дали также использовал вариацию метода Эдисона: он ложился спать, держа в руках ключ над металлической тарелкой, которая звенела и будила его, когда ключ падал. Это якобы вдохновляло его художественное мышление.

«Это исследование дает нам одновременное понимание сознания и творчества», — говорит Адам Хаар Хоровиц из медиа-лаборатории MIT. Он не сотрудничал с командой Удиетт, но разработал технологию для взаимодействия с гипнагогическими состояниями. «Важно, — добавляет он, — что исследование возможно провести дома самостоятельно. Возьмите металлический предмет, лягте и сосредоточьтесь на творческой проблеме. Посмотрим, какие вас посетят моменты озарения».

Но психолог Джонатан Скулер из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, также не принимавший участия в проекте, считает: исследование не доказывает, что любой человек может раскрыть свои творческие способности во время ранней фазы сна. Он отмечает, что «пребывание в «сладкой зоне» просто освежает участников исследования, облегчив им решение задачи в дальнейшем». Но при этом он признает, что в результатах исследования есть что-то очень убедительное. «Новые результаты позволяют предположить, что существует определенный момент, во время которого люди спят достаточно крепко, чтобы получить доступ к недосягаемым иными путями элементам, но не настолько, чтобы материал был потерян», — говорит он.

Несмотря на убеждение, что сон — это период «отключения» мозга, с точки зрения неврологии сон — невероятно активный процесс. Клетки мозга вспыхивают миллиардами, помогают восстанавливать и сохранять воспоминания и, похоже, создают ментальные творения.

В будущих исследованиях Удиетт надеется не только подтвердить свои выводы, но и определить, помогает ли фокусировка на гипнагогическом состоянии с использованием творческого потенциала промежуточного периода между сном и бодрствованием в решении реальных задач и проблем. К тому же, ее группа рассматривает возможность использования интерфейсов мозг-компьютер для точного определения паттернов мозговых волн, связанных с наступлением сна. Это позволит точно определить время, когда людей следует будить в моменты предполагаемого озарения.

«Мы могли бы научить людей достигать этого творческого состояния по желанию, — предполагает Удиетт. — Можно использовать одни звуки, когда люди достигают нужного состояния, и другие, когда они слишком глубоко погружаются в сон. Такой метод научит распознавать творческое состояние и поможет его достичь».

Сообщение Озарение по Эдисону: как использовать фазы сна для решения сложных задач появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

В XVII и XVIII веках группа западных философов столкнулась с извечной проблемой зла: вопросом о том, как добрый Бог мог допустить существование страданий в мире. Такие философы, как Пьер Бейль, Никола Мальбранш и Готфрид Вильгельм Лейбниц, а затем такие столпы, как Вольтер, Дэвид Юм и Иммануил Кант, яростно спорили не только относительно того, как можно решить эту проблему — если ее вообще можно решить, — но и относительно того, как говорить о таких мрачных вопросах.

Некоторые из этих аргументов «теодицеи» (попытка оправдать творение) могут показаться устаревшими на современный взгляд, но в эпоху, когда молодые люди ставят под сомнение нравственность появления на свет новых детей, они на удивление актуальны. В конце концов, дело не только в Боге: речь идет о творении и, более конкретно, о том, в какой степени творение может быть оправдано, учитывая беды или «зло», существующие в мире.

Вопрос о творении актуален для нас сегодня. Учитывая всю безмерную неопределенность климатического кризиса, стоит ли дарить жизнь новым детям, не зная, какое будущее их ожидает? И если это оправдано, то есть ли момент, когда это перестает быть таковым? Большинство людей, вероятно, согласятся с тем, что можно представить себе некий мир, в котором созидание было бы аморальным. В какой именно момент жизнь становится слишком плохой или слишком неопределенной, чтобы жить дальше?

В эпоху раннего Просвещения, конечно, не было таких забот о будущем планеты. Но существовало зло, и его было предостаточно. Преступления, несчастья, смерть, болезни, землетрясения и просто превратности жизни. «Учитывая такое зло, — спрашивали философы, — может ли существование быть оправданным?»

Именно от этих давних философских дебатов произошли термины «оптимизм» и «пессимизм», которые так часто используют, а возможно, которыми и злоупотребляют, в нашей современной культуре. «Оптимизм» — фраза, придуманная иезуитами для таких философов, как Лейбниц, с его представлением о том, что мы живем в «лучшем из всех возможных миров». «Пессимизм» последовал вскоре после этого для обозначения таких философов, как Вольтер, чей роман «Кандид» (1759) высмеивал лейбницианский оптимизм, противопоставляя его множеству зол в мире. «Если это лучший из всех возможных миров, — спрашивает герой Вольтера, — то на что же похожи остальные?» (ибо, несомненно, если бы Бог мог создать лучший мир, он бы так и сделал).

Но на самом деле Вольтер не был великим пессимистом: другие философы, такие как Бейль и Юм, пошли гораздо дальше в своем изобличении дурного. Для Бейля, а после него и для Юма, дело не только в том, что жизненных бед больше, чем благ (хотя они верят, что это тоже так), но в том, что они перевешивают их. Жизнь может состоять из равного количества хороших и плохих моментов: проблема в том, что плохие события, как правило, имеют интенсивность, которая тянет чашу весов вниз. По словам Бейля, даже короткий скверный период способен разрушить множество хорошего, подобно тому, как небольшая порция морской воды может испортить бочку пресной. Точно так же в одном часе глубокой печали содержится больше зла, чем добра в шести или семи приятных днях.

В противовес этому мрачному видению такие мыслители, как Лейбниц и Жан-Жак Руссо, подчеркивали блага жизни и нашу способность искать добро во всем, ведь если мы научимся корректировать свое видение, то заметим, что жизнь на самом деле очень хороша. «В жизни людей несравненно больше добра, чем зла, как несравненно больше домов, чем тюрем, — писал Лейбниц. — Мир послужит нам, если мы возьмем его к себе на службу. Мы будем счастливы в нем, если сами того захотим». Как пессимисты считали, что оптимисты обманываются, настаивая на жизненных благах, так и оптимисты считали, что взгляд пессимистов направлен в сторону плохого: каждая сторона обвиняла другую в отсутствии правильного видения.

Таким образом, значительная часть вопроса стала заключаться в следующем: каково правильное видение?

Одна вещь, которая поразила меня, когда я углубилась в эти вопросы, заключалась в том, насколько озабочены и оптимисты, и пессимисты этическими допущениями, лежащими в основе теоретических аргументов. На поверхности вопрос звучал так: можно ли оправдать созидание? Но под ним всегда лежал более глубокий вопрос. Вопрос, столь же этически и эмоционально пропитанный: как говорить о страдании так, чтобы это давало надежду и утешение?

Существуют не только теоретические, но и моральные возражения, которые каждая сторона выдвигает против другой. Главное возражение, которое пессимисты предъявляют оптимистам, состоит в том, что настаивать на том, что жизнь хороша даже перед лицом тяжелых, непреклонных страданий, или утверждать, что мы контролируем свое счастье, что мы будем счастливы, «если захотим» — это значит усугублять наши страдания. Это добавляет к страданиям ответственность за них и обременяет того, кто их испытывает чувством собственной неадекватности. Если жизнь так хороша, то испытания страдальца должны быть делом неправильного видения. И действительно, оптимисты склонны говорить именно так. Вот почему оптимизм, говорят пессимисты, — это жестокая философия. Если он и дает нам некоторую надежду, то не приносит утешения.

В свою очередь, оптимисты предъявляют своим оппонентам равнозначную обеспокоенность. Их возражение пессимистам состоит в том, что, если мы настаиваем на силе, вездесущности и неизбежности страданий, если описываем их во всей глубине и мрачности (как это обыкновенно и делают пессимисты), то это нагромождает страдание на страдание — и это то, что усугубляет страдание, поскольку, как писал Лейбниц, зло удваивается, если ему уделяется внимание, которое следует отвращать от него.

Пессимизм, говорят оптимисты, сам по себе неутешителен. Но более того, он безнадежен.

Вопрос этих философов, таким образом, не только теоретический — хороша или плоха жизнь в целом — но и более конкретный: если встретиться лицом к лицу с тем, кто страдает, что может предложить философия? Что философия может предложить в качестве надежды и утешения?

Политики особенно склонны настаивать на том, что они оптимисты, или даже говорить о «долге оптимизма».

Оба направления мысли имеют одну и ту же цель, но прокладывают разные пути к ней: пессимисты предлагают утешение, подчеркивая нашу хрупкость, признавая, что, как бы мы ни старались, мы можем не достичь счастья не по своей вине. Оптимисты же стремятся вселить надежду, подчеркивая наши возможности, утверждая, что, какими бы мрачными, безрадостными ни были обстоятельства, мы всегда можем изменить направление, мы всегда можем стремиться к лучшему.

В принципе нет причин, по которым нельзя было бы объединить оба пути, и каждый из них служил бы необходимой противоположностью другому, противоядием от яда, которым может стать любой взгляд, если подавать его неразбавленным. Но факт остается фактом: эти первые оптимисты и пессимисты рассматривали друг друга как противоположности. И, по сути, мы тоже так считаем: мы все еще склонны мыслить в бинарных терминах, как будто в жизни есть суровый выбор между оптимизмом и пессимизмом, или, говоря словами Ноама Хомского, между оптимизмом и отчаянием: «У нас есть два варианта. Мы можем быть пессимистами, сдаться и способствовать тому, чтобы произошло самое худшее. Или мы можем быть оптимистами, ухватиться за возможности, которые, несомненно, существуют, и, возможно, помочь сделать мир лучше. Выбор невелик».

Последний пример сам по себе показывает грубость и однобокость нашего использования этих терминов. Оптимизм имеет тенденцию быть положительно заряженным, пессимизм — отрицательно заряженным. Когда мы называем кого-то оптимистом, это, как правило, похвала. Именно поэтому политики особенно охотно настаивают на том, что они оптимисты, или даже говорят о «долге оптимизма». И наоборот, назвать кого-то пессимистом — значит высмеять, осудить, принизить его. «Пессимизм — для неудачников», — так называется одна из книжных новинок.

Но настолько ли безальтернативен наш выбор? Если на дороге пессимизма есть тени, то и на противоположной дороге есть опасности. И это те самые опасности, от которых нас предостерегали старые пессимисты: если мы чрезмерно подчеркиваем свою власть над разумом, жизнью, судьбой, то очень легко оступиться и стать жестокими.

Нам не нужно далеко ходить, чтобы увидеть примеры того, чем может стать оптимизм в его самых мрачных формах. Когда в 2008 году лондонский многоквартирный дом под названием Heygate Estate был продан иностранным инвесторам, его жителей сначала выселили, а затем местный совет предложил курсы осознанности, чтобы справиться с тревогой и стать ответственными за свои несчастья. Если каждый из нас в полной мере контролирует свои психические состояния, то какая может быть причина требовать социальной справедливости? Это теневая сторона, которая примыкает к популярному нарративу: «вы сами ответственны за свое счастье», и подкрепляется тонким ужасом режима социальных сетей, который побуждает нас транслировать свой успех и счастье на весь мир.

Именно в таких случаях проявляется утешительная сила пессимизма: это нормально — быть не в порядке. Подчас мы терпим неудачу, иногда наталкиваемся на твердые стены наших собственных возможностей или границ мира, и утешением может стать напоминание о том, что наши страдания, наша хрупкость — это не наша вина. Что мы страдаем вопреки себе. Что горевать о том, что мы теряем, или еще потеряем, или уже потеряли, может быть правильным.

Мы так быстро приравниваем пессимизм к пассивности, фатализму или отчаянию и отвергаем его на этом основании — ибо, конечно, нам не нужна философия, которая призывает нас сдаться. Но действительно ли это то, что означает пессимизм? Как утверждает Джошуа Фоа Дьенстаг в своей книге «Пессимизм: Философия, этика, дух» (2006), пессимизм отнюдь не ведет к пассивности, он может быть тесно связан с традицией моральной и политической активности, как в случае Альбера Камю, чье мужество и активизм во время Второй мировой войны были пронизаны его пессимистическими взглядами.

Даже самые мрачные пессимисты никогда не говорили, что жизнь будет только хуже или никогда не может быть лучше: это карикатура на пессимизм, набросанная на скорую руку, чтобы отмахнуться от него. Артур Шопенгауэр, самый мрачный из них, не придерживался этой точки зрения. Напротив, он считал, что именно потому, что мы не в силах контролировать ход вещей, мы никогда не можем знать, что нас ждет в будущем: жизнь может стать хуже или лучше: «Пессимист ничего не ожидает». Возможно, в этом не так много надежды, но, тем не менее, это своего рода надежда. Так же как и слабый проблеск, который можно найти среди самых мрачных страниц этих писателей: быстрая, не дающая покоя интуиция, что в черном видении можно что-то найти; что наши глаза могут быть открыты так, как никогда раньше; что мы можем видеть во тьме.

Вот почему обнадеживающий пессимизм может быть не противоречием, а проявлением дикой силы, которую можно использовать только тогда, когда самые темные силы жизни собираются в странную алхимию надежды.

Я думаю об этом в наш век, отмеченный экологическим истощением и опустошением, наводнениями, пожарами и тепличными стенами — призраком климатического кризиса, что окутывает нас. Эта эпоха также отмечена тихим или не очень тихим отчаянием молодых. Та же самая критика, когда-то направленная против пессимистов прошлого, теперь адресуется отчаявшейся молодежи оптимистами технологического развития и сторонниками прогресса, для которых любое рассмотрение простой возможности упадка само по себе является признаком слабости, недостатка воображения, морального изъяна — прежде всего узости взглядов. И поэтому они осуждают протест молодежи — как пессимизм, как фатализм, как «простое» отчаяние. Они критикуют их за мрачность взглядов, называют их заявления преувеличенными, а выступающих — избалованными.

Слишком легко упустить тот факт, что это поколение — первое, выросшее в мире, где климатическая катастрофа не просто маячит на горизонте, а является суровой реальностью — преследует реальное чувство потери будущего, поскольку все вещи, которые, как им говорили, придают жизни смысл, становятся либо бессмысленными, либо проблематичными. Такие вещи, как учиться, найти хорошую работу, остепениться. Но какие профессии еще можно найти? Где будет безопасно обосноваться? Как сказала Грета Тунберг на Парламентской площади в Лондоне в 2018 году: «И почему я должна учиться ради будущего, которого скоро не будет, когда никто ничего не делает, чтобы сохранить это будущее?» Такие вещи, как создание семьи — но если у детей нет будущего, разве можно продолжать род? Даже более тривиальные вещи, такие как саморазвитие, путешествия, уже не являются простыми: насколько важно саморазвитие, если сопоставить его с углеродными затратами на современные путешествия?

Это полное разрушение смысла, которое только сейчас становится для нас очевидным. Существует очень реальное ощущение, что молодые люди переживают не только потерю понятий, но и потерю самого будущего, поскольку все обычные ответы на вопрос о том, что делает жизнь стоящей, становятся все более неопределенными. Они находятся в этой темноте, ищут какую-то надежду, какое-то утешение, и что мы можем им предложить? Конечно, мы можем сделать что-то лучшее, чем дать явно неадекватный ответ (который может быть и откровенной ложью), заверив их, что все будет хорошо, ведь мы знаем, что есть все шансы, что этого не произойдет.

Любые грубые заявления об оптимизме были бы более чем неуместны, это была бы ложь, которая никого не обманет, и в первую очередь обостренные моральные чувства молодежи. Молодые люди видят сквозь пустые обещания и заверения политиков и чувствуют гнев, который, как мы знаем, оправдан. Если мы говорим им, что все будет хорошо, это не просто пустые слова: это неспособность серьезно отнестись к их опыту. А это, как сказали бы нам пессимисты, единственное, что гарантированно усугубит их страдания.

Но если грубый оптимизм не справляется, может ли пессимизм быть лучше? Я предположил, что пессимизм может иметь ценность. А можем ли мы пойти дальше? Может ли он быть, по сути, добродетелью?

Для некоторых само понятие добродетели пессимизма может показаться абсурдным. Например, мы можем согласиться с мнением Юма о том, что признаком любой добродетели является то, что она полезна и приятна либо для того, кто ею обладает, либо для других. Но, конечно, пессимизм не является ни полезным, ни приятным. Он не полезен, утверждают авторы, потому что делает нас пассивными, угнетает не только нас самих, но и «наше чувство возможного», как сказала Мэрилинн Робинсон о культурном пессимизме в частности. И это не радует, поскольку усиливает наши страдания, заставляя сосредоточиться на плохой стороне жизни, а не на хорошей (или так считали такие заядлые оптимисты, как Лейбниц и Руссо). Поэтому неудивительно, что некоторые исследования предполагаемых «образцов морали» выявили позитивность, надежду и оптимизм среди характеристик, которые были общими для этих людей.

Обнадеживающий пессимизм прорывается сквозь заржавевшую дихотомию оптимизма и пессимизма. Именно это отношение, эта перспектива представлена людьми, которые своим примером дают утвердительный ответ на вопрос, поставленный Полом Кингснортом: «Возможно ли видеть будущее как нечто темное и еще более темное, отказаться от ложных надежд и отчаянного псевдооптимизма, не впадая в отчаяние?»

Нужно избегать не столько пессимизма, сколько безнадежности, фатализма или сдачи. Даже отчаяния не нужно полностью избегать, поскольку оно тоже может заряжать энергией и побуждать нас стремиться к переменам, но мы должны избегать такого отчаяния, которое приводит нас к краху. Это не то же самое, что пессимизм, который представляет собой просто мрачный взгляд на настоящее и будущее и не подразумевает потери мужества или настойчивости в стремлении к лучшему: напротив, часто это именно те дары, которые может дать пессимизм.

Можно быть глубоким, мрачным пессимистом, оказаться в холодных тисках отчаяния, но при этом не терять надежду (а это может быть только надежда) на то, что лучшее еще может прийти. Это такая надежда, которая покупается дорогой ценой. Она не приходит легко, а высекается из болезненного видения, которое может быть просто признанием всех страданий, которые может нести и несет жизнь. Если уж на то пошло, пессимисты научили меня вот чему: в глазах, полных этой тьмы, все равно может быть странная сокрушительная открытость, как в распахнутой двери, чтобы добро вошло в жизнь. Поскольку все вещи неопределенны, то и будущее тоже, и поэтому всегда есть возможность перемен к лучшему, как и к худшему.

Чтобы смотреть открытыми глазами на реальность перед нами, требуется мужество

Это само по себе моральная позиция: та, что приветствует добро, когда оно дается, и побуждает его продолжать свой путь, но также признает зло, не объясняя его и не перегружая волю тех, кого оно сокрушает на своем пути. Иногда мы не в силах изменить мир так, как нам хотелось бы, и признание этого может быть как величайшим усилием, так и величайшим утешением, не отнимая при этом стремления отдать делу все свои лучшие и самые главные силы.

Сообщение Обнадеживающий пессимизм: есть ли смысл в оптимизме в трудные времена? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Лингвисты изучают слова, это нормально. Сейчас много разных новых — злободневных и популярных — словечек, но есть и проверенные временем нецензурные выражения. Почему мы считаем, что ненормативная лексика давно стала неотъемлемой частью языка?

Табуированная тема

Нецензурная брань раздражает и бросается в глаза, потому что часто связана с культурными табу. Ругань и проклятия связаны с тем, что вызывает дискомфорт и считается неприемлемым в обществе. Во всех культурах определенные темы — часто связанные с религией, социальными стигмами, такими как незаконнорожденность, функции тела и сексуальная активность – запрещены, поскольку считаются священными, отвратительными или уничижительными. Хотя то, что представляет собой социальное табу, зависит от времени и места. Использование лексики, которая обращается к этим темам, привлекает внимание к говорящему, а в этом-то и заключается цель на самом деле.

Ругань, проклятия и непристойности считаются оскорбительными, но на самом деле это лишь отдельные формы «плохой» лексики. Например, брань исторически относилась только к тем случаям, когда люди много веков назад использовали имя Бога при принесении официальной клятвы. Согласно «Энциклопедии ругательств» Джеффри Хьюза, это было частью регулярного юридического и финансового обмена, пока в Средние века такие клятвы не стали считаться непочтительным использованием имени Бога.

С другой стороны, проклятие заключалось в намеренном пожелании зла или вреда кому-либо. Непристойность заключалась в основном в использовании явных, аморальных и пикантных слов, но, как правило, без участия Бога или дьявола.

В Средние века безнравственность и сомнение в происхождении были куда более оскорбительными, чем все, что связано с экскрементами. Мелисса Мор в книге «Ср..нь господня» (Holy Sh*t) подробно рассказывает об истории брани. И, по ее словам, сквернословие, связанное с фекалиями, появилось только в XVIII-XIX веках.

Хорошие ругательства

Сегодня грань между руганью, богохульством и непристойностью несколько размыта, и большинство людей считают, что все это вместе относится к ненормативной лексике. Многие плохие слова сегодня связаны с сексом или запретными частями тела, и это довольно современный список сквернословий. В период позднего Средневековья и раннего Нового времени святотатственное или религиозное богохульство считалось верхом лингвистической греховности, и те, кто упорно использовал его, как правило, не только сталкивались с осуждением, но и имели проблемы с законом.

Со временем религиозная ненормативная лексика перестала считаться смертным грехом, что привело к изменению типов предпочитаемых светских тем. В исследовании 2019 года лингвисты Сали Тальямонте и Бриджит Янковски отследили существенное сокращение использования эвфемизмов имени Бога в канадской речи с XIX века. Вместо этого за последние 200 лет появились неэвфемистические выразительные формы, такие как «Боже мой!», «Слава Богу» или просто «Боже».

Властное и мирское

Такие результаты показывают, что сегодня нет необходимости использовать эвфемистические слова, такие как «Боже правый!», которые раньше были вызваны сильным социальным и религиозным неодобрением «тщеславных» ругательств. Более снисходительное отношение и признание социальной и выразительной ценности разговорной и сленговой речи резко возрастали в XX веке по мере того, как общественные нравы становились все более свободными. Упоминание Бога в выражениях вроде «Мой Бог» теперь служит для передачи эмоциональной напряженности, а не ругательств.

На самом деле, быстрый рост использования неэвфемистических терминов для обозначения нецензурной брани предполагает, что эти выражения стали семантически обесцвеченными или потеряли ассоциацию, которую они изначально несли. Они стали более простым способом передать светское удивление или эмоции. Такая потеря смысла не удивительна даже для ненормативной лексики. Например, Хьюз приводит в пример современное ругательство drat (пропади ты пропадом) как сокращенную форму от God rot, что в свою очередь служит кратким вариантом God rot your bones! Если перевести фразу буквально, то она звучит как «Пусть господь сгноит твои кости», что, конечно, добавляет зловещего смысла краткому варианту.

Одним словом, религиозное богохульство вышло из употребления или, по крайней мере, перестало быть столь же оскорбительным, как упоминания фекалий и секса. Сегодня ругань вряд ли приведет к проблемам с церковью и законом. Напротив, она может послужить катарсическим выходом.

Как утверждает Мелисса Мор, после Первой и Второй мировых войн количество ненормативной лексики увеличилось, потому что сквернословие было ничем по сравнению с ужасами, которые довелось пережить солдатам. Крепкое словцо помогало им справиться с сильными переживаниями. Они, в свою очередь, принесли это языковое мастерство домой, к своим семьям, которые переняли новую свободу выражения.

Так что, хотя сегодня часто используют нецензурные слова, движущая сила их употребления во многом такова же, как и всегда, — способность нарушать социальные условности, чтобы сказать то, чего не следует говорить. И хотя может показаться, что сегодня оскорбительные выражения распространены как никогда раньше, те, кто прогуливался по улице «грязных шлюх» в Лондоне XIII и XIV веков, могут с этим не согласиться.

Сообщение От клятв до оскорблений и обратно: занимательная история бранной речи появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Первые энтузиасты, которые экспериментировали с удаленной работой, появились более полувека назад. Их опыт оказался необычайно ценным в экстремальных условиях. 

17 июля 1963 года Джек Ниллес вот уже несколько часов сидел в коридоре Пентагона, прихлебывая дрянной кофе, чашку за чашкой, в ожидании совещания, которое в итоге не состоялось. Ниллес, ученый, авиаконструктор ВВС США, примчался в Вашингтон из своего дома в Лос-Анджелесе после того, как накануне его срочно вызвали для проведения брифинга по разработке новых разведывательных спутников. Пока он сидел там, в голову ему приходили те же мысли, что и миллионам других «белых воротничков» многие годы спустя: «Я мог бы быть более продуктивным, работая дома».

«Мне пришлось сесть на чертов самолет, провести бессонную ночь, потом потратить день зря, а потом возвращаться», — вспоминает 89-летний Ниллес. Главнокомандующий Аэрокосмической корпорации использовал систему видеонаблюдения для связи с Пентагоном, но у Ниллеса не было такой роскоши. Поэтому он решил что-то с этим сделать.

«Обычно люди в Лос-Анджелесе ездят на работу в офис, расположенный где-то в центре города, но что если бы сотрудникам не нужно было садиться в машину и ехать куда-то, просто чтобы попасть на работу? — задался вопросом Ниллес. — Я помог НАСА отправить человека на Луну, так почему я ничего не могу поделать с проблемой ужасных дорожных пробок в Лос-Анджелесе? И я подумал: если работать из дома, то нет необходимости ездить на работу». Так начался первый в мире широкомасштабный эксперимент по гибридной работе.

Ниллес назвал эту концепцию «частично удаленная работа», она сочетала в себе рабочие дни в офисе и дома. Благодаря пандемии миллионы современных работников прошли краткий курс обучения тому виду труда, который он опробовал: по данным Управления национальной статистики, только в Великобритании в 2020 году почти 30% сотрудников выполняли удаленную работу, тогда как в 2019 году этот показатель составлял 12,4%. Теперь же мы переходим к практике, которую Ниллес и его современники заложили в начале 70-х годов. Спустя почти полвека их концепция становится мейнстримом. Исследование Future Forum, исследовательского консорциума Slack, показало, что к ноябрю 2021 года по всему миру число работников, использующих гибридный подход, выросло до 56% по сравнению с 46% в мае 2021 года.

Дать людям выбор, как и откуда они хотят работать, казалось пугающей перспективой для руководителей крупного бизнеса. Когда Ниллес впервые предложил провести исследование гибридной работы, его боссы в Аэрокосмической корпорации заявили: «Забудьте об этом. Мы инженеры, мы работаем с металлом, нам нет дела до сантиментов», — вспоминает ученый. Это не остудило его энтузиазм, он рассказал о своей идее бывшему коллеге в Университете Южной Калифорнии, и ему предложили там работу в качестве директора по разработке междисциплинарных программ, координирующего группу ученых из различных отраслей для исследования гибридной рабочей концепции. «Никто толком не понимал, что это значит, и это было прекрасно, потому что я мог делать все, что захочу!» — смеется Ниллес.

В 1973 году, получив грант от Национального научного фонда, Ниллес собрал группу ученых из разных отраслей, чтобы проверить, будет ли эффективна частично удаленная занятость в реальной компании, и посмотреть, какое влияние она окажет на производительность и энтузиазм. Сотрудники участвующей в исследовании национальной страховой компании несколько дней в неделю работали дома, используя телефон, а несколько дней ездили в специально созданный дополнительный офис на автобусе, велосипеде или добирались пешком. В конце дня результаты их работы поступали в мини-компьютер, а затем ночью все данные передавались на главный компьютер в центре города.

Результаты в течение 9 месяцев были ошеломительными: текучесть кадров снизилась с 35% до нуля, производительность выросла на 1%, а компания стала экономить на обучении, текущих расходах и больничных. 

Слухи распространились, и другие ученые организовали аналогичные проекты с национальными предприятиями. Несмотря на неоспоримые преимущества, самым большим камнем преткновения всегда были работодатели. Часто компании принимали участие в программе, внедряли все необходимое, а когда производительность труда начинала расти, а операционные расходы снижались, новый генеральный директор выдергивал вилку из розетки. «Особенно это касалось руководителей высшего звена, которые были воспитаны в индустриальную эпоху и просто не воспринимали эти компьютерные штучки», — рассказывает Ниллес.

Но потребуется гораздо больше, чем уход всех офисных мастодонтов, чтобы решить все проблемы с организацией гибридной работы в 2022 году. Это и бесконечные рабочие дни, и банальная грубость, и одержимость совещаниями в Zoom, и новые группировки токсичных людей. Все еще неясный термин «гибридный график» может означать работу преимущественно в офисе или появление в нем только раз в квартал. В некоторых компаниях комбинация может даже определяться с каждым конкретным сотрудником. У каждого своя интерпретация.

Помимо понимания смысла гибридной работы, некоторые предприятия не хотят вкладывать средства в адаптацию своих методов ведения бизнеса. Согласно недавнему опросу, проведенному Work Foundation и Chartered Management Institute (CMI), две трети менеджеров (65%) в Великобритании не прошли обучение тому, как управлять персоналом с удаленным графиком работы. И хотя 79% мировых компаний намерены внедрять гибридную работу, умеренно или масштабно, согласно данным, собранным гигантом профессиональных услуг EY, только 40% фактически сообщили своим сотрудникам об этих планах. Несмотря на недостатки, сотрудники являются поклонниками идеи перехода: 68% работников умственного труда во всем мире сообщили компании Future Forum, что они предпочли бы гибридную работу. Поскольку гибридная работа становится все популярнее, стоит вспомнить, путь к успеху уже был проложен десятилетия назад первыми последователями.

Ниллес рекомендует предлагать руководству оценивать результаты, а не процессы, даже если ваш руководитель еще не дошел до этого. «Изложите, что вы будете делать, работая дома, и какие результаты они могут ожидать, будьте конкретны в графике и цифрах, — советует Ниллес. — Вскоре вы покажете им, что будете работать лучше, чем раньше, потому что они не будут все время дышать вам в затылок».

Дэвид Флеминг, который работал с Ниллесом над программой удаленной работы, утверждает, что не стоит рассчитывать на то, что гибридная схема приживется мгновенно. Важнейшей частью работы Флеминга было проведение разных тренингов для сотрудников и руководителей на удаленной работе. Он обнаружил, что разница между хорошим менеджером и хорошим менеджером в удаленном режиме только в обучении. 

Он также создал руководящую группу по удаленной работе во главе с человеком, который, по словам самого Флеминга, видел этот гибридный рабочий график не как экспериментальный режим, но как нечто, что снизит потребность в высотных зданиях и смягчит экологические последствия поездок на работу. Хотя для большинства это непосильная задача, основной принцип превалирует: если вы нанимаете специального гибридного сотрудника на руководящую должность, это делает переход и необходимые эксперименты более эффективными для всех.

Необходимо отказаться от универсальных подходов, и руководители должны планировать, что сотрудники будут использовать пространство и обстановку по-разному. «Увлекающиеся люди, которые любят быть в окружении других, захотят перебить всех остальных и высказаться, — объясняет Флеминг. — Так было со мной, я просто старался наверстывать упущенное». И не надейтесь, что офисные сплетни утихнут с увеличением числа гибридных рабочих мест. «Мы обнаружили, что те, кто работает частично удаленно, знали больше сплетен, чем те, кто работал полностью в офисе, просто потому, что они более активно выясняли, что происходит, — говорит Ниллес. — Они становились настоящими шпионами».

Нет никакой гарантии, что заставлять всех проводить время вместе — это хорошая идея. В начале программы компания по разработке программного обеспечения, сотрудники которой были разбросаны по всему миру, решила провести ежегодную вечеринку в Денвере. «Как только все эти люди встретились лицом к лицу, они поняли, что ненавидят друг друга, — рассказывает Ниллес. — Они просто не могли ужиться, и первая встреча была для них последней. Нет никаких гарантий, что вам понравятся ваши коллеги, даже если вы уже работаете с ними».

«Для тех, кто столкнулся с этим внезапно два года назад, самое сложное — найти оптимальное соотношение между временем в офисе и работой из дома», — говорит Ниллес. Он считает, что производительность останется неизменной, в то время как количество дней, когда люди будут работать в офисе увеличится. Он утверждает: «Как мы твердили последние 30 лет, кабинки должны уйти, и офис должен быть местом, где можно взаимодействовать друг с другом».

Наше знакомство с таким видом работы началось внезапно и при неблагоприятных обстоятельствах, но это не должно становиться серьезным препятствием. Академик Джоанн Пратт, чей интерес к работе на дому возник с появлением IBM PC в 1981 году, на собственном примере доказала, что переход в аварийном режиме не является катастрофой. В 1989 году землетрясение Лома-Приета привело к обрушению моста через залив Сан-Франциско — Окленд, в результате чего группа сотрудников не смогла доехать до офиса.

«Я подумала тогда: «Боже мой, вот он — шанс убедиться, как действительно можно работать удаленно», — рассказывает Пратт. — Я опрашивала сотрудников до обрушения и после ремонта, и более половины продолжали работать на дому. Остальные вернулись, потому что у них дома не было технологий, необходимых для продолжения работы. Или проект закончился, и они перешли к чему-то другому — никто не остановился по той причине, что это не сработало».

Пратт, рядом с которой работают пылесосы, пока она общается в Zoom из своего дома в Санта-Фе, смеется: «Вот они, прелести гибридной работы». Она считает, что этот подход обогащает жизненный опыт. «Люди все время меняются, и гибкость позволит работе меняться тоже, — считает Пратт. — Нам стоит оценивать качество жизни, а не только качество работы, и хотя гибридная работа не является идеальным решением, это гибкий способ жить в будущем».

Благодаря своей новаторской работе, Ниллес, Флеминг и Пратт объездили весь мир, консультировали членов правительства и политиков по внедрению полезных и устойчивых моделей удаленной работы, одновременно испытывая их на себе. На каждом шагу они встречали сопротивление руководства компаний. И хотя они огорчены тем, что это потребовало 50 лет — и одну пандемию — чтобы гибридная работа привлекла к себе заслуженное внимание, они воспринимают такие колебания с оптимизмом. «Часто, когда мы чего-то боимся, а потом видим другую сторону медали, это становится приемлемым, — считает Флеминг. — Мы должны с уважением относится к тем опасениям, которые выражает бизнес, и постепенно они развеются».

Сообщение Пятьдесят лет и одна пандемия появились сначала на Идеономика – Умные о главном.