Метка: Будущее

В начале 2018 года на Амоса Мейри свалилась неожиданная удача, о которой многие основатели стартапов только мечтают. Компания Мейри, Colu, разрабатывает цифровые валюты для городов — по сути, купоны, которые побуждают людей тратить деньги в определенных районах. Компания имела успех в пилотных проектах в Великобритании и Израиле, но у Мейри была идея чего-то большего. Он представлял глобальную сеть городских валют, связанных между собой с помощью технологии блокчейн. Поэтому он обратился к популярному на тот момент способу финансирования своей идеи: первичному предложению монет или ICO. Colu собрала около $20 млн, продавая цифровой токен под названием CLN.

Теперь Мейри делает нечто необычное: возвращает деньги. После года нормативных и технических проблем он уже не пытается вписать блокчейн в свой бизнес-план. И считает, что другие блокчейн-проекты последуют его примеру.

Нет ничего необычного в том, что стартап проваливается или резко меняет стратегию, когда продукт не работает или заканчивается финансирование. Но блокчейн предполагает более высокий риск, чем большинство новых технологий. Два года назад такие ICO, как Мейри, заманили миллиарды долларов в блокчейн-компании и создали целую индустрию пилотных проектов. Некоторое время блокчейн казался решением практически любой проблемы: Ненадежность медицинских записей. Бездомные. Помните WhopperCoin? Схема Burger King крипто-для-бургеров наряду с тысячами других проектов давно утратила популярность. Многие из этих проектов были изначально мошенническими. Но даже среди честных компаний успеха добились единицы. Как показал недавний отчет Gartner, мы наблюдаем «апатию к блокчейну».

«То, что вы видите сейчас, это летаргия, — говорит профессор информатики в Корнелле и основатель Ava Labs Эмин Гун Сирер. — Нынешние технологии потерпели неудачу».

Биткойн, похоже, останется с нами, несмотря на то, что цена его недавно упала. Целая индустрия была построена вокруг владения и торговли цифровыми активами. Но попытки создать более сложные приложения с использованием блокчейна затруднены из-за базовой технологии. Блокчейн предлагает неизменный регистр данных, не опирающийся на центральные органы, и это лежит в основе продвижения технологии. Но криптографический механизм, на котором основывается блокчейн, известен своей медлительностью. Ранние платформы, такие как Ethereum, породившие сумасшествие ICO, слишком медлительны, чтобы справляться с большинством коммерческих приложений. По этой причине «децентрализованные» проекты представляют лишь небольшую часть усилий корпоративного блокчейна, возможно, 3%, говорит исследователь из Кембриджского центра альтернативных финансов Аполлин Бландин.

Остальные ищут обходные пути. Так называемые эксклюзивные блокчейны заимствуют идеи и термины у биткойна, но срезают углы во имя скорости и простоты. В них есть центральные объекты, которые контролируют данные, что идет вразрез с главной инновацией блокчейна. Блэндин называет эти проекты «мемы блокчейна». Шумиха и щедрое финансирование подпитывали многие такие проекты. Но аналогичные приложения можно создавать с использованием менее изящных технологий. По мере того как модные слова развеиваются, некоторые начинают спрашивать: в чем смысл?

Когда к Донне Кинвилл, чиновнице из Саут-Берлингтона, штат Вермонт, обратился стартап, который хотел размещать записи о городских землях в блокчейн, она была готова выслушать предпринимателей. «Мы старались опережать события», — говорит она. Компания под названием Propy привлекла $15 млн при помощи ICO в 2017 году и пролоббировала изменение законодательства штата, чтобы сделать его более благоприятным для блокчейна.

Propy заявляла, что блокчейн — более безопасный способ хранения записей о земле. Кинвилл проработала с Propy около года, пока компания разрабатывала платформу и записывала исторические данные города в блокчейне Ethereum. Propy также зафиксировала одну продажу для города, за участок пустой земли, владельцы которого не слишком торопились.

В прошлом месяце Propy представила Кинвилл почти готовый продукт. Она была не вдохновлена. Системе не хватало практических функций, которые она постоянно использует, например, простого способа связывать документы. Кинвилл нравится программное обеспечение, которое она использует сейчас. Оно было установлено солидной компанией, которую можно просто вызвать, если что-то не работает.

«Я пыталась понять, что положительного блокчейн сможет дать нашим гражданам, — говорит Кинвилл. — Скорость блокчейна? Безопасность? С факсом и электронной почтой все делается так же быстро». Городские данные сохраняются на трех серверах, также Кинвилл хранит на всякий случай бумажные копии. «Мы, жители Вермонта, осторожны. Нам нравится бумага, к ней всегда можно обратиться». Она направила Propy заметки о том, как они могут улучшить продукт, но не собирается его покупать.

Наталия Караянева, основатель Propy, говорит, что платформа городских записей тестируется в другом городе Вермонта, где нет компьютерной системы. Но она признает, что проблемы конфиденциальности, а также местные правила и старые компьютерные системы приводят к тому, что блокчейн не всегда подходит правительству. Propy сейчас сосредоточена на автоматизированной платформе для риэлторов. Она также использует блокчейн, но компания не всегда это афиширует.

«В 2017 году было достаточно иметь технологию блокчейн, и все к вам обращались, — говорит Караянева. — Но теперь, работая с традиционными инвесторами, мы на самом деле избегаем слова блокчейн во своих материалах».

Какое-то время блокчейн воспринимался как панацея, говорит аналитик Gartner, соавтор исследования об «апатии блокчейна» Эндрю Стивенс. Команда Стивенса изучила проекты, которые рекламировали блокчейн как способ выявления мошеннических и испорченных товаров в цепочках поставок. По их прогнозам, 90% этих проектов в конечном итоге закроются. Евангелисты блокчейн обнаружили, что цепочки поставок сложнее, чем ожидалось, и что блокчейн не предлагает готовых решений. Когда дело доходит до критически важных блокчейн-проектов, «не существует вариантов развертывания в любой цепочке поставок», говорит он.

Но Стивенс говорит, что концепция блокчейна может оказаться полезной в том смысле, что она заставляет конкурентов и других недоверчивых участников делиться данными и инструментами. Он сравнивает это с ранними интернет-экспериментами, когда еще никто не знал, что интернет станет популярным. Даже если такие проекты начинаются как маркетинговый ход, они могут побудить корпоративных бюрократов рискнуть и заняться такими инициативами, которые в другом случае они бы проигнорировали.

Блэндин указывает на усилия IBM, где более 1000 сотрудников работают над продуктами блокчейна. Есть IBM Food Trust, который Walmart использует для отслеживания салата среди других продуктов, и TradeLens — платформа, которую Maersk и ее конкуренты используют для обмена данными о доставке. Этот проект привлек четыре из пяти крупнейших служб доставки.

Технический директор IBM Blockchain Джерри Куомо говорит, что использование блокчейн просто для отслеживания элементов само по себе бессмысленно, так как для этого уже существуют другие инструменты. Но если возникает спор — скажем, между розничным продавцом и упаковщиком в его цепочке поставок, — компаниям полезно установить общий для всех набор фактов. Блокчейн в теории создан специально для этого. Но это все еще находится на зачаточной стадии, говорит он. «Попробуйте начать какие-то дела с 20 компаниями, и вы окажетесь в кабинете с 20 юристами». В проектах IBM компоненты блокчейна часто выступают лишь небольшой частью более крупной системы. Один из популярных вариантов — «теневой регистр», в который система блокчейна записывает данные наряду с существующими системами, что позволяет клиентам тестировать криптографические воды.

Одна из проблем — удержать непростых участников вместе. Возьмите Libra, криптовалюту Facebook, которая недавно потеряла четверть участников. Это быстро стало примером того, как сложно заставить соперников играть красиво. Слишком рано, чтобы понять, выживут ли такие группы или блокчейн будет связующим звеном.

Компания Мейри, Colu, казалась идеально подходящей для блокчейна. Цифровые валюты — пожалуй, самое основное приложение блокчейна, — уже лежали в основе его бизнеса. Пользователь мог получить цифровые монеты за волонтерство в местной некоммерческой организации, а затем использовать их в местных магазинах. Предприятия могли бы использовать монеты для оплаты налогов или счетов за воду. Недавно, когда правительство Тель-Авива хотело построить линию легкорельсового транспорта, оно привлекло Colu, чтобы распространить скидки для предприятий вдоль маршрута. В Белфасте существует программа поддержки психического здоровья, которая субсидирует йогу через местные токены.

Мейри был одним из первых последователей блокчейна, вовлеченных в проекты, которые пытались сделать биткойн более полезным. Он хотел создать набор инструментов на Ethereum, чтобы местные органы власти могли создавать свои собственные токены, которые затем можно было продать с использованием посреднического токена, называемого CLN. «Мы решили запустить CLN на пике популярности криптовалют, — говорит Мейри. — Мы были так взволнованы». В начале 2018 года первоначальное предложение монет Colu привлекло $20 млн от инвесторов со всего мира.

Движение быстро зачахло. Во-первых, неопределенность в законодательстве США по продаже токенов вынудила компанию вернуть деньги американским инвесторам. В других странах правила, касающиеся цифровых токенов, тоже менялись. По словам Мейри, компания «потеряла безумную сумму денег», борясь со множеством глобальных правил. Хотя Colu планировала записывать данные в децентрализованных блокчейнах, именно она в конечном итоге несла ответственность за нарушение каких-либо законов или нормативных актов.

По словам Мейри, более серьезной проблемой была технология. Ethereum оказалась не лучшей платформой для обработки ежедневных транзакций тысяч пользователей и поставщиков. «Слишком много для сегодняшних технологий», — говорит Мейри. Его стремление к децентрализованной финансовой книге не компенсировало недостатки. «С Amazon AWS вы можете работать так же, как и с любой другой платформой для платежей или вознаграждений».

По словам Мейри, когда Colu подписала контракт с несколькими городскими партнерами, ряд особенностей блокчейна стали менее привлекательными. Он встретился со своими адвокатами и разработал план по выкупу выпущенных монет. Невыпущенные монеты будут конвертированы в акции компании.

Но Мейри, со своей стороны, все еще верит в децентрализованное будущее. «Я не сомневаюсь, что блокчейн изменит мировую финансовую систему, — говорит он. — Просто пока еще не время».

Технологии вокруг нас становятся умнее. Намного умнее. И эта возрастающая разумность приносит много пользы людям и обществам. В частности, более разумные технологии означают, что им можно позволить принимать более эффективные решения вместо нас, а сами мы можем наслаждаться результатами принятия правильных решений без необходимости прилагать усилия. Все это звучит потрясающе — лучшие решения с меньшими усилиями. Однако одна из проблем заключается в том, что решения иногда подразумевают моральные компромиссы, и в этих случаях мы должны задаться вопросом, готовы ли мы доверить эти моральные решения нечеловеческой системе.

Один из самых ярких примеров таких моральных решений связан с автономными транспортными средствами. Беспилотные автомобили решают, по какой полосе следует ехать или кому уступить дорогу на оживленном перекрестке. Но они также должны принимать гораздо более сложные с моральной точки зрения решения — например, игнорировать ли правила дорожного движения, когда их просят срочно ехать в больницу, или выбирать, чья безопасность должна быть приоритетной в случае неизбежной аварии. Принимая это во внимание, становится ясно, что передать возможность принимать решения не так просто, и для этого требуется хорошая модель нашей собственной морали, если мы хотим, чтобы беспилотные автомобили принимали решения вместо нас.

Это подводит нас к основному вопросу: как нужно проектировать искусственный разум с точки зрения основных этических принципов? Какой руководящий принцип мы должны использовать для этих искусственных машин? Например, должны ли эти машины ставить интересы своих владельцев выше других? Или рассматривать всех живых существ как равных? Какой автомобиль вы хотели бы видеть у себя и у своего соседа?

Мы использовали экспериментальный подход, чтобы выявить общие знаменатели и потенциальные предрассудки человеческого разума в таких ситуациях. В наших экспериментах мы опирались на проект The Moral Machine и использовали вариант классической дилеммы вагонетки — мысленный эксперимент, в котором людей просят выбрать между нежелательными результатами в разных условиях. В наших дилеммах людям, принимающим решения, было предложено выбрать, кем должен пожертвовать автономный автомобиль в случае неизбежной аварии: пассажирами транспортного средства или пешеходами на улице. Результаты опубликованы в открытом доступе и доступны всем. 

Если коротко, мы обнаружили две предвзятости, которые влияют на выбор жертвы (пешеход или пассажиры). Первая предвзятость связана со скоростью принятия решения. Мы выяснили, что быстрые, интуитивные моральные решения ведут к убийству пассажиров независимо от конкретной структуры дилеммы, в то время как при взвешенных, вдумчивых решениях люди склонны чаще жертвовать пешеходами. Вторая предвзятость связана с первоначальной точкой зрения лица, выносящего суждение. Те, кто начинал с заботы о пассажирах, чаще жертвовали пешеходами, и наоборот. Интересно, что в целом и в разных условиях люди предпочитают спасать пассажиров, а не пешеходов.

Что мы поняли из этих экспериментов и The Moral Machine, так это то, что нам необходимо принять какие-то решения. Хотим ли мы, чтобы автономные автомобили отражали нашу собственную мораль и предубеждения или хотим, чтобы их моральный взгляд был таким же, как у Дейты из сериала «Звездный путь»? И если эти машины будут имитировать нашу собственную мораль, хотим ли мы, чтобы это была мораль, основанная на непосредственных интуитивных чувствах или опирающаяся на те чувства, которые проявляются после некоторых раздумий над моральной дилеммой?

Эти вопросы могут показаться академическими или философскими дебатами, но скорость, с которой приближаются автономные транспортные средства, говорит о том, что вопросы эти важны и актуальны для проектирования нашего совместного с технологиями будущего.

Население стареет и все более обеспокоено ухудшением когнитивных функций, поэтому популярность приложений для тренировки мозга выросла. Забейте в поиск «тренировка мозга», и вы увидите бесконечные приложения и веб-сайты, обещающие сделать вас умнее, наблюдательнее и поддерживать вашу умственную гибкость. Некоторые также утверждают, что могут предотвратить потерю памяти, деменцию и даже болезнь Альцгеймера. Ежедневные умственные тренировки, говорят они, вызывают физические изменения в мозге, так же как физические — в теле. Все, что вам нужно сделать, это уделять несколько минут в день головоломкам, играм на запоминание и словесным викторинам.

И есть много людей, которые готовы за это платить. В 2018 году потребители потратили примерно $1,9 млрд на приложения для тренировки мозга, такие как Lumosity, Peak и Elevate, — в четыре раза больше по сравнению с $475 млн во всем мире в 2012 году. Это данные независимой исследовательской фирмы SharpBrains, отслеживающей рынок технологий для здоровья мозга. Конечно, игры для тренировки мозга изначально зародились не в смартфонах. Nintendo возрождает свою четвертую по популярности игру Brain Age для игровой консоли Switch и представит ее в Японии в декабре этого года. Идея повышения умственных способностей явно широко распространена, но на чем она основана — на научных данных или пустых маркетинговых обещаниях?

Компания, создавшая Lumosity и предлагающая более 50 игр, разработанных для «оттачивания навыков, которыми вы пользуетесь каждый день», заявляет, что с момента запуска в 2007 году ей удалось привлечь более 100 млн пользователей по всему миру. По данным аналитической компании Apptopia, только за последние девять месяцев количество их пользователей увеличилось на 3,8 млн, причем некоторые решили заплатить за премиум-аккаунт, чтобы получать подробную аналитику производительности и советы по улучшению игровых стратегий.

Эти покупки в приложении принесли Lumosity в общей сложности $7,4 млн. в 2018 году. Несмотря на то, что показатели загрузок и выручка были ниже, чем в предыдущем году, Lumosity и подобные ей компании, возможно, нашли умный способ сохранить свою рыночную стоимость: эти приложения не относятся к категории игр в Apple App Store или в Google Play Store. «Мобильные игры приносят около $20 млрд в год. Среди них разворачивается серьезная конкуренция, но к счастью для этих ребят, они находятся в категории образования или здоровья и фитнеса, где конкуренция тоже немаленькая, но все же им не приходится идти против такой гигантской компании, как Zynga, которая тратит миллионы на привлечение пользователей», — говорит Адам Блэкер, вице-президент по аналитике в Apptopia. В результате у приложений для тренировки мозга более высокий рейтинг в магазине и их легче найти.

Peak отмечает, что все ее игры были разработаны в сотрудничестве с нейробиологами, а Elevate — которая вместе с Peak и Lumosity входит в число 20 самых высокооплачиваемых образовательных приложений для iOS и Android, — обещает улучшить все, от математики до навыков выступлений, что «повысит производительность, придаст сил и уверенности в себе». Cognifit, другое бесплатное приложение, предоставляет специальные программы тренировки мозга для людей, которые страдают от когнитивных нарушений, таких как деменция или «химический туман» (ухудшение состояния памяти и концентрации, которые пациенты иногда испытывают во время и после лечения рака).

Lumosity использовала похожий маркетинговый ход в прошлом, но была вынуждена отказаться от него, когда получила штраф в размере $2 млн в 2016 году от Федеральной торговой комиссии США (FTC) после жалоб от потребителей на обман. «Lumosity играет на страхах потребителей по поводу снижения познавательной способности с возрастом, утверждая, что их игры могут предотвратить потерю памяти, слабоумие и даже болезнь Альцгеймера», — заявила директор Бюро защиты прав потребителей FTC Джессика Рич.

Майкл Сканлон, соучредитель Lumosity, отказавшийся ради работы в компании от докторской степени в области нейробиологии в Стэнфордском университете, говорит, что его собственная исследовательская группа разрабатывает и проводит исследования, чтобы проверить влияние на память, внимание и скорость обработки данных потребителя — но в его случае это не помогло. В правилах FTC указано, что в отношении «успеваемости в школе, на работе и в атлетике […], в отношении задержки возрастного ухудшения памяти или других когнитивных функций […] и снижения когнитивных нарушений», для научных исследований требуются «рандомизированные, адекватно контролируемые и максимально слепые тесты».

Lumosity — не единственное приложение, которое обещает больше, чем может предложить. В 2014 году Стэнфордский центр долголетия опубликовал открытое письмо, подписанное 69 нейробиологами и когнитивными психологами, в котором говорится об отсутствии убедительных научных доказательств того, что интеллектуальные игры улучшают когнитивные способности в повседневной жизни, хотя отдельные преимущества и могут существовать.

Два года спустя команда психологов, обладающих знаниями в области интервенционных исследований, рассмотрела каждое научное исследование, упомянутое крупными компаниями, занимающимися тренировкой мозга, в поддержку своих продуктов. Помимо веб-сайтов компаний, рецензенты также просматривали опубликованные статьи, на которые ссылается www.cognitivetrainingdata.org — веб-сайт, представляющий большую группу сторонников игр, которые опровергают заявление Стэнфорда. В обзоре, опубликованном в журнале Psychological Science in the Public Interest, ставится вопрос не только о том, как данные были представлены и интерпретированы, но и о том, как были задуманы многие исследования. Авторы раскритиковали небольшие размеры выборки, неадекватные контрольные группы и избирательный подход к результатам.

Итак, если научные доказательства настолько слабы, почему люди чувствуют необходимость тренировать мозг с помощью этих приложений и игр?

Дебра Аббейт, 66-летняя женщина из США, использует приложение Elevate ежедневно, обычно по утрам, когда просыпается. «Мне кажется, после этого я становлюсь очень внимательной», — говорит она, добавляя, что ей нравится сравнивать свои оценки с результатами других людей ее возраста. Викторины и «школьные тесты», по ее словам, помогли ей улучшить память и скорость чтения за последние пару лет.

Люди пользуются приложениями для тренировки мозга не обязательно потому, что думают, будто это уменьшит их шансы на деменцию в будущем, говорит профессор клинической психологии и реабилитации в Королевском колледже Лондона Тил Уайкс. «Я думаю, что люди видят, что если вы практикуетесь в чем-то, то у вас лучше получается. И это приятное занятие, просто играть в игру. Вы быстрее справляетесь с этим, это увлекательно, и именно этим привлекают приложения», — говорит она.

На первый взгляд может показаться, что тренировка мозга улучшает когнитивные навыки, но трудно доказать, что знания из викторин и игр переносятся в повседневную жизнь. Экспериментальное исследование, проведенное в 2014 году, показало, что пожилые водители, прошедшие компьютерную когнитивную тренировку памяти, рассуждений или скорости обработки, с меньшей вероятностью попадают в автомобильные аварии в последующие шесть лет. В другом исследовании группу лиц от 60 до 85 лет попросили поиграть в нестандартную видеоигру NeuroRacer в течение месяца. Игрокам нужно было удерживать машину посередине дороги, одновременно следя за зеленым кружком на экране.

Игроки улучшили свое внимание и показатели многозадачности через месяц — превзойдя тех, кому чуть за 20, и кто играл в игру впервые, — и сохранили свои игровые навыки через шесть месяцев после окончания обучения. «Это исследование было лишь небольшим доказательством того, что если вы разрабатываете «игру», ориентированную на определенные когнитивные способности, в некоторых случаях это помогает некоторым людям», — говорит Пит Этчеллс, психолог из Университета Бат Спа, который изучает поведенческие эффекты от видеоигр. Такие исследования, добавляет он, необходимо будет провести с более крупными группами людей и включить в них отдельные задачи, которые бы оценивали одинаковые целевые когнитивные способности.

«Нет никаких доказательств того, что достижения в приложениях переносятся в повседневную жизнь, — говорит Уайкс, которая, как и Этчеллс, не участвовала в вышеуказанных исследованиях. — Отчасти потому, что мы на самом деле не провели достаточно исследований о том, чему нужно учить людей, чтобы трансформировать достижения в приложении в то, чтобы люди не забывали принимать лекарства или помнили список покупок».

Можно понять, почему кто-то, кто играет в игры для тренировки мозга, со временем чувствует улучшения. Например, видеоигра Nintendo Brain Age присваивает игрокам очки в зависимости от их игровых характеристик. Они могут начать с «возраста мозга», равного 60, и после нескольких недель тренировок он сократится до 40. «Некоторым людям идет на пользу, когда они видят, что со временем становятся лучше. Это как с трекером активности, который показывает, что ваш пульс во время упражнений стал меньше, чем был раньше», — говорит Уайкс, добавляя, что игры также предлагают способ общения с другими людьми, независимо от их местоположения. Она подчеркивает, однако, что для людей, желающих улучшить определенный навык в повседневной жизни, физические упражнения или прогулки будут более полезными, так как они доказанно улучшают функцию мозга.

Доказательства эффектов пока довольно неоднозначные, но это не мешает ученым воспользоваться растущим интересом к тренировке мозга. Некоторые игры используются для исследований — если поставщик приложений соглашается. «Это довольно сложно, потому что нужно согласие компании-разработчика приложения и доступ к бэк-энду приложения, — говорит Уайкс. — По коммерческим причинам некоторые компании несколько неохотно принимают участие в подобных исследованиях».

Другие игры специально разработаны и используются для исследований. В 2016 году Университет Восточной Англии и Университетский колледж Лондона запустили Sea Hero Quest, мобильную игру, целью которой — обнаружить людей, подверженных риску болезни Альцгеймера. Игрокам показывают карту водного пути. Пока игроки перемещаются по трехмерному ландшафту островов и айсбергов, исследовательская группа переводит каждые 0,5 секунд игрового процесса в научные данные. За первые три года авторы собрали эквивалент более 1700 лет лабораторных исследований от трех миллионов игроков по всему миру.

«Все данные, касающиеся того, какие пути вы выбираете и что делаете, когда идете не туда, используются, чтобы создать представление о том, как люди используют возможности пространственной навигации», — говорит Этчеллс. Проблема с пространственным воображением — это ранний и распространенный симптом болезни Альцгеймера. По его словам, попытка понять, как снижается способность к ориентированию в пространстве в течение жизни, позволит ученым не только разработать новые способы диагностики заболевания, но и создать более безопасные условия для людей, подверженных снижению когнитивных функций.

Приложения для тренировки мозга, возможно, не улучшат ваши умственные способности, и вы просто научитесь лучше играть в игры, но в этом нет ничего плохого. «Приложения приносят пользу, поэтому нет причин не делать их, но не стоит продавать их слишком много, а магазинам приложений нужно лучше защищать интересы потребителей», — говорит Уайкс. По ее словам, потребители, покупающие кукурузные хлопья в супермаркете, могут прочитать состав на обратной стороне упаковки и принять обоснованное решение. «В магазинах приложений мы не можем сделать то же самое, поэтому, возможно, нам нужно получать больше информации, прежде чем нажимать на загрузку».

Опий, лоботомия, гигантские дозы витамина С — когда-то наука признавала их полезными в борьбе со страшными недугами. Польза была доказана учеными, а вред — тысячами жертв. Кажется, что в современном мире повторение этих историй невозможно. Профессор педиатрии и один из создателей вакцины против ротавируса Пол Оффит не так оптимистичен: попытки спасти человечество от ранней смерти все еще приводят к печальным последствиям. «Идеономика» публикует одну из глав книги Оффита «Ящик Пандоры. Семь историй о том, как наука может приносить нам вред».

Нужно быть уверенными, что из принципа предосторожности мы не нанесем больше вреда, чем пользы. И это утверждение приводит нас, возможно, к самому известному случаю действия принципа предосторожности в современной медицине — к программам обследования на выявление онкологических заболеваний.

За последние 50 лет врачи и ученые доказали, что некоторые виды рака можно предотвратить: солнцезащитный крем помогает предупредить рак кожи, а вакцина против вируса гепатита В — наиболее распространенную причину рака печени, вакцина против вируса папилломы человека — единственную известную причину рака шейки матки, а если бросить курить сигареты, можно убрать самую распространенную причину рака легких. Результаты этих четырех стратегий очевидны.

Однако само определение рака меняется, причем не в лучшую сторону. В медицинских учебниках двадцатилетней давности он определялся как «заболевание, естественное течение которого смертельно». Теперь это не так. Сейчас обнаружились несмертельные виды рака, когда человек умирает скорее с ними, чем от них. И в процессе обнаружения таких несмертельных раковых заболеваний мы наносим больше вреда, чем приносим пользы.

Профессор медицинской школы Дартмутского колледжа Гилберт Уэлч предложил, пожалуй, лучшую аналогию нашей текущей проблемы — с животными на скотном дворе. Представьте, что трое решили сбежать со скотного двора: птица, черепаха и кролик. Когда вы откроете калитку, они убегут с разной скоростью. Птица, которая в любом случае вылетит до того, как вы успеете закрыть калитку, — это аналог рака, убивающий вас независимо от того, что вы делаете. Даже если вы рано его заметили, это не имеет значения: вы все равно от него умрете. Просто это очень агрессивная форма. Черепаха, настолько медленная и неповоротливая, что у нее, скорее всего, нет никаких шансов убежать, — это аналог медленно текущего рака и настолько авирулентного, что он никогда не убьет вас. Скорее всего, вы умрете раньше от чего-то другого. Это как раз та форма рака, с которой умирают, а не от которой. Кролик, которого можно поймать, если довольно быстро закрыть калитку, — аналог рака, который имеет смысл обнаружить заранее, иначе можно от него умереть. Если же найти его на ранней стадии, можно сказать, что скрининг-тест спас вашу жизнь.

Скрининг-тесты имеют смысл, только если с их помощью находят «кроликов». Если благодаря им вы узнаете о наличии «черепах» и «птиц», они не спасут вам жизнь. Хирург больницы при школе медицины в Университете Джона Хопкинса, написавший несколько книг, Атул Гаванде сказал об этом наилучшим образом: «Сейчас у нас есть обширная и дорогостоящая индустрия здравоохранения, посвященная поиску “черепах” и имеющая дело с ними».

Начнем с рака щитовидной железы.

В 1999 году по инициативе правительства в Южной Корее объявили крупную общенациональную программу скрининга для раннего выявления опухоли щитовидной железы. В качестве теста использовали УЗИ — ультразвуковое исследование, при котором организм подвергается воздействию высокочастотных звуковых волн (выше тех, что человек может воспринять на слух). Звуковые волны отражаются, и по тому, как различные структуры поглощают или отражают эти волны, определяется результат. В ходе масштабной программы скрининга южнокорейские врачи обнаружили более 40 000 новых видов рака щитовидной железы, что в 15 раз больше, чем было выявлено до этого. Рак щитовидной железы стал самым распространенным видом онкологических заболеваний в этой стране. Один исследователь назвал это «цунами рака щитовидной железы».

Практически все виды рака щитовидной железы в Южной Корее лечили путем тиреоидэктомии, или полного удаления органа. Но эта процедура имеет свою цену. По крайней мере, после нее человек до конца жизни вынужден принимать гормоны замещения, которые трудно правильно дозировать. Люди страдают от симптомов, вызванных излишним замещением (сильное потоотделение, сердцебиение и потеря веса) или слишком ограниченным замещением (сонливость, депрессия и увеличение веса). Хуже того, поскольку близко к щитовидной железе проходят нервы голосовых связок, у некоторых людей наблюдается парез связок. Или они страдают от проблемы с обменом кальция, потому что паращитовидная железа, регулирующая кальций, также расположена поблизости. Либо у таких пациентов после операции открывается опасное для жизни кровотечение. Первоначально южнокорейские чиновники от здравоохранения были очень довольны, что обнаружили все эти виды рака до того, как у пациентов развились какие-либо симптомы. Затем они рассмотрели показатели смертности от рака щитовидной железы. Разницы не было. Частота случаев смерти от рака щитовидной железы была совершенно одинаковой до и после массового скрининга. Единственным ощутимым результатом стало то, что теперь десятки тысяч южнокорейцев вынуждены были страдать от побочных эффектов этих операций.

Гипердиагностика и излишнее лечение рака щитовидной железы наблюдались не только в Южной Корее. Во Франции, Италии, Хорватии, Израиле, Китае, Австралии, Канаде и Чехии показатели рака щитовидной железы увеличились более чем вдвое, а в США утроились. Во всех этих странах, как и в Южной Корее, показатели смертности от рака щитовидной железы остались на прежнем уровне.

В следующем году рак щитовидной железы диагностируют примерно у 60 000 американцев. Соотношение женщин и мужчин будет три к одному. Практически всем сделают тиреоидэктомию, и мало кому, если таковые вообще будут, диагноз окажется полезен. Если большая часть этих маленьких злокачественных опухолей щитовидной железы не убивает человека, возможно, нам не стоит называть их раком.

Скрининг на рак предстательной железы также стал предметом более критичной оценки.

В 1970 году профессор патологии в Аризонском университете Ричард Аблин разработал анализ ПСА на простатический специфический антиген. ПСА — это вещество белковой природы, вырабатываемое клетками предстательной железы. Функция ПСА  — разжижать слизь, выделяемую шейкой матки, чтобы сперма попала в матку. Первыми ценность анализа ПСА признали криминалисты, поскольку наличие антигена служило доказательством существования спермы в случаях изнасилования, даже когда насильник был стерилизован и не мог выделить сперму. Следующими, кто осознал ценность открытия ПСА, были врачи, которые стали использовать анализ, чтобы определить, рецидивировал ли рак предстательной железы. Затем врачи сделали шаг, о котором теперь начинают жалеть: стали использовать анализ ПСА, чтобы диагностировать рак предстательной железы. Если уровень ПСА в крови высокий, то урологи рекомендуют биопсию простаты. Если биопсия показывает наличие рака предстательной железы, то мужчине либо полностью удаляют предстательную железу (простатэктомия), либо проводят лучевую терапию. Более 90% мужчин в США, которым диагностировали рак простаты, получили тот или иной вариант лечения.

Благодаря анализу ПСА рак предстательной железы является наиболее часто диагностируемым в США среди некожных видов рака. А что же произошло с показателями частоты смертности от этой болезни? Ничего. Риск умереть от рака простаты не изменился за последние десять лет. Более того, примерно у 50% мужчин старше 60 лет при вскрытии был обнаружен рак предстательной железы, но после того, как они умерли от чего-то другого; у мужчин старше 85 лет это число достигает 75%. Другими словами, как и в случае с раком щитовидной железы, мужчины чаще умирают с раком предстательной железы, чем от него. Эти два вида рака — предстательной и щитовидной желез — по большей части «черепахи» и «птицы».

В 2012 году рабочая группа по профилактике заболеваний США рекомендовала не проводить скрининговые ПСА-тесты на рак предстательной железы. Но к тому времени от него уже успели пострадать. Высокие показатели анализов ПСА неизменно ведут к биопсии простаты, которая может вызвать боль, кровотечение, трудности с мочеиспусканием и инфекции кровотока. И помимо психологической травмы, связанной с диагнозом, методы лечения этого заболевания довольно жестоки. Операции на предстательной железе и облучение обычно вызывают недержание мочи и эректильную дисфункцию. Хуже того, пятеро из тысячи мужчин умрут от операции на простате. И совершенно зря.

За два года до того, как рабочая группа изменила рекомендации, Ричард Аблин, открывший ПСА, написал обзорную статью для New York Times. Отметив, что в год на проведение анализов ПСА тратится три миллиарда долларов, он написал: «Я пытаюсь уже несколько лет прояснить, что с помощью анализа ПСА нельзя обнаружить рак простаты и, что более важно, он не дает возможности отличить один вид рака предстательной железы, который убивает, от того, что неопасен. Я и представить себе не мог, что мое открытие сорокалетней давности приведет к неимоверно дорогостоящему бедствию общественного здравоохранения».

Сейчас также переоценивают возможности маммографии для определения рака молочной железы. Хотя очевидно, что маммография, впервые введенная в США в середине 1970-х годов, спасает жизни, вопрос в том, сколько и какой ценой.

В 2012 году Арчи Блейер и Гилберт Уэлч опубликовали исследование в New England Journal of Medicine под названием «Влияние трех десятилетий скрининговой маммографии на заболеваемость раком молочной железы». Они обнаружили, что с появлением скрининговой маммографии заболеваемость раком молочной железы в США удвоилась. На каждые 100 000 обследованных женщин число женщин с диагнозом рака молочной железы увеличилось с 112 до 234. Другими словами, ежегодно на каждые 100 000 женщин еще у 122 диагностируется рак молочной железы. В то же время число женщин, страдающих раком молочной железы поздней стадии (который часто приводит к смерти), сократилось с 102 до 94 (на 100 000 человек). Это означало, что, видимо, только восемь женщин из 122 как-то смогли использовать результаты скрининга. Восемь! Остальным ампутировали молочную железу, лечили их лучевой терапией и химиотерапией совершенно без толку. Авторы пришли к выводу, что, хотя в эпоху скрининговой маммографи и число случаев смерти от рака молочной железы явно сократилось, в основном это сокращение объясняется более эффективным лечением, а не скринингом. Они также подсчитали, что за три десятилетия применения маммографии примерно у 1,3 миллиона женщин был диагностирован рак, который никогда бы их не убил.

Было и другое исследование, в котором участвовали жители сотен государств, также заставившее усомниться в традиционном представлении о том, что маммография спасает жизни. Исследователи обнаружили, что в разных странах показатели скрининга различаются. В одних странах обследовано лишь 40% женщин, а в других — до 80%. Если маммография действительно настолько полезна, то страны, где обследуют больше женщин, должны иметь более низкие показатели смертности от рака молочной железы. Но эти показатели были одинаковыми в обеих группах государств. Единственное различие: там, где обследуется больше женщин, увеличенному числу из них делают мастэктомию, проводят лучевую терапию и химиотерапию. При том что никакой очевидной пользы от этих процедур нет.

В феврале 2015 года журналистка Кристи Ашванден написала в Journal of the American Medical Association статью под заголовком «Почему я отказываюсь от маммографии». Ашванден описала пять возможных исходов процедуры: первый — «скорее всего, сканирование не выявит ничего подозрительного»; второй — «меня пригласят на дальнейшее исследование, возможно, даже попросят сделать биопсию, но рака не обнаружат», в результате чего я «проведу много бессонных ночей [и] буду сильно волноваться после процедуры»; третий — «маммография выявит опухоль, от которой не было бы никакого вреда, даже если бы ее не обнаружили. Если бы на маммографии нашли один из таких видов рака — а сейчас невозможно четко отличить его от опасного, — меня бы лечили и “вылечили” от заболевания, которое бы и так не принесло мне вреда»; четвертый — «маммография выявила бы очень агрессивный, неизлечимый вид рака, от которого умирают больше всего. В этом случае, даже если бы его нашли раньше, я бы все равно умерла, при этом большее количество оставшихся лет лечилась бы»; пятый — «с помощью маммографии обнаружат опасный вид рака, поддающийся лечению, и моя жизнь будет спасена». Используя данные недавнего исследования, Ашванден рассуждала, что вероятность того, что маммография спасет ей жизнь, составляет около 0,16%.

До тех пор пока ученые не смогут найти генетические или биохимические маркеры, с помощью которых можно четко отличить опасные виды рака от неопасных, мы будем продолжать страдать от гипердиагностики и лечения рака, который на самом деле вовсе и не рак. И будут продолжать убеждать, что наша жизнь спасена, хотя на самом деле не было никакой угрозы. Чрезмерная осторожность вызвала много ненужного страха, беспокойства и привела к тяжелым операциям.

Я расскажу о трех последствиях нашего отношения к экранному времени и о трех видах действий, которые вы можете предпринять, если знаете кого-то, кто не справляется с этой проблемой, — или вы сами с ней не справляетесь.

Миф 1: Экранное время — нечто осязаемое

С философской и теоретической точек зрения мы принимаем модель дуализма, когда говорим о цифровых устройствах. Суть в том, что все мы, многие из нас, родились в этом замечательном аналоговом, органическом мире, где мы смотрим в глаза друг другу, общаемся, учимся, растем и влюбляемся. И затем, в какой-то момент, были изобретены экраны, или что-то новое, связанное с экранами, будь то смартфон, или DVD-плеер, или Napster, или Amiga… Нам дали или продали устройство, с которым мы не знакомы, какой-то новый тип «другой» технологии.

Тем не менее, если вникнуть в эту идею, можно обнаружить, что у людей довольно неоднозначное понимание или определение того, что такое это «другое». Какая часть устройств на самом деле всегда была частью вашей жизни, и, возможно, хорошей или плохой частью? И что это за новая вещь, что это за другое?

Есть много типов взаимодействия с экранами. Есть развитие вашего идеального я, есть общение со сверстниками, хвастовство, влюбленность или что-то еще, а также человеческая игра. Во многих отношениях цифровой мир не такая уж двойственная вещь. То, что мы делаем опосредованно с помощью экранов, не отделено от нас. Разговор об экранном времени, как будто это осязаемая, самостоятельная вещь — это и есть миф, который мы должны разрушить.

Миф 2: измерение экранного времени

Когда мы изучаем экранное время, мы используем модель 1970-х годов. Мы спрашиваем людей, родителей, детей или подростков: «Вспомните последний день, последний месяц, последний год вашей жизни — сколько времени вы провели за экранами? Играя в игры, пытаясь найти любовь, смотря телевизор…»

Скажем, если мы хотим измерить взаимосвязи между приемом пищи и ожирением, физическими упражнениями и фитнесом, мы не спрашиваем — «Вчера, на прошлой неделе, в прошлом месяце, в прошлом году сколько времени вы тратили на еду?» — чтобы затем попытаться соотнести это с каким-то другим результатом, который нас интересует. Тем не менее, изучая экранное время, мы именно так и делаем примерно с 1976 года вплоть до последнего самого страшного заголовка, который вы читали об экранах.

Непонимание, что такое экранное время на самом деле, напрямую влияет на способы измерения. За всеми этими заголовками в 99% случаев скрываются опросники про время приема пищи.

Миф 3: экранное время вызывает проблемы

Я как человек, который тратит огромное количество времени на чтение множества статей и пытается выяснить, как на самом деле проводились исследования, могу поручиться — никто не предоставил доказательств ни вреда, ни пользы экранов. Лучшее, что мы можем сделать — запереть 13 студентов на ночь в лаборатории и оставить их с Instagram или без, а затем измерить, насколько хорошо они спали в лаборатории, и сопоставить экранное время и самооценку, или экранное время и депрессию или настроение. И это соотношение интерпретировать как причинно-следственная связь.

Допустим, есть мысль о том, что поедание мороженого связано с убийствами. Но мы не предполагаем, что продажи мороженого ведут к смерти. Мы могли бы предположить, что наряду с продажами мороженого и значимым увеличением количества убийств, существует третья промежуточная переменная, что-то вроде температуры или жары, когда молодые люди находятся на улице и с большей вероятностью устраивают драки. 

Последствия

Какую цену мы платим за грех высокомерия и лени, когда говорим и думаем об экранах?

Во-первых, существует ряд довольно глупых советов по поводу экранов. В течение 40 лет в Американской академии педиатрии существовало так называемое правило «два на два». Никаких экранов для детей до двух лет и не более двух часов экранов для детей старше двух лет. Этот совет существовал до октября 2016 года, когда они внезапно перестали его давать. Не похоже, чтобы кто-то провел новое исследование или волшебным образом начал меня слушать (я проверил — никто меня не цитировал). Они просто решили, что никто не следует этому совету. Но это не значит, что совет исчез. Если обратиться в австралийское или американское министерство здравоохранения и социальных служб, они все еще ссылаются на него… несмотря на то, что изначально не было никаких доказательств, подтверждающих его, и он был отозван.

В отсутствие доказательств мы предложили кучу глупых советов для родителей, чтобы они бросались на амбразуру в борьбе с экранным временем. Так что «не давайте детям телефоны, пока они не перейдут в 8 класс в школе». На самом деле это то же самое, что уничтожить все веретена в королевстве: подразумевается, что с вами произойдет что-то волшебное, когда вам исполнится 17, 18, 19, что вы каким-то образом станете эффективными, зрелыми, взрослыми пользователями цифровых устройств. Я не думаю, что есть какие-то причины на это надеяться.

Второе последствие того, что мы обходим острые углы, когда думаем об экранах или изучаем их, заключается в том, что мы становимся беззащитными перед людьми, которые могут на этом заработать… людьми, продающими популярные книги и ездящими в промо-туры. (Кстати, за эту презентацию мне не заплатили!) И вот у вас появляются персональные тренеры и репетиторы, няни, которые приходят к вам домой и получают 250 фунтов стерлингов в час, чтобы минимизировать количество экранов. Это называется цифровым минимализмом. Я переживаю по поводу ипотеки, так что не поддерживаю эту идею.

А вот что мне не дает спокойно спать по ночам, так это люди, которые пытаются создать на Западе клиники, которые каким-то образом отражают то, что происходит в Китае и других частях мира. В Китае такого рода лагеря цифрового детокса, которые берут тысячи долларов в месяц, фактически приводят к смертям и самоубийствам.

Есть и третий тип цены, которую мы платим, когда не разбираемся в проблемах с экранами и не задаем критических вопросов. Есть много действительно важных правил, которые необходимо применять в отношении технологических компаний и того, как они взаимодействуют с нашей жизнью и данными, и особенно с молодежью. На практике это привело к каким-то кардинально глупым правилам. Например, в Китае, где больше контролируют корпорации, теперь устанавливают таймеры, дают людям меньше баллов опыта и используют технологию распознавания лиц, чтобы дети не играли в игры в определенное время.

В Соединенных Штатах новые законы, предназначенные для ограничения экранного времени или доступа детей к технологиям, как правило, отменяются, сталкиваясь с судебной системой. Но в Южной Корее вот уже восемь лет действует так называемый «Закон Золушки». С полуночи до 6 утра интернет отключается для пользователей моложе 16 лет. Закон действовал семь лет, прежде чем кто-либо потрудился проверить, работает ли он. Закон, действующий по всей стране, привел к тому, что дети крадут удостоверения своих родителей, отправляются на черный рынок, чтобы использовать подозрительные VPN, которые не охраняют персональную информацию. Как вы думаете, сколько сна сэкономил средний южнокорейский ученик благодаря этому закону? 1 минута и 23 секунды.

Действия

Что мы можем сделать с этим, если нам необходимо позаботиться о молодых людях или о самих себе, говоря или думая об экранах? Прежде всего, нужно быть вовлеченными, проявлять интерес к тому, как мы используем эти формы цифровых технологий. Если экраны кажутся «другими», это действительно возможность проявить больше интереса и любопытства к среде, приложению, технологии. Конечно, это лучше, чем красный предупреждающий клаксон, «опасность, Уилл Робинсон», верно? Ваши чувства и беспокойство или страх перед технологией — это возможность… обратить внимание. Фрейд говорил, что сны — это самый легкий путь к бессознательному. Я бы сказал, что экраны, вероятно, выполняют ту же функцию в психологической жизни молодого поколения. Они предлагают нам еще одну возможность найти взаимосвязи.

Этот совет лучше всего охарактеризовать как «ограничивающее пособничество». Вы задаете определенное количество времени, определенное место, определенное содержание. У всего этого есть то, что психологи называют обратным эффектом. Ограничивая что-то, вы делаете это запретным плодом. Вы действительно хотите, чтобы ваш 13-летний ребенок выбирал между тем, чтобы сказать вам, что с ним случилось что-то страшное в интернете, или лишиться телефона? Вам не нужно создавать условия, при которых, едва палец ноги выходит за границу, вы разбиваете все iPad в доме. Попытайтесь быть вовлеченными, попытайтесь быть любопытными, думайте об этом как о возможности.

Поговорите о правилах, которые вы установили, и о том, кто должен устанавливать правила. Попробуйте сделать три вещи. Устанавливая правило, дайте ему значимое обоснование. Вы знаете своего подростка лучше, чем кто-либо еще во всем мире… Объясните ему, как вы рассуждаете, на его уровне.

Во-вторых, принимайте участие в создании перспективы. Так как дети вряд ли полюбят правила, постарайтесь объяснить, что вы понимаете, почему их влечет к этому занятию, вы понимаете их, понимаете, что это правило просто растаптывает их надежды и мечты.

И третье — то, в чем я постоянно терплю неудачу с нашим пятилетним ребенком… стараюсь не использовать язык управления. Старайтесь не говорить «должен», «обязан». Это звучит как давление, падающее сверху, как метеорит. Это не значит, что не нужно устанавливать правила, это просто говорит о том, что вот этот подросток, у которого в какой-то момент появятся разные девайсы, а вас не будет рядом… нужно, чтобы он принял какие-то из этих правил и сделал их своими.

Когда мы имеем дело с цифровыми игровыми площадками, которые мы не можем контролировать фундаментально и в которых не можем разобраться досконально, потому что эти компании приватизировали детство, мы должны стараться принимать обоснованные решения. Две вещи статистически значимо связаны друг с другом, что для вас ничего не значит. Это ничего не значит даже для меня как ученого или родителя. Вопрос в том, что если у вас есть двое детей, которых нужно уложить спать, прибегнете ли вы к помощи октонавтов, чтобы уложить старшего, а младшему нужно немного больше помощи? Наше исследование показывает, что для большинства детей самый большой возможный эффект часа экранного времени — потерянные три минуты сна. Так что я готов пожертвовать тремя минутами сна, если мой двухлетний ребенок пойдет спокойно спать. Это про информированные компромиссы.

Что, если вы по-прежнему переживаете об экранном времени, и о том, что оно действительно оказывает влияние? Я могу сказать вам, что ребенку нужно проводить от пяти до шести часов в день за девайсами, прежде чем мы сможем увидеть разницу в поведении. Так что, если вам нужна какая-то планка, за которую вы готовы умереть, то я бы установил ее в диапазоне пяти или шести часов экранного времени.

Это не значит, что вы не должны устанавливать правила. Но в заключение хочу сказать, что в экранах нет ничего особенного. Подумайте о лампочке, которая изменила то, как мы спим, как мы работаем, как размножаемся, едим, изменила всю экологию на этой планете. Даже стиральная машина, которая освобождает часы жизни каждый божий день, потому что женщинам не нужно больше постоянно стирать одежду. С технологической точки зрения экраны — это всплеск.

Современные дети и современные взрослые оказывают гораздо больше влияния друг на друга, чем экраны. Это все уже происходило раньше, и все это случится снова. В 2002 году автор Дуглас Адамс предложил набор правил, которые описывают нашу реакцию на технологии:

1. Все, что есть в мире, когда вы рождаетесь, считается нормальным и обычным явлением и просто естественной частью существования мира.
2. Все, что изобретено между вашими 15 и 35 годами, считается новым, захватывающим и революционным, и вы, вероятно, сможете сделать в этом карьеру.
3. Все, что изобретено после ваших 35 лет, противоречит естественному порядку вещей.

И поэтому люди жаловались на то, что дети увлекаются технологиями, цифровыми технологиями, еще до моего рождения. Сейчас мы могли бы поговорить о Fortnite; 18 месяцев назад мы говорили о Pokémon Go, до этого — о World of Warcraft, а до этого — о Dreamcast, а когда в Великобритании был принят первый закон, ограничивающий экранное время, говорили о Space Invaders.

Тут не так много нового, как вы думаете. Если мы зациклимся на экранном времени, вместо того чтобы задавать гораздо более вдумчивые вопросы о том, как эти компании, которые владеют нашими данными, ставят на нас эксперименты, мы упустим возможность привлечь эти компании к ответственности.

После того, как в апреле едва не сгорел Собор Парижской Богоматери, французский магнат предметов роскоши Франсуа-Анри Пино прославился тем, что выделил €100 млн на реконструкцию, как он сказал, «этой жемчужины нашего наследия», за чем последовал поток пожертвований от других благотворителей и компаний. Несмотря на внушительную указанную сумму, вложение Пино составило лишь 0,3% его состояния. Будь у него средний достаток французской семьи, пожертвование в 0,3% составило бы около €840. Не такая уж маленькая сумма для обычного француза, но кто отказался бы отдать ее, если за этим последуют такие же похвала и известность, как за пожертвованием Пино?

Мы живем в эпоху чрезмерного возношения богатства и власти. Высшие эшелоны общества купаются в море почестей, наград и известности. Мы видим это в глянцевых журналах и на так называемых фестивалях идей, где перед миллиардерами заискивают за их высокопарные высказывания. Мы хвалим филантропов за их щедрость, даже если их благотворительность мало что даст обществу, и даже если свое богатство они добыли предосудительным способом. Мы благодарим их за то, что они вмешиваются в политику или настаивают на школьной реформе, прежде чем увидим какие-либо результаты, и даже если обоснованно сомневаемся в пользе, которую они принесут.

Критика нашего преклонения перед богатством и властью неизбежно поднимает вопрос о меритократии. В какой степени мы живем в меритократии, и хорошо это или плохо? Меритократия — это форма социальной организации, основанная на восхвалении и осуждении. Люди сигнализируют о том, кто заслуживает власти и статуса, восхваляя их за характер, талант, продуктивность и поведение, а также о том, кто достоин понижения в статусе и лишения власти, осуждая их за пороки, неумение и ошибки. Если оценки людей адекватны, в иерархии поднимаются те, кто лучше, и понижаются те, кто хуже. Достойные люди будут совершать достойные дела, обладая силой и статусом. Когда система работает, появляется аристократия — правление элиты. Так думали разные мыслители, начиная с Аристотеля.

Эта система не работает и не может работать сама по себе. Похвала и осуждение, как правило, отражают существующие иерархии власти и статуса, придавая им больше веса. Дело в том, что похвала и осуждение зависят и от человека, которого судят, и от человека, который судит. Если в меритократии каждый захочет продвинуться вперед, похвала и осуждение будут зависеть от того, что помогает людям продвигаться вперед. Иными словами, будет происходит награждение похвалой сильных и уважаемых и осуждение тех, у кого нет власти и статуса. Так произошло с системами, которые большинство людей явно отвергает, такими как идея превосходства белых и патриархат — это иерархии, построенные по расовым и гендерным признакам.

Эти системы сохранились, несмотря на несостоятельность их основных моральных суждений, потому что те, кто живет в такой системе, заинтересованы признавать эти суждения законными. Меритократии в целом убеждают участников системы воспроизводить моральные оценки, которые лежат в их основании, и считать эти оценки объективными и оправданными, тогда как на самом деле они формируются не объективными критериями, а тем, кто сильнее. Похвала и осуждение — идеологическая завеса, которая поддерживает легитимность меритократической иерархии. Если мы более критически взглянем на себя и свои моральные оценки, то сможем устранить эти шоры.

Мгла похвалы, которая охватывает высшие слои общества, — это продукт порочных стимулов. Мы, люди, склонны хвалить других и искать похвалы, потому что хотим завоевать расположение окружающих и получить тому подтверждение. Более того, у нас есть еще более сильный стимул восхвалять богатых и влиятельных людей, потому что завоевание их расположения дает вам особый источник поддержки, и богатые и влиятельные с большей вероятностью получают восхваления. Чем больше кто-то относится к элите, тем больше у него шансов оказаться восхваляемым толпой людей, жаждущих его благосклонности. И поскольку наш век массового неравенства создает более богатых и влиятельных людей, волна чрезмерного восхваления нарастает. Можно даже предсказать появление порочного круга: восхваление богатых и влиятельных подтверждает, что они достойные люди, заслуживающие своего состояния, что, в свою очередь, усиливает их богатство и влияние, а это приводит к еще большему поклонению.

Тревожит и влияние чрезмерного восхваления на поведение. Восхваление людей, даже тех, кто этого заслуживает, на самом деле может негативно повлиять на их поведение. Есть много психологических исследований, демонстрирующих, что люди действуют в логике моральной компенсации: те, кто считает свое поведение хорошим, думают, что это дает им право действовать плохо в будущем. Справедливо и обратное утверждение: когда люди считают свое поведение плохим, они думают, что должны восполнить это, действуя лучше в будущем. Если эти исследования верны, они, по-видимому, подрывают социальные последствия похвалы и осуждения: чрезмерное восхваление людей может побудить их к плохим действиям, в то время как осуждение усилит хорошее поведение. И поскольку этот эффект, скорее всего, затронет состоятельных и влиятельных людей — тех, кто благодаря своим ресурсам и влиянию может совершать более значимые действия, — это увеличивает вред от их плохого поведения.

Меритократии пытаются установить объективные критерии для оправдания социальных иерархий. В наши дни попадание в элиту часто связано с правильным резюме: дипломы Оксбриджа или Лиги плюща, стажировка в ведущей консалтинговой фирме или инвестиционном банке, работа в политике или правительстве, написание книги или выступление на конференции TED с рассказом о своей работе. Эти резюме призваны выявить талант, суждение и характер людей, о которых идет речь. Люди с такими резюме получают признание и уважение, даже несмотря на то, что их достижения предопределены рождением в правильной семье, знакомством с правильными людьми и попаданием в струю. Для амбициозных людей эти пункты резюме — гарантия получения большей власти и статуса. Но у общественности нет оснований принимать это как объективную основу для похвалы.

Если мы хотим создать по-настоящему демократическое общество — общество, в котором мы относимся друг к другу как к равным, — мы должны обуздать такое чрезмерное восхваление и порочные стимулы, которые его поощряют. Мы должны стремиться к противоположной крайности: сдерживать похвалы и быть более осмотрительными в отношении богатых и могущественных, чтобы восстановить равновесие. Как сказал бы судья Луис Брандейс, который был свидетелем нашего предыдущего «позолоченного века», «мы можем строить демократию или осыпать похвалой небольшую кучку людей, но нельзя иметь и то и другое».

Люди любят собак. Это фундаментальный факт, столь же бесспорный и неизменный, как гравитация — просто взгляните на эпитафию лорда Байрона его любимой собаке. Но «любят» ли собаки нас и что это действительно означает — мы постоянно задаемся этим вопросом, колеблясь между абсолютной, высокомерной уверенностью и бесконечным, неуверенным сомнением. Ответ намекает на фундаментальную природу эмоций, на центральную загадку сознания, на сам смысл любви и тот факт, что мы никогда не сможем полностью познать внутреннюю жизнь другого создания, будь то человек или животное.

Директор Лаборатории познания собак в Барнард-колледже, когнитивист Александра Хоровиц исследует этот вопрос в своей совершенно захватывающей книге «Наши собаки и мы: история особой связи» (Our dogs, ourselves: the story of a singular bond).

Хоровиц отмечает, что как в своей лаборатории, так и во время наблюдения за собаками в городской природе она постоянно видит поведение, которое мы инстинктивно сравниваем с человеческими эмоциями — любопытство, когда собака сталкивается с танцующим роботом, удивление, когда спрятавшийся исследователь появляется из-за двери. И все же ее часто спрашивают, способны ли собаки на самые широкие человеческие чувства: любовь, злость, тоска. Можно ли представить внутренний монолог любимой собаки как «я бы кусала все эти неприятности до тех пор, пока они не убегут»? Считая эти вопросы «свидетельством пылкого интереса к собакам и непонимания, что на самом деле переживает собака», Хоровиц пишет:

Если наши собственные дни могут быть окрашены беспокойством, ожиданием или дурными предчувствиями — окрашены ли дни собаки таким же образом? Если мы реагируем на события и людей с сочувствием, сарказмом или недоверием — могут ли собаки испытывать такие же чувства?

Многие из этих вопросов сводятся к тому, есть ли у собак чувства или эмоции вообще. Но они, конечно, есть. Посмотрите на это с адаптивной точки зрения: эмоции передаются мышцам и системе реагирования, чтобы избежать дискуссий между органами чувств и мозгом. Я вижу тигра, я знаю, что тигры — хищники, и один из них приближается ко мне… и … Эй! — мозг эмоционально трезвонит. — Бойся! Беги!

Если посмотреть на это с точки зрения нейрологии, то в мозге собаки обнаруживаются такие же области, что активируются у человека, когда мы чувствуем, вздыхаем, жаждем и отчаиваемся.

Посмотрим на это с поведенческой точки зрения: хотя нам не всегда удается точно назвать, на какие эмоции указывает конкретное поведение (как мы вскоре увидим), широкий спектр различных форм поведения и поз собак говорит нам об о том, что они переживают.

Посмотрим на это с точки зрения разума. Альтернатива эмоциям — недифференцированный опыт — бросает вызов разуму, бросает вызов Дарвину, бросает вызов преемственности. Человеческие эмоции возникли не каким-то таинственным образом, сформировались не из полностью бесчувственных роботов. Не забывайте, что последний крупный сторонник подобных теорий, Декарт, жил во времена, когда кровопускание считалось полезным для здоровья.

Если вопрос, есть ли у собак чувства — это всего лишь пережитки высокомерного средневековья, то вопрос о том, что и как чувствуют собаки, остро стоит на повестке дня, поскольку наши представления — это во многом проекции наших собственных переживаний. В конце концов, первичные ощущения любого сознательного опыта уникальны для сознания, переживающего их, и недоступны для других сознаний.

И все же мы полагаем, что можем легко считать эмоциональное состояние собаки. Когда-то Дарвин сказал, что «человек не может выразить любовь и смирение внешними признаками так же ясно, как это делает собака, когда встречает любимого хозяина с опущенными ушами, висящими губами и виляющим хвостом». Но Хоровиц сомневается, что можно так просто делать выводы об эмоциях на основе поведенческих сигналов. Она рассматривает разницу между описанием и эмоциональным диагнозом:

В целях упрощения можно использовать эмоциональные термины для описания того, что мы видим. Будь я в лаборатории, я бы сказала: голова собаки подается вперед, опережая тело на полшага, уши полностью подняты (читай: любопытство). Собака отпрыгивает назад, готовясь к побегу, прорывается рычание (удивление). При отступлении тело собаки прижимается книзу и назад (беспокойство); приближаясь, собака отводит голову, поднимает лапу, кривит губы (отвращение); при радости собака слабо виляет хвостом, прыгает на двух или четырех лапах и пытается лизнуть каждое лицо, собаку или человека вокруг (восторг).

Но я не использую эти слова, стоящие в скобках, в качестве изначального описания того, что собака делает, потому что не решаюсь предположить, что собака, когда переживает что-то похожее на восторг или любопытство, чувствует то же самое, что и я. Хотя сходство мозга млекопитающих повышает вероятность того, что млекопитающие способны на разнообразные эмоциональные переживания, у всех нас очень разные жизненные переживания в зависимости от культуры, в которой мы живем, и от людей, которых мы встречаем. То же самое и с собаками. Я предполагаю, что если человека поместить в тело собаки, он не сможет испытать такие же чувства, как наши собственные. Но в том, что чувства в принципе есть, я не сомневаюсь.

Таким образом, я занимаю промежуточную позицию между тем, что собаки предположительно обладают субъективным опытом, примерно таким же, как и люди, и полным отрицанием любого опыта. Признать, что вы не понимаете субъективный опыт собаки, вовсе не означает, что такого опыта не существует.

Как это ни парадоксально, она подчеркивает, что именно отрицание долгое время было основой научного исследования сознания животных, и последствия этого были весьма жестокими.

Исследователи задаются вопросом: как без явного доказательства страха животного перед болью мы можем быть уверены, что животное вообще испытывает страх или боль?

Как ни странно, медицинские и психиатрические исследования по большей части вроде бы не ставили под сомнение реальность чувств животных. Чувства принимались как исходное условие. Чтобы доказать эффективность лекарства против тревожности для людей, его сначала необходимо тщательно проверить на животных»: по существу, у лабораторных животных нужно вызвать тревогу, затем провести тест и выяснить, уходит ли тревога (и не возникает ли никаких других побочных эффектов). Логика такого мышления читается между строк каждого медицинского исследования с использованием животных: они очень похожи на нас, поэтому служат для людей хорошей моделью.

Если кто-то заявит мне, что собака определенно не может находиться «в депрессии» или получать лекарство от депрессии, я возьму их за руку и проведу экскурсию во времени. Несколько десятилетий назад исследования депрессии сделали шаг вперед — была разработана модель «выученной беспомощности» Мартина Селигмана. Он и его коллега придумали схему, чтобы выяснить, может ли беспомощность быть вызвана обстоятельствами. Готовьтесь: там участвовали собаки.

В отрывке, который трудно читать, не рассвирепев, Хоровиц описывает работу в рамках классической поведенческой психологии — эксперимент, в котором участвовали 32 «взрослых беспородных собаки», которые никогда не дышали свежим воздухом и жили привязанными в лаборатории, где подвергались воздействию электричества и шума в 70 децибел, пока «не поняли», что совершенно беспомощны. Хоровиц признается в сноске, что читала исследование в три мучительных подхода, а потом захлопнула компьютер и вышла из комнаты. (В ее собственной лаборатории нет живых животных, есть только две плюшевые собаки. Добровольцы приходят к ней из «реального» мира. Например, однажды человек и собака проехали 210 миль, чтобы принять участие в 30-минутном исследовании.) Она размышляет о безжалостности исследования Селигмана:

Собаки были шокированы, доведены до депрессии, пассивности и бессилия, чтобы доказать, что мы можем чувствовать пассивность и бессилие в депрессии. Собак по-прежнему широко используют в медицинских исследованиях, не заблуждайтесь: это происходит прямо сейчас. И сейчас. И снова.

Наблюдение за несчастными животными без попыток облегчить их положение демонстрирует большую несправедливость по отношению к животным. Мы «награждаем» их чувствами, когда они соответствуют нашим потребностям в тестировании, но лишаем их чувств, когда они им не соответствуют. То, что делают люди в этих экспериментах — электроконтроль, утопление, — считается жестоким обращением с животными где-либо за пределами лабораторий.

Так почему же все еще поднимается вопрос об эмоциях животных? Маятник качается, и мы оказываемся в одной из крайних позиций: либо собаки совсем не похожи на нас, либо, наоборот, собаки такие же, как мы. Убеждение, что у собак нет эмоций, изначально ошибочно, но и наделять их человеческими эмоциями тоже неправильно. (И при этом правда не находится где-то посередине: насколько мы знаем, эмоциональный опыт собак гораздо сложнее, чем наш.) Мы смотрим на собак и делаем вывод, будто знаем, что они чувствуют, но слишком спешим сделать заключение, основываясь на небольшом количестве доказательств — и на неспособности прочитать эмоции собаки.

При том, что мы плохо читаем эмоции собак, собаки, кажется, отлично считывают наши эмоции. Один из захватывающих результатов лаборатории Хоровиц заключается в том, что знакомый «виноватый взгляд», который мы так часто наблюдаем у собак — поджатый хвост, опущенная голова, слегка вздернутые брови, — говорит не о том, что собака ощущает свою вину за плохое поведение, а о том, что владелец злится или собирается разозлиться, независимо от того, сделала ли собака что-то заслуживающее осуждения.

Также лаборатория Хоровиц обнаружила: классические поведенческие исследования восприятия справедливости — когда одной собаке дают больше еды, а другой меньше, — интерпретируют свои результаты как доказательство наличия «ревности» у собак, на деле это просто разумный отказ собаки работать даром. Ее эксперимент также затрагивает вечный собачий оптимизм:

Вопреки ожиданиям, они предпочли и дальше взаимодействовать с нечестным человеком. Опять же, кажется, они мотивированы не столько чувствами несправедливости или ревности, такими как испытывают люди, сколько чистым оптимизмом, что, возможно, на этот раз какие-то вкусняшки им достанутся…

Хоровиц также указывает на ключевую проблему, мешающую нам понять собаку:

Наша неспособность хорошо читать эмоции собак, вероятно, начинается с недостаточного понимания собственных эмоций. Хотя они совершенно доступны нам — и только нам, — общество постоянно вынуждает нас предпринимать какую-то работу, чтобы «быть в контакте» с нашими эмоциями. Хотя мы и так в прямом контакте с ними. Учитывая эти трудности, неудивительно, что мы плохо подготовлены, чтобы понять эмоции четвероногого существа рядом с нами. Поэтому мы по умолчанию награждаем собак эмоциями, но только человеческого свойства. Мы предполагаем, что собаки не только находятся с нами в одной комнате, но и делят с нами коллективный разум.

Так что, любит ли вас ваша собака? Понаблюдайте за ней и скажите мне.

Шестнадцать лет назад я стоял на парковке возле автострады в Сан-Диего и испытывал на себе одну из самых удивительных технологий в моей профессиональной жизни. Седовласый изобретатель Вуди Норрис надел мне на голову металлическую тарелку размером с коробку с хлопьями и нажал кнопку «пуск» на портативном CD-плеере, прикрепленном к гаджету. Посреди грохота проезжающих мимо машин и грузовиков я услышал нежный звук звенящих кубиков льда, как будто бармен колдовал с бурбоном прямо у моих ушей.

Если я делал шаг в сторону, звук кубиков льда исчезал. Шаг обратно — и тонкий звук снова здесь, будто через наушники. Каким-то образом звук транслировался на узкой полоске прямо мне в голову — и больше никуда.

Норрис назвал это изобретение HyperSonic Sound или HSS. Оно должно было изменить то, как мы слушаем музыку в машинах, слушаем объявления в магазинах, помогаем слепым ориентироваться на улицах и, возможно, многое другое. Потенциал казался колоссальным.

Вот только ничего этого не случилось. Сейчас это в лучшем случае нишевый продукт и продолжающийся эксперимент. В этом году Nike использовала вариант этой технологии — не Норриса — в своем новом флагманском магазине в Нью-Йорке. Amazon установил то же самое в центре для посетителей в своей штаб-квартире в Сиэтле. Но где-то еще найти струящийся звук вряд ли удастся.

История HSS показывает, что может случиться, когда новатор создает увлекательную технологию, которая не решает достаточно большую проблему. И это служит напоминанием для изобретателей и предпринимателей, что без конкретного запроса потребителей крутые технологии идут прахом.

Мы уже видели это много раз. Segway, инженерное чудо, должен был изменить городской транспорт — но не смог. В 1990-х годах была создана спутниковая сеть Iridium, которая, как мечталось, обеспечит нам глобальную беспроводную связь, но в итоге ее используют только для телефонных звонков с нефтяных вышек. Очки Google Glass не нашли какого-либо важного предназначения. Устройства виртуальной реальности повлияли на жизнь лишь небольшой части геймерского сообщества.

Стивен Джонсон придумал концепцию оценки потребительского спроса, которую он называет «смежные возможности». Джонсон говорит, что есть два ключевых фактора, которые определяют, будет ли технология развиваться: насколько она хороша и насколько общественность нуждается в ней и готова принять ее. Многие новаторы ошибаются, думая, что крутая технология сама проложит себе путь. Это происходит далеко не всегда. Имейте в виду, что в 2002 году журнал Popular Science присудил HSS Норриса главный приз за новаторство. Второе место занял Segway. Но публика не была в восторге ни от того, ни от другого.

Люди заинтересуются технологией, только если она оказывает реальное влияние, решает широко распространенную проблему. Как мы с соавторами пишем в книге «Играть по-крупному» (Play Bigger), такие инновации решают старую проблему по-новому, а в некоторых случаях решают проблему, о которой люди не знают, пока их не заставят ее увидеть. (Стив Джобс был мастером в этом деле: заставил нас поверить, что мы упускаем что-то важное в жизни, если у нас нет iPhone или iPad, хотя мы никогда раньше не думали, что нам нужен iPhone или iPad.)

HSS — прекрасный пример технологии, которая не решает широко распространенную проблему. Изначально Норрис привлек внимание потенциальных клиентов. Руководители компаний, в том числе Sony и Daimler-Benz, думали, что смогут внедрить эту технологию в автомобили, используя отдельные динамики для каждого сидения, чтобы каждый пассажир мог слушать свою музыку, не мешая другим. Walmart хотел использовать ее в магазинах, представив, что покупатели будут ходить вдоль прилавков и слушать рекламные объявления о продуктах, лежащих перед ними, а другие ничего не услышат. Урбанисты хотели установить динамики на одном конце пешеходного перехода, чтобы слепой человек переходил дорогу, ориентируясь на звук.

Но оказалось, что все это — не настоящие проблемы, или они не настолько серьезны, чтобы использовать для их решения HSS. Пассажиры автомобилей могут надеть наушники и слушать музыку с телефона. (Это более практично и для автомобильных компаний.) Магазины поняли, что покупатели не хотят постоянно слушать рекламу. А слабовидящие прекрасно справляются с переходом улицы без звуковой подсказки.

Итак, история HSS — это предостережение. Инновации, какими бы впечатляющими они ни были, должны решать важную проблему для клиентов, иначе они вряд ли будут успешными.