Пол Грэм: Пройдут ли ваши идеи проверку словами?

Попытки написать о чем-то, даже о том, что вы хорошо знаете, обычно обнажают пробелы в знаниях. Воплощение идей в слова – серьезная проверка. Первые слова, которые вы подбираете, обычно не годятся; приходится переписывать предложения снова и снова, чтобы получить то, что нужно. И ваши мысли не только неточные, но и неполные. Половина идей, которые попадут […] …

Попытки написать о чем-то, даже о том, что вы хорошо знаете, обычно обнажают пробелы в знаниях. Воплощение идей в слова – серьезная проверка. Первые слова, которые вы подбираете, обычно не годятся; приходится переписывать предложения снова и снова, чтобы получить то, что нужно. И ваши мысли не только неточные, но и неполные. Половина идей, которые попадут в эссе, приходят в процессе написания. Собственно, поэтому я и пишу.

Когда вы что-то публикуете, считается, что всё написанное было придумано вами до того, как вы это воплотили в слова. Это были ваши мысли, и вы их высказали. Но вы же знаете, что это неправда. Вы знаете, что выражение идей словами изменило их. И не только те идеи, которые вы опубликовали. Вероятно, были и другие, которые оказались слишком фрагментарными, чтобы их можно было соединить, и их пришлось отбросить.

Не только необходимость облекать идеи в конкретные слова делает писательство столь требовательным. Настоящим испытанием становится чтение готового текста. Вы должны притвориться неискушенным читателем, который не знает, что у вас в голове, а лишь видит текст. Когда он читает то, что вы написали, выглядит ли это точным? Выглядит ли завершенным? Если вы приложите усилия, то сможете читать написанное, как совершенно посторонний человек, а когда вы это сделаете, новости, скорее всего, будут плохими. Мне требуется много правок, прежде чем эссе пройдет испытание незнакомцем. Но незнакомец рационален, поэтому пройти испытание вы сможете всегда, если спросите, чего ему не хватает. Если его не устраивает, что вы не упомянули «х» или недостаточно уточнили предложение, тогда вы упоминаете «х» и добавляете уточнения. Теперь он доволен? Это может стоить вам нескольких изящных предложений, но придется смириться. Вы просто должны сделать их как можно лучше и при этом угодить незнакомцу.

Эта мысль, я полагаю, не такая уж спорная. Она соответствует опыту любого, кто пробовал писать о чем-нибудь нетривиальном. Возможно, есть люди, чьи мысли настолько идеально выстроены, что просто перетекают в слова. Но я не знаю никого, кто мог бы это сделать, и если бы кто-то сказал, что может, это скорее бы выглядело свидетельством его ограниченности, а не способностей. Действительно, это образ из фильма – парень, утверждающий, что у него есть план решения какой-то сложной задачи, и в ответ на вопрос постукивающий себя по лбу со словами «всё здесь». Но все знают, что это значит. От силы смутный и неполный план. Скорее всего, с каким-нибудь скрытым дефектом, который делает его совершенно неработающим. В лучшем случае это план ради плана.

В строго определенных областях можно создать в голове законченные идеи. Например, люди могут мысленно играть в шахматы. И математики могут произвести в уме некоторые вычисления, хотя и не выглядят уверенными в доказательстве, пока не запишут его. Но это кажется возможным только с идеями, которые вы способны выразить на формальном языке. И я в какой-то степени могу писать эссе в уме. Иногда абзац, который в окончательной версии будет почти без изменений, я обдумываю, лежа в постели или гуляя. Но, проворачивая это, фактически я пишу. Я совершаю акт умственного письма – просто при этом не двигаю пальцами.

Вы можете многое знать о чем-то, даже не написав об этом. Но можете ли вы знать настолько много, чтобы в процессе воплощения своих знаний в слова не выяснить что-то еще? Я так не думаю. Я писал по крайней мере на две хорошо известные мне темы – язык Lisp и стартапы – и в обоих случаях многое выяснил, когда создавал текст. В обоих случаях были вещи, которые я не вполне осознавал, пока мне не пришлось их объяснять. И не думаю, что мой опыт исключителен. Значительная часть знаний не осознана, и, во всяком случае, у экспертов доля бессознательных знаний больше, чем у новичков.

Я не говорю, что письмо – лучший способ исследовать все идеи. Если у вас есть идеи об архитектуре, вероятно, лучший способ изучить их – построить настоящие здания. Я хочу сказать: как бы много вы ни узнали, исследуя идеи другими способами, вы всё равно узнаете что-то новое, написав о них.

Конечно, выразить идеи словами не обязательно означает написать их. Вы также можете сделать это старым способом – в разговоре. Но по моему опыту, письмо – более строгий тест. Вы должны придерживаться единственно оптимальной последовательности слов. Невысказанного может остаться меньше, если у вас нет интонации, передающей смысл. Я часто трачу 2 недели на эссе и перечитываю черновики 50 раз. Если бы вы сделали это во время разговора, это выглядело бы как свидетельство какого-то психического расстройства. Конечно, если вы ленивы, писать и говорить одинаково бесполезно. Но если вы хотите подтолкнуть себя к тому, чтобы сделать всё правильно, написать – это более крутая трасса.

Причина, по которой я так долго доказывал этот довольно очевидный тезис, заключается в том, что он ведет к другому, который многие люди сочтут шокирующим. Если запись ваших идей всегда делает их более точными и полными, то никто из тех, кто не писал на какую-либо тему, не имеет полного представления о ней. А у того, кто никогда не пишет, нет вполне сформированных представлений о чем-либо нетривиальном.

Этим людям кажется, что все идеи уже сформированы, особенно если они не имеют привычки критически исследовать собственное мышление. Идеи могут казаться законченными. Но только когда вы попытаетесь выразить их словами, вы обнаружите, что это не так. Поэтому, если вы никогда не подвергаете свои идеи этому испытанию, вы не только никогда их полностью не выстроите, но и никогда не осознаете до конца.

Выражение идей словами, конечно, не гарантирует, что они будут правильными. Ничего подобного. Это условие хотя и не достаточное, но необходимое.

Пол Грэм: как я стал нубом

Когда я был молодым, я думал, что старые люди во всем разбираются. Теперь я сам постарел, и знаю, что это не так. Я постоянно чувствую себя нубом, новичком. Кажется, что я постоянно общаюсь со стартапами в новой области, о которой я ничего не знаю, читаю книги на темы, которые недостаточно хорошо понимаю, или посещаю какую-то […] …

Когда я был молодым, я думал, что старые люди во всем разбираются. Теперь я сам постарел, и знаю, что это не так.

Я постоянно чувствую себя нубом, новичком. Кажется, что я постоянно общаюсь со стартапами в новой области, о которой я ничего не знаю, читаю книги на темы, которые недостаточно хорошо понимаю, или посещаю какую-то новую страну и не знаю, как там все устроено.

Не слишком-то приятно чувствовать себя нубом. И слово «нуб» определенно не комплимент. И все же сегодня я понял, что есть кое-что обнадеживающее в том, чтобы быть нубом: чем больше вы нуб в чем-то конкретном, тем меньше вы нуб в глобальном смысле.

Например, живя в родной стране, вы меньше чувствуете себя нубом, чем если бы вы переехали в Фарававию, где все по-другому. Но все же вы научитесь большему, если переедете. Таким образом, ощущение себя нубом обратно пропорционально фактическому незнанию.

Но если чувствовать себя нубом — хорошо, то почему нам это не нравится? Какой эволюционной цели может служить такая антипатия?

На мой взгляд, дело в том, что человек может чувствовать себя нубом по двум причинам: либо он глупый, либо делает что-то новое для него. Нам не нравится чувствовать себя нубами потому, что мозг говорит нам: «Давай, давай, разберись в этом». И так работало на протяжении большей части человеческой истории. Жизнь охотников-собирателей была сложной, но она не менялась так сильно, как сегодняшняя жизнь. Им не приходилось вдруг пытаться понять, что делать с криптовалютой. Так что они предпочитали разбираться в существующих проблемах, а не искать новые. Для них было оправданно нежелание чувствовать себя нубами, так же как в мире, где было мало еды, людям не нравилось чувство голода.

Теперь, когда проблема заключается скорее в том, что еды слишком много, чем слишком мало, неприятие чувства голода вводит нас в заблуждение. И по-моему, неприятие чувства, что я — нуб, тоже.

Хотя это и неприятно, и люди иногда высмеивают вас за это, но чем больше вы чувствуете себя нубом, тем лучше.

Пол Грэм: Почему от хороших отметок столько вреда

Самая пагубная вещь, которой вы научились в школе, не относится к какому-то конкретному предмету. Это привычка получать хорошие оценки. Когда я учился в университете, один из самых философски настроенных выпускников сказал, что ему важно не то, какую оценку он получил по предмету, а то, чему он научился. Эти слова запомнились мне, потому что я впервые […] …

Самая пагубная вещь, которой вы научились в школе, не относится к какому-то конкретному предмету. Это привычка получать хорошие оценки.

Когда я учился в университете, один из самых философски настроенных выпускников сказал, что ему важно не то, какую оценку он получил по предмету, а то, чему он научился. Эти слова запомнились мне, потому что я впервые слышал что-либо подобное.

Для меня, как и для большинства студентов, отметки были гораздо важнее, чем то, чему мы на самом деле учились. Я был довольно серьезным. Я искренне интересовался большинством предметов и прилагал много усилий. И все же гораздо больше я старался во время подготовки к экзамену.

Теоретически тест — это лишь проверка того, что вы узнали на курсе. Теоретически вам не нужно готовиться к тесту — так же, как к анализу крови. В теории вы учитесь на занятиях, слушая лекции, читая или выполняя задания, а последующий экзамен просто показывает, насколько хорошо вы учились.

Фраза «готовиться к экзамену» должна быть излишней, потому что именно это делали те, кто в действительности усердно учился. Разница между прилежными и нерадивыми студентами заключалась в том, что первые усердно учились, а вторые — нет. Никто из них не пытался за две недели выучить все, что прошли за семестр.

Но несмотря на то, что я был прилежным учеником, почти все, что я делал, имело целью получить хорошую оценку.

Многим кажется странным, что в предыдущем предложении есть фраза «несмотря на то, что». Разве это не тавтология? Разве это не то, что должен делать прилежный ученик, настоящий отличник? Вот как глубоко взаимосвязь обучения с оценками проникла в нашу культуру.

Неужели так плохо, что учеба связана с оценками? Да, это плохо. И только спустя десятилетия после учебы в университете, работая с Y Combinator, я понял, насколько это плохо.

Конечно, когда я был студентом, я знал, что подготовка к экзамену далеко не то же самое, что непосредственная учеба. Как минимум вы не сохраняете в дальнейшем знания, втиснутые в голову накануне экзамена. Но проблема еще серьезнее. Реальная проблема заключается в том, что большинство тестов вовсе не измеряют то, что должны.

Если бы экзамены на самом деле были проверкой изученного, все было бы не так плохо. Хорошие оценки и знания сойдутся в одной точке, только немного позднее. Проблема в том, что почти все тесты, которые проходят студенты, можно обойти. Большинство людей, которые получили хорошие оценки, знают это, и знают это настолько хорошо, что перестали даже сомневаться. Когда вы это понимаете, видите, насколько наивно делать по-другому.

Предположим, вы изучаете средневековую историю, и скоро будет итоговый экзамен. Он должен стать проверкой ваших знаний по средневековой истории, верно? Так что если вы хотите хорошо сдать экзамен, и у вас есть пара дней, то лучший способ провести время — почитать самые лучшие книги о средневековой истории. Тогда вы многое узнаете об этом предмете и хорошо сдадите экзамен.

Нет-нет-нет, говорят себе опытные студенты. Большая часть того, что вы узнаете из этих хороших книг по истории Средневековья, не войдет в экзамен. Нужно читать не хорошие книги, а конспекты лекций и литературу из списка по курсу. И даже большую часть этого можно проигнорировать, потому что переживать стоит только о тех темах, которые входят в экзаменационные вопросы. Вы ищете конкретную информацию. Если во время чтения по списку вам станет что-то интересно, смело игнорируйте это, потому что это не пригодится на экзамене. Но если профессор говорит, что было три основные причины раскола 1378 года или три основных последствия эпидемии чумы, вам лучше запомнить это. А было ли это на самом деле причинами или следствиями, не имеет значения. В этом конкретном курсе это именно так.

В университете часто можно найти копии старых экзаменационных вопросов, которые еще больше сужают круг того, что нужно выучить. Можно узнать не только то, какие вопросы задает этот профессор, но и реальные экзаменационные вопросы. Многие профессора используют их повторно. После 10 лет преподавания на курсе было бы трудно этого не делать, по крайней мере, непреднамеренно.

Некоторые преподаватели считают, что студенты должны зубрить их предметы, и если это так, вам тоже придется зубрить. Это, конечно, зависит от предмета. На уроках математики, естественных наук или инженерии это редко бывает необходимо, но на другом конце спектра есть предметы, где иначе вы не сможете получить хорошую оценку.

Получение хорошей оценки по какому-либо предмету настолько сильно отличается от получения знаний по нему, что приходится выбирать либо то, либо другое, и не стоит обвинять учеников, если они выбирают оценки. Программы магистратуры, работодатели, спонсоры стипендий, даже родители — все судят о студентах по оценкам.

Мне нравилось учиться, и мне очень нравились некоторые эссе и программы, которые я написал в колледже. Но разве я когда-нибудь, сдав эссе по предмету, садился и писал еще одно для удовольствия? Конечно, нет. Мне нужно было что-то делать по другим предметам. Если когда-либо доходило до выбора между знаниями и оценками, я выбирал оценки. Я пришел в университет не для того, чтобы плохо учиться.

Любой, кого заботят хорошие оценки, должен играть по этим правилам, или его превзойдут те, кто играет. А в элитных университетах это почти каждый, потому что тот, кого не заботят хорошие оценки, вероятно, не поступил бы туда. В результате студенты соревнуются в том, чтобы максимально увеличить разницу между знаниями и хорошими оценками.

Почему так плохи экзамены? Точнее, почему их так легко обойти? Любой опытный программист может ответить. Насколько уязвимо программное обеспечение, автор которого не обратил никакого внимания на предотвращение взлома? Обычно оно дырявое, как дуршлаг.

И экзамены, которые нам дают, плохи — они измеряют совсем не то, что должны измерять, — именно потому, что их создатели не особенно старались предотвратить попытки их взлома. Но винить преподавателей в этом не стоит. Их задача — учить, а не придумывать тесты, которые невозможно взломать. Настоящая проблема в том, что оценкам придают слишком большое значение. Если бы отметки просто подсказывали студентам, что они делают правильно, а что нет, как советы тренеров спортсменов, у студентов не было бы искушения взламывать этот процесс. Но к сожалению, после определенного возраста оценки — это уже не просто советы. После определенного возраста вас не только учат, но и одновременно судят.

Я привел в качестве примера университетские экзамены, но на самом деле они менее уязвимы к взлому. Другие экзамены, которые нам приходится сдавать в жизни, в этом смысле еще хуже — в том числе, что больше всего поражает, экзамен, который мы проходим при поступлении в университет. Если бы приемные комиссии просто оценивали качество интеллекта абитуриентов, как ученые измеряют массу объекта, можно было бы посоветовать подросткам «побольше знать» и не заморачиваться. То, насколько плохо отрегулирован процесс поступления в университет, видно по отличию этого экзамена от старшей школы. Чем более причудливый и специфический характер приобретают занятия в старшей школе, тем выше возможность схитрить при поступлении в университет. Произвольные «внеклассные занятия», в которых вы должны участвовать, чтобы показать, что «разносторонне развиты», стандартизированные тесты, такие же искусственные, как шахматы, «эссе», которое нужно написать, — все это предназначено, видимо, для достижения какой-то очень конкретной цели, но вам не сказали, какой.

Помимо того, что это плохо для детей, это плохо потому, что этот экзамен можно «взломать». Существуют целые отрасли, занимающиеся этим — компании по подготовке к экзаменам и консультанты по поступлению. Значительная часть функций частных школ тоже сводится к этой цели.

Почему этот конкретный тест можно взломать? Я думаю, из-за того, что он измеряет. Считается, что для того, чтобы поступить в университет, нужно быть по-настоящему умным, но сотрудники приемных комиссий в элитных колледжах этого не говорят. Кто же им нужен? Им нужны люди, которые не просто умны, а достойны восхищения в каком-то более общем смысле. А в чем измеряется это более общее восхищение? Сотрудники приемной комиссии чувствуют это. Другими словами, они принимают тех, кто им понравится.

Так что при поступлении в университет вам приходится сдавать экзамен на соответствие вкусу некой группы людей. Конечно, такой тест уязвим к взлому. И от того, что на кону стоит так много, он уязвим как ничто другое. Вот почему он так сильно искажает жизнь.

Неудивительно, что школьники часто чувствуют себя отторгнутыми. Их жизни полностью искусственные.

Но трата времени — не самое страшное, что с вами делает система образования. Худшее, что она может сделать — приучить к тому, что путь к победе лежит через манипуляции с дурацкими тестами. Это гораздо более сложная проблема, о которой я не догадывался, пока не увидел, что это происходит с другими людьми.

Когда я начал консультировать основателей стартапов в Y Combinator, особенно молодых, я был озадачен тем, как они всегда усложняют ситуацию. Как, спрашивают они, привлекать деньги? Что за хитрость заставляет венчурных инвесторов инвестировать в вас? Я отвечаю, что лучший способ заставить инвесторов вложить в вас деньги — это быть хорошим вложением. А если вы обманом вынудили венчурных инвесторов вложить деньги в плохой стартап, вы обманули и себя тоже. Вы вкладываете время в ту же компанию, в которую просите их вкладывать деньги. Если это не очень хорошая инвестиция, почему вы вообще делаете это?

О, говорят они, а затем, переварив это откровение, спрашивают: что делает стартап хорошей инвестицией?

И я объясняю, что многообещающим не только в глазах инвесторов, но и на самом деле стартап делает рост. В идеале — рост доходов, но если нет, то количества пользователей. Им нужно получить много пользователей.

Как получить много пользователей? У них разные идеи на этот счет. Нужно выпустить продукт, чтобы заявить о себе. Нужны влиятельные люди, которые говорили бы о них. Они даже знают, что продукт нужно выпускать во вторник, потому что именно в этот день можно привлечь больше всего внимания.

Нет, приходится сказать мне, это не то, что поможет привлечь много пользователей. Способ заполучить много пользователей — это сделать действительно потрясающий продукт. Тогда люди будут не только использовать его, но и рекомендовать своим друзьям, и ваш рост будет экспоненциальным.

Я говорю основателям то, что может быть совершенно очевидным для вас: хорошая компания начинается с хорошего продукта. И тем не менее, они испытывают такую же реакцию, как многие физики, впервые услышав о теории относительности: смесь удивления от очевидной гениальности этого тезиса и подозрения, что что-то столь странное не может быть правильным. Окей, покорно говорят они. А не могли бы вы познакомить нас с очень-очень влиятельным человеком? И помните, мы хотим презентовать свой продукт во вторник.

Иногда предпринимателям требуются годы, чтобы усвоить эти простые уроки. И не потому, что они ленивы или глупы. Просто они слепы к тому, что находится прямо перед их носом.

Почему, спрашивал я себя, они всегда так усложняют ситуацию? И вот однажды я понял, что это не риторический вопрос.

Почему основатели усложняют себе жизнь, делая что-то неправильно, когда ответ прямо перед ними? Потому их научили это делать. Их научили, что путь к победе — пройти тест. И даже не сказали, что учат их именно этому. Они считают, что мир так устроен: первое, что вы делаете, столкнувшись с какой-либо проблемой, — выясняете, как легче всего сдать тест. Вот почему разговор всегда начинается с того, как собрать деньги, потому что это воспринимается как экзамен. Они попали в YC. У них есть некие показатели, но более высокие показатели кажутся лучше. Должно быть, это экзамен.

В жизни, безусловно, есть ситуации, где единственный путь к победе — взломать тест. Это явление не ограничивается школами или университетами. И некоторые люди, из-за идеологии или невежества, утверждают, что то же самое относится к стартапам. Но это не так. На самом деле одна из самых удивительных вещей в стартапах — это насколько большого успеха можно добиться, просто выполняя хорошую работу. Бывают особые случаи, как и во всем, но в целом вы добиваетесь успеха, получая пользователей, а их интересует, будет ли продукт делать то, что они хотят.

Почему мне понадобилось так много времени, чтобы понять, из-за чего основатели стартапов придумывают такие сложности? Потому что я не осознавал, что школы учат нас побеждать, проходя дурацкие тесты. И не только их, но и меня! Меня тоже учили сдавать тесты хитростью, и я не осознавал этого в течение десятков лет.

Я жил так, будто понял это, но не зная почему. Например, я избегал работы в крупных компаниях. Но если бы меня спросили, почему, я бы ответил, что они фальшивые или бюрократические. Или просто мерзкие. Я не понимал, что так сильно не люблю крупные компании из-за того, что успех приходит благодаря «взлому» дурацких тестов.

А тот факт, что в сфере стартапов тесты не поддаются взлому, во многом привлек меня туда. Но опять же, я не осознавал этого явно.

Постепенно я пришел к решению. Я перестал проходить дурацкие тесты, даже не осознавая, что делаю это. Может ли кто-нибудь, закончив университет, изгнать этого демона, просто узнав его имя и сказав: «Изыди!»? Кажется, стоит попробовать.

Даже простые разговоры об этом явлении, вероятно, улучшат ситуацию, ведь оно так распространено потому, что мы принимаем ситуацию как должное. И это просто результат пренебрежения. Никто не хочет, чтобы мир был так устроен. Но так происходит, когда образование соединяют с оценками, соревновательностью и наивным предположением о неуязвимости тестов.

Это показывает, что образование можно сделать лучше и как именно это можно сделать. Но это также касается потенциального ответа на вопрос, который, кажется, есть у всех крупных компаний: как мы можем больше походить на стартап? Я не хочу описывать все это сейчас. Я хочу сосредоточиться на том, что это значит для людей.

Начнем с того, что большинству амбициозных молодых людей, заканчивающих университет, стоит кое-что забыть. Но это также меняет взгляд на мир. Вместо того, чтобы смотреть на разные профессии и думать, какие из них более или менее привлекательны, теперь можно задать очень конкретный вопрос, который позволит более осмысленно расставить приоритеты: в какой степени успех на этой работе зависит от «взлома» дурацких тестов?

Было бы полезно иметь способ быстро распознавать плохие тесты. Есть ли в их основе общий шаблон? Оказывается, есть.

Тесты можно разделить на два вида: те, которые специально вводятся некими авторитетами или властями, и те, которые нет. Тесты, которые не навязаны властью, нельзя обойти — потому что никто не утверждает, будто они означают нечто большее, чем есть на самом деле. Например, футбольный матч — это просто проверка того, кто победит, а не утверждение о том, какая команда лучше. Именно поэтому комментаторы иногда говорят после матча: победила лучшая команда. А вот тесты, навязанные властью, обычно подразумевают что-то большее. Экзамен по предмету оценивает не только, насколько хорошо вы прошли этот конкретный тест, но и то, как много вы узнали. И если тесты, не навязываемые властью, по своей сути не поддаются взлому, то тесты, исходящие от власти, должны быть неуязвимыми. Но обычно это не так.

На практике, конечно, прохождение дурацких тестов может принести успех. Некоторые люди так и делают. Но держу пари, что большинству людей, которые занимаются этим на работе, это не нравится. Они просто считают само собой разумеющимся, что мир так устроен, если только вы не хотите все бросить и стать хиппи-ремесленником.

Я подозреваю, многие люди считают, что упор на плохие тесты — необходимое условие больших денег. Но это, могу вам сказать, ложное ощущение. Когда-то так было. В середине XX века, когда экономика опиралась на олигополии, единственным способом взобраться на вершину было играть в их игру. Но сегодня это не так. Сейчас есть способы получить много денег, хорошо работая, и это одна из причин, почему людей так воодушевляет возможность стать богатыми. Когда я был ребенком, можно было либо стать инженером и делать крутые вещи, либо заработать много денег, став «руководителем». Теперь вы можете заработать много денег, делая крутые вещи.

Взлом плохих тестов становится не так важен, поскольку связь между работой и властью размывается. Разрушение этой связи — одна из наиболее важных текущих тенденций, и мы наблюдаем ее влияние почти во всех видах работ, которые выполняют люди. Стартапы — один из наиболее заметных примеров, но мы видим примерно то же самое в писательстве. Авторам больше не нужно добиваться расположения издателей и редакторов, чтобы достигнуть читателей, теперь они могут идти к ним напрямую.

Чем больше я думаю об этом, тем более оптимистичным становлюсь. Кажется, это одна из тех ситуаций, когда мы не осознаем, что нас что-то сдерживало, пока оковы не упали. И я могу предвидеть, что весь карточный домик разрушится. Представьте, что произойдет, когда все больше и больше людей начнут спрашивать себя, хотят ли они добиваться успеха, взламывая плохие тесты, и решат, что не будут этого делать. Те сферы, где достижения возможны благодаря «взлому», лишатся талантов, а те, где награда приходит за хорошую работу, увидят наплыв самых амбициозных людей. И поскольку важность взлома плохих тестов все уменьшается, образование изменится, и нас перестанут учить этому. Представьте, как мог бы выглядеть мир, если бы это случилось.

Это урок не только для отдельных людей, но и для общества, и мы будем поражены, насколько много энергии освободится, когда мы его усвоим.

Да здравствует ересь! Пол Грэм о поиске новых идей

Если вы открываете что-то новое, существует значительный шанс, что вас обвинят в той или иной форме ереси. Чтобы совершать открытия, нужно работать над идеями, которые хороши, но не очевидны: если идея явно хорошая, другие люди, вероятно, уже взялись за нее. Один из распространенных способов найти хорошую неочевидную идею — поискать в тени ошибочного представления, к […] …

Если вы открываете что-то новое, существует значительный шанс, что вас обвинят в той или иной форме ереси.

Чтобы совершать открытия, нужно работать над идеями, которые хороши, но не очевидны: если идея явно хорошая, другие люди, вероятно, уже взялись за нее. Один из распространенных способов найти хорошую неочевидную идею — поискать в тени ошибочного представления, к которому люди очень привязаны. Но все, что вы обнаружите, работая над такой идеей, будет противоречить всеобщему убеждению, которое скрывало ее ценность. И люди, приверженные этой ошибочной аксиоме, выплеснут на вас свое недовольство. Яркие примеры — Галилей и Дарвин, но в принципе, видимо, такое сопротивление новым идеям вообще неизбежно.

Поэтому для организации или общества особенно опасно иметь культуру, в которой травят за глупости. Подавляя еретические идеи, вы не просто мешаете людям бороться с ошибочными аксиомами, которые пытаетесь защитить. Вы также подавляете любые идеи, что косвенно подразумевает их ложность.

Вокруг каждой заветной ошибочной аксиомы есть мертвая зона неизученных идей. И чем нелепее аксиома, тем больше ее мертвая зона.

У этого явления есть и положительная сторона. Один из способов найти новые идеи — искать глупости. Если посмотреть на этот вопрос таким образом, удручающе обширные мертвые зоны вокруг ошибочных представлений превращаются в невероятные прииски новых идей.

Теория навязчивых идей: рецепт гениальности от Пола Грэма

Всем известно: чтобы совершить что-то выдающееся, нужны как природные способности, так и решительность. Но есть и третий компонент, который не так хорошо понят: страстный интерес к определенной теме. Чтобы объяснить этот момент, мне придется пожертвовать своей репутацией среди какой-то группы людей, и я выбрал коллекционеров автобусных билетов. Есть люди, которые собирают старые автобусные билеты. Как […] …

Всем известно: чтобы совершить что-то выдающееся, нужны как природные способности, так и решительность. Но есть и третий компонент, который не так хорошо понят: страстный интерес к определенной теме.

Чтобы объяснить этот момент, мне придется пожертвовать своей репутацией среди какой-то группы людей, и я выбрал коллекционеров автобусных билетов. Есть люди, которые собирают старые автобусные билеты. Как и многие коллекционеры, они одержимы интересом к мельчайшим деталям того, что собирают. Они умеют находить различия между разными типами билетов, которые нам всем трудно запомнить. Потому что нам все равно. Какой смысл тратить столько времени на размышления о старых автобусных билетах?

Что приводит нас ко второй особенности этого вида одержимости: в ней нет никакого смысла. Любовь коллекционера автобусных билетов бескорыстна. Они делают это не для того, чтобы произвести на нас впечатление или разбогатеть, а ради самих себя.

Если посмотреть на жизнь людей, которые совершили что-то выдающееся, можно увидеть последовательную картину. Они часто начинают с одержимости в духе коллекционера автобусных билетов к чему-то, что кажется бессмысленным большинству их современников. Одна из самых ярких черт книги Дарвина о путешествии на «Бигле» — это его глубокий интерес к естествознанию. Его любопытство кажется бесконечным. То же самое можно сказать про Рамануджана, часами размышляющего над тем, что происходит с рядами чисел.

Ошибочно думать, что они «закладывают основу» для последующих открытий. В этой метафоре слишком много стремления. Как и коллекционеры автобусных билетов, они делали это, потому что им это нравилось.

Но есть разница между Рамануджаном и коллекционерами билетов. Числа имеют значение, а билеты на автобус — нет.

Если бы мне пришлось уложить рецепт гениальности в одно предложение, то я написал бы так: бескорыстная одержимость чем-то важным.

Не забыл ли я о двух других компонентах? Меньше, чем вы думаете. Страстный интерес к теме — это одновременно и показатель способностей, и замена решимости. Если у вас нет достаточных математических способностей, ряды не будут вам интересны. А когда вы одержимы чем-то интересным, не требуется много решимости: вам не нужно слишком сильно давить на себя, когда вас влечет любопытство.

Страстный интерес даже принесет вам удачу, насколько это возможно. Удача, как сказал Пастер, благосклонна к подготовленным умам, и если чем и характеризуется одержимый разум, так это подготовленностью.

Бескорыстие — это наиболее важная особенность этого вида одержимости. Не только потому, что это фильтр для серьезности, но потому что оно помогает вам открывать новые идеи.

Пути, ведущие к новым идеям, выглядят бесперспективными. Если бы они выглядели многообещающими, другие люди уже изучили бы их. Как люди, которые совершают что-то выдающееся, находят пути, которые пропускают другие? Популярное объяснение гласит, что у них просто лучшее видение: они настолько талантливы, что видят пути, которые другие не замечают. Но если вы посмотрите на то, как были сделаны великие открытия, то заметите, что это произошло иначе. Дарвин обращал больше внимания на отдельные виды, чем другие люди, не потому что видел, что это приведет к великим открытиям, а они не видели. Он просто очень, очень интересовался такими вещами.

Дарвин просто не мог перестать заниматься этим. Рамануджан тоже не мог. Они открыли новые пути не потому, что эти пути казались многообещающими, а потому что ничего не могли с собой поделать. Вот почему они пошли по пути, который амбициозный человек просто проигнорировал бы.

Какой разумный человек решит, что для написания великих романов нужно потратить несколько лет на создание воображаемого эльфийского языка, как Толкиен, или побывать в каждом доме на юго-западе Британии, как Троллоп? Никто, включая Толкиена и Троллопа.

Теория автобусных билетов похожа на знаменитое определение гениальности как бесконечной способности к титаническому труду (Карлайл). Но есть два отличия. Теория автобусных билетов дает понять, что источник этой бесконечной способности к титаническому труду — не бесконечное усердие, как, по-видимому, предполагал Карлайл, а своего рода бесконечный интерес, который есть у коллекционеров. Также к этому добавляется бесконечная способность трудиться над тем, что имеет значение.

А что имеет значение? Никогда нельзя быть уверенным. Именно потому, что никто не может заранее сказать, какая дорожка приведет к новым идеям в том, что вас интересует.

Но есть кое-какие эвристические правила, которые можно использовать, чтобы угадать, может ли навязчивая идея стать тем, что имеет значение. Например, более многообещающая ситуация — если вы создаете что-то, а не просто потребляете то, что создает кто-то другой. Или если вас интересует что-то сложное, особенно если другие люди разбираются в этом хуже, чем вы. Более многообещающие идеи встречаются у талантливых людей. Когда талантливые люди начинают интересоваться случайными вещами, это не случайно.

Но вы никогда не можете быть уверены. Вот интересная идея, которая также вызывает тревогу, если она верна: возможно, чтобы совершить что-то выдающееся, вам придется потратить много времени впустую. Во многих различных областях вознаграждение пропорционально риску. Если речь идет об открытиях, придется потратить много усилий на вещи, которые окажутся именно такими бесперспективными, как и казались.

Я не уверен, правда ли это. С одной стороны, кажется удивительно трудным тратить впустую так много времени, пока вы усердно работаете над чем-то интересным. Многое из того, что вы делаете, оказывается полезным. Но с другой стороны, правило о соотношении риска и вознаграждения настолько сильно, что кажется, оно действует везде, где возникает риск. История Ньютона, по крайней мере, показывает, что правило работает. Он известен своей особой навязчивой идеей, которая оказалась беспрецедентно плодотворной: использование математики для описания мира. Но у него были две другие навязчивые идеи — алхимия и теология, — которые, похоже, оказались пустой тратой времени. В итоге он остался в выигрыше. Его ставка на то, что мы сейчас называем физикой, окупилась настолько хорошо, что с лихвой компенсировала две другие. Но были ли эти две другие необходимы? Должен ли он был пойти на большой риск, чтобы сделать такие важные открытия? Я не знаю.

Вот еще более тревожная идея: бывает ли, что все ставки оказываются неправильными? Вероятно, бывает довольно часто. Но мы не знаем, как часто, потому что люди, сделавшие неудачные ставки, не становятся знаменитыми.

Дело не только в том, что результаты трудно предсказать. Они резко меняются со временем. 1830 год был действительно хорошим временем для увлечения естествознанием. Если бы Дарвин родился в 1709 году, а не в 1809, мы никогда бы о нем не услышали.

Что можно сделать, столкнувшись с такой неопределенностью? Одно из решений — подстраховаться, что в данном случае означает идти по многообещающим путям вместо личных навязчивых идей. Но как и при любом смягчении рисков, вознаграждение уменьшается. Если вы отказываетесь от работы над тем, что вам нравится, чтобы идти по какому-то более амбициозному пути, вы можете упустить что-то замечательное, что иначе обнаружили бы.

Другое решение — позволить себе интересоваться множеством разных вещей. Вы не уменьшите свой потенциал, если будете переключаться между одинаково искренними интересами. Но и здесь есть опасность: если у вас слишком много разнообразных проектов, вы не можете углубиться ни в один из них.

Одна интересная вещь в теории автобусных билетов заключается в том, что она может объяснить, почему разные люди преуспевают в разных видах работы. Интерес распределен гораздо более неравномерно, чем способность. Если естественные способности — это все, что вам нужно для достижения важных результатов, и естественные способности распределены равномерно, нужно придумать сложные теории, чтобы объяснить искаженное распределение, которое мы видим среди тех, кто действительно совершает что-то выдающееся в различных областях. Но может быть, большая часть перекосов объясняется гораздо проще: разные люди интересуются разными вещами.

Теория автобусных билетов также объясняет, почему менее вероятно, что люди совершат что-то выдающееся после рождения детей. Здесь интерес конкурирует не только с внешними препятствиями, но и с другим интересом — который у большинства людей чрезвычайно силен. Когда у вас появляются дети, становится труднее найти время для работы, но это не самое страшное. Главное, что вы этого не хотите.

Но самое захватывающее следствие теории автобусных билетов состоит в том, что она предлагает способы поощрения качественной работы. Если рецепт гениальности — просто природные способности плюс усердная работа, то все, что мы можем сделать, — надеяться, что у нас много способностей, и работать изо всех сил. Но если важнейший компонент гениальности — это интерес, то взращивая его, мы можем культивировать гениальность.

Например, теория автобусных билетов утверждает, что способ совершить важную работу — немного расслабиться. Вместо того, чтобы стискивать зубы и усердно заниматься тем, что большинство ваших коллег считают многообещающим направлением, возможно, вам следует заняться чем-то просто ради удовольствия. И если вы зашли в тупик, это может быть вектором, за которым наступит перелом.

Мне всегда нравился знаменитый двусмысленный вопрос Хэмминга: каковы самые важные проблемы в вашей области и почему вы не работаете над одной из них? Это отличный способ встряхнуться. Полезно спросить себя: если бы можно было взять годовой отпуск, чтобы заняться чем-то не обязательно важным, но действительно интересным, что это было бы?

Теория автобусных билетов также предлагает способ избежать снижения темпов, когда вы становитесь старше. Возможно, с возрастом у людей появляется все меньше новых идей не просто потому, что они теряют свои преимущества. Причина также может быть в том, что вы зарабатываете авторитет и больше не можете возиться с ненадежными проектами, как в молодости, когда никому не было до этого дела.

Решение очевидно: оставайтесь безответственными. Будет трудно, потому что очевидно случайные проекты, за которые вы возьметесь, чтобы предотвратить спад, будут восприниматься окружающими как доказательство этого. И вы сами не будете уверены, что они ошибаются. Но по крайней мере, будет приятнее работать над тем, над чем вы хотите.

Мы даже можем выработать у детей привычку собирать интеллектуальные автобусные билеты. Стандартный план в образовании состоит в том, чтобы начинать с широкого фокуса, а затем постепенно углубляться в конкретные предметы. Но со своими детьми я сделал прямо противоположное. Я знаю, что могу рассчитывать на школу в широких поверхностных знаниях, поэтому занимаюсь с ними глубокими.

Когда что-то внезапно вызывает у них интерес, я призываю их быть нелепыми, собирать автобусные билеты, идти вглубь. Я делаю это не из-за теории автобусных билетов. Я делаю это потому, что хочу, чтобы они почувствовали радость обучения, а они никогда не испытают этого, если заставить их учиться. Это должно быть чем-то, что их интересует. Я просто иду по пути наименьшего сопротивления, а глубина — лишь побочный результат. Но пытаясь показать им радость обучения, я в конечном итоге учу их смотреть вглубь.

Окажет ли это какое-либо влияние? Понятия не имею. Но эта неопределенность может быть самым интересным моментом из всех. Можно так многому еще научиться, как достичь чего-то значимого. Какой бы старой ни чувствовала себя человеческая цивилизация, на самом деле она еще очень молода, если мы до сих пор не научились такой основополагающей вещи. Дух захватывает, сколько открытий об открытиях еще можно сделать. Если, конечно, вам это интересно.