Метка: Будущее

Если какой-то аспект поведения можно изучать на студентах, то будьте уверены, изучать его будут много и охотно. Такие исследования проводить легко и дешево. И таким образом мы начали понимать силу любопытства и риск стать чем-то привычным.

Оказывается, что если вы видите что-то снова и снова, вы начинаете игнорировать его. Поэтому маркетологи всех мастей стараются разжечь ваш интерес с помощью разного рода мелких фишечек и корректировок. То они поменяют предельную скорость до 57 километров в час, то повесят знак верх ногами. В одном исследовании обнаружилось, что ученому, переодетому нищим, удалось собрать больше денег, когда он просил прохожих пожертвовать 37 центов, а не четвертак. (Ничего не известно о том, что будет, если нищий переоденется ученым.) И поэтому эгоистичные маркетологи переворачивают слово «срочно» вверх ногами и ставят его в тему письма, хотя письмо это абсолютно никакой срочности не имеет.

Это вызывает у нас слепоту к деталям.

Точно так же, как яркий белый снег перегружает сетчатку глаза, и какое-то время после этого мы не можем нормально видеть, все эти попытки придумать что-то цепляющее для борьбы с привычкой имеют свои минусы. Это создает культуру суеты и шума, и дело постоянно ухудшается. Потому что затем люди начинают использовать эту слепоту как оправдание, чтобы придумывать еще более шокирующие и яркие детали.

Одна из реальных угроз здесь в том, что мы начинаем видеть только драму, экстренные новости, текущие кризисы. Первое, что нужно сделать — не бросаться на этот крючок. Не вознаграждать своим вниманием кого-либо или что-либо, использующих цепляющие детали, чтобы завлечь вас. Включите фильтры и уходите. Важная информация пройдет через фильтры, даже если мы отфильтровываем что-то экстренное и срочное.

Что еще важнее: нам трудно оценить то, что у нас есть, пока мы это не потеряем. Может быть, нам стоит инвестировать свои усилия в то, чтобы постоянно создавать любопытство к чему-то хорошему, чему-то важному, к вещам, которыми мы дорожим. Это может быть какая-то мелочь, смена паттерна: чуть-чуть по-другому выгулять собаку или поприветствовать друга. Это может потребовать сломать установку, что восторг и сильное удовольствие — это лишь нечто привычное и комфортное.

Каждый имеет доступ к 24 часам внимания ежедневно, и резервуары этого внимания регулярно пополняются. Но если мы и дальше будем злоупотреблять этим вниманием, мы уже не сможем видеть мир свежим взглядом и дорожить тем, что у нас уже есть.

Однажды вечером мы с детьми смотрели «Возвращение джедая», и я поймала себя на мысли, что мне очень нравится Дарт Вейдер. Он дисциплинирован, решителен, добросовестен и бескомпромиссен — и при этом (почти) абсолютно злой…

Не секрет, что мы иногда считаем вымышленных злодеев очаровательными. Говорят, это потому, что мы эволюционно стремимся понять плохих парней, а также, конечно, чтобы убедиться, что хорошие ребята восторжествуют. Но новое исследование, опубликованное в журнале Psychological Science, говорит, что дело не только в этом.

В реальной жизни мы симпатизируем людям, которые похожи на нас с позитивной стороны — так же добросовестны, например, или столь же милы. Но исследования показали, что нас отталкивают люди, которые похожи на нас в позитивном ключе, но также обладают асоциальными чертами — они умные, но склонны к манипуляциям, например. Причина, вероятно, в том, что нам некомфортно видеть какие-либо сходства между собой и «плохими» людьми.

Ребекка Краузе и Дерек Ракер из Северо-Западного университета задались вопросом, срабатывает ли эта тенденция, когда речь заходит о вымышленных персонажах, которые не представляют такой же потенциальной угрозы нашей самооценке.

Чтобы исследовать этот вопрос, авторы сначала проанализировали данные от компании CharacTour — развлекательного веб-сайта, где на момент исследования было зарегистрировано более 230 тысяч пользователей. Сотрудники CharacterTour определили тысячи персонажей как злодеев (таких как Малефисента и Джокер), героев (таких как Шерлок Холмс и Йода) и второстепенных персонажей. Они также оценили персонажей по различным признакам — от болтливого до скрытного и, например, от высокоинтеллектуального до глупого. Пользователи могли оценить себя по этим же признакам, используя ту же шкалу, и стать «поклонниками» персонажей, которые их больше всего привлекают.

Краузе и Ракер обнаружили, что у персонажей с высокими показателями по любой из характеристик был больший процент поклонников с этой же чертой. Поразительно, но эффект подобия был даже сильнее для злодеев, чем для не злодеев. Антипатия, которую мы в реальной жизни испытываем к похожим, но плохим людям, исчезла.

Исследователи также обнаружили, что злодеи и их поклонники похожи не только положительными чертами. В поклонники к злодеям, по сравнению с не-злодеями, пришло больше людей, которые оценили себя как нечестных, грубых, манипулирующих и эгоистичных. Таким образом, вымысел дал людям свободу проявить влечение к темным сторонам персонажей. (Этот вывод заставил меня задуматься, какие темные черты объединяют меня с лордом Вейдером…)

Затем авторы попыталась подтвердить свои выводы и найти возможные объяснения, используя серию онлайн-исследований.

Первый эксперимент, в котором приняли участие 100 студентов, подтвердил, что сравнивать себя с реальным злодеем гораздо менее приятно, чем с вымышленным. Следующая работа подтвердила идею о том, что вымысел обычно освобождает нас от угрозы негативных социальных сравнений, но не во всех контекстах. Когда группе участников сказали, что они похожи на «супер-жуткого» вымышленного злодея из нового фильма, они заявили, что были бы рады посмотреть фильм в одиночестве. А вот для первого свидания это явно был неудачный вариант. Первые свидания, конечно, связаны с потенциально важными социальными суждениями. Участникам явно не хотелось, чтобы их сравнивали с «супер-жутким» злодеем, это представляло угрозу для их имиджа.

Но первое свидание — это особый случай. «Наше исследование показывает, что вымышленные истории и миры дают «безопасное пространство», где можно сравнить себя со злодейским персонажем, который похож на нас», — комментирует Краузе. Это дает нам возможность узнать больше о своих темных сторонах, которые мы обычно не исследуем, считают авторы.

Истории могут быть не единственным способом смягчить угрозу, добавляют они. Надежная фигура привязанности — кто-то, кто, как мы знаем, нас любит, — может также защитить нас от дискомфорта, вызванного ощущением хотя бы частичного сходства с морально нежелательным человеком. «Хотя мы использовали выдуманные истории, наши результаты говорят о необходимости провести более общее исследование других факторов, которые могут смягчить угрозу и таким образом заинтересовать людей в сравнении себя с похожими, но негативными людьми», — пишут исследователи.

Но, как они предупреждают в статье, есть тут и опасная сторона. Если, например, человек будет считать, скажем, звезду реалити-шоу «выдуманным персонажем» и привлекательным злодеем, «это может оказать потенциально пагубное влияние на выбор людьми образцов для подражания».

Семья львов спит в полдень прямо на дороге в Южно-Африканском национальном парке Крюгера. Рядом на поле для гольфа львица пьет воду из пруда, а пятнистые гиены и африканские дикие собаки устроили возню на траве. На другом конце света стадо диких коз пирует на ухоженных газонах и живых изгородях валлийского города. А в Калифорнии черные медведи бродят по пустым кемпингам. Поскольку во время пандемии коронавируса многие люди сидят дома, эти и другие животные приспосабливаются к миру, относительно свободному от людей — и от страха, который те вызывают.

Животные, которые боятся хищников, полагаются на своего рода ментальную карту их среды обитания. Они используют эту карту, чтобы держаться поближе к более безопасным районам и избегать опасных. Ученые называют этот феномен «ландшафт страха». Все хищники влияют на свою добычу, но мы, люди, уникальны в своей обширной способности формировать этот ландшафт, потому что мы очень активно убиваем животных на всех уровнях пищевой цепи. Охотники используют чрезвычайно эффективные технологии для убийства. Мы даже учим собак загонять добычу. А зачастую мы убиваем животных ненамеренно, например, сбивая машинами. Поэтому исчезновение людей с дорог, полей для гольфа и из других мест, где они обычно доминируют, позволяет животным сильно расслабиться. «Это, безусловно, согласуется с ландшафтом страха», — говорит биолог из Западного университета в Онтарио Лиана Занетт, изучающая эту тему. Реакция животных, когда люди пропадают — а потом снова появляются, — служит чем-то вроде непреднамеренного эксперимента, который может дать новые сведения о том, как боязнь человека формирует мир природы.

Тело испуганного животного наполняется гормонами стресса, которые активируют быструю реакцию. Если такие существа видят, чувствуют запах или слышат хищника поблизости, они бросают все свои занятия, чтобы убежать и спрятаться, подготовиться к бою или замереть, чтобы движения их не выдали. Даже если признаков непосредственной угрозы нет, тревожные животные меньше времени тратят на поиск пищи, чтобы следить за окружающей средой на предмет потенциальной опасности.

Одни страхи — врожденные. Например, человеческий страх перед пауками и змеями или страх суслика перед лисой. Другие появляются либо на основе непосредственного опыта, либо из наблюдений за другими. У большинства животных есть веские основания бояться людей: анализ, проведенный в 2015 году, показал, что охотники убивают жертв в 14 раз быстрее, чем любые хищники. Люди убивают даже сверххищников, таких как пума, — причем в девять раз чаще, чем хищники-животные. Некоторые биологи стали называть наш вид «суперхищниками».

Исследования, проведенные Занетт и другими авторами, показывают, как особая боязнь людей меняет поведение многих видов животных. В эксперименте 2016 года Занетт обнаружила, что европейские барсуки людей боятся больше, чем собак и медведей. Когда громкоговорители транслировали звуки медведей или собак, барсуки сначала прятались в своих норах, но потребность в пище в конечном итоге вынуждала их выйти из укрытия. Но когда барсуки слышали звуки людей, они не выходили — и даже не высовывали голову.

Крупные, устрашающие хищники тоже нас боятся. В результате исследования Заннет, проведенного в 2017 году, выяснилось, что разговоры людей, звучащие через громкоговоритель, так сильно пугают пум в Северной Калифорнии, что те перестают охотиться, даже не добыв достаточно еды. «Они съели примерно вдвое меньше только потому, что думали, что вокруг люди», — говорит она. Многочисленные исследования показывают, что даже когда животные выглядят терпимыми к людям, им все равно приходится менять свою повседневную жизнь, чтобы справиться со стрессами, которые мы им создаем. Например, в статье 2018 года говорится, что морские львы и морские котики проводят меньше времени, отдыхая на пляже, когда где-то рядом находятся шумные и любопытные туристы.

Теперь, когда мир стал хоть немного менее ужасающим для дикой природы, логично ожидать, что животные отреагируют. «Я совсем не удивлена», — говорит эколог Калифорнийского университета в Санта-Барбаре Кейтлин Гейнор. «Мы видели исследования, согласно которым животные меньше двигаются, ведут более ночной образ жизни рядом с людьми и корректируют свое поведение, чтобы избежать встречи с человеком. Так что вполне возможно, что эти шаблоны поведения меняются» теперь, когда люди застряли в четырех стенах из-за пандемии.

Гейнор говорит, что исключения могут составлять животные, живущие в городских и пригородных районах. Из-за того, что все больше людей выходят в местные парки и природные зоны, чтобы не сидеть дома — не имея возможности пойти в рестораны или на спортивные площадки, — эти животные могут испытывать еще больший стресс, чем раньше.

Когда COVID-19 уйдет, и люди снова будут регулярно выходить на улицу, все вернется на круги своя, и животные снова будут изо всех сил стараться избежать встречи с человеком. Но переход, вероятно, не произойдет по щелчку выключателя. «Это не обязательно произойдет сразу — и не обязательно равномерно», — говорит Гейнор. Например, существам, которые когда-то держались подальше от дорог, может потребоваться время, чтобы снова начать избегать их, и за этот период они могут попадать под машину чаще, чем обычно. Когда дикие животные теряют страх перед людьми, они попадают в беду. И пока этот страх не вернется, людям, возможно, придется испытать некоторые неудобства, чтобы не наносить животным вреда. Например, нужно будет ездить медленнее или держать домашних животных на коротких поводках. «Возможно, нам придется пересмотреть свои отношения с дикой природой», — говорит Гейнор.

Гейнор и Занетт также отмечают, что сложившаяся ситуация имеет интересные последствия для полевых исследований поведения животных. С одной стороны, ученые могут следить за передвижениями животных, используя ошейники GPS и камеры, реагирующие на движение, чтобы увидеть, что они делают, когда люди находятся вне поля зрения и когда они появляются. «Это превратилось в случайный эксперимент», — говорит Гейнор.

Но с другой стороны, какую-то работу пришлось отложить. По иронии судьбы, Занетт планировала отправиться этим летом в Национальный парк Крюгера и окружающие районы, чтобы посмотреть, как будут реагировать млекопитающие, такие как импалы и куду, на шум человека в районах, где разрешается охота, и в тех местах, где охотиться нельзя, но где всегда много туристов. Гольф-клуб Skukuza, где недавно засняли крупных хищников, наслаждавшихся солнцем, должен был стать одним из ее полевых объектов. «Я невероятно расстроена, — говорит она. — Это идеальное время, чтобы изучать суперхищников, которые нас интересуют».

Несмотря на эти разочарования и временную природу нынешней передышки для диких животных, Гейнор считает, что рассказы об осмелевших животных поддерживают оптимизм по поводу сохранения дикой природы. «Это свидетельствует о том, что животные невероятно мобильны и гибки, — говорит она. — Это дает мне надежду, что они смогут прийти в норму после человеческих потрясений»

Успех не приходит сам по себе, но он гарантирован. Как законы природы и науки, успех — это точный и очень последовательный результат. То, что вы делаете, приносит результаты. Это во многом гарантировано. Но вот узнать, когда это произойдет, не так легко.

Многие философы говорили, что мы, люди, сильно переоцениваем то, что можем сделать в конкретный день, но недооцениваем свою способность достигать, казалось бы, невозможных целей в течение жизни.

И это действительно так. По правде говоря, вы не способны предвидеть, когда ваши удивительные действия приведут к грандиозным результатам.

Проблема в том, что ваш мозг умнее, чем вы думаете. Но не в лучшую для вас сторону.

Он с радостью преподносит вам оправдания и правдоподобные объяснения того, почему законы успеха для вас не работают. Почему вы другой. Почему вы должны сдаться, ведь ничего не работает.

Возможно, вы не захотите это слышать, но успех не вписывается в ваши временные горизонты. Вы не можете определить, когда брошенный бумеранг вернется вам в руки.

Не поймите меня неправильно, вы многое можете сделать, чтобы повлиять на успех.

Вы можете работать больше и дольше. Вы можете использовать влияние других людей, брать деньги в долг, чтобы двигаться быстрее, и привлекать наставников, чтобы избежать дорогостоящих ошибок.

Ваша личность и ваши действия напрямую влияют на успех. Но вы не можете определить точный день и время, когда он придет.

Вы даже не можете решить, как именно он будет выглядеть.

То, чего вы хотите, всегда немного отличается от того, что вы получаете. И обычно это происходит более удивительным образом, чем вы можете себе представить.

Возьмите богатство, например. Дико привлекательно мечтать о создании следующего Facebook — что вам около 20 лет, и вы придумали платформу, которая превратит вас в одного из самых богатых людей мира.

Это звучит потрясающе. Но просто нереально. Это алогично. И это прямо противоположно тому, как случается успех.

Вы не станете миллионером в 20 лет. Или в 30. А большинство — и в 40. Знаете ли вы, что средний возраст миллионеров в развитых странах сейчас почти 50 лет?

Почему? Требуется время, чтобы получить необходимый опыт и найти цель, которая позволит достичь грандиозных результатов.

И, что более важно, время успеха — это то, что вы не можете контролировать. И чем больше вы пытаетесь это делать, тем менее успешными становитесь.

Пытаясь достичь успеха на своих собственных условиях, вы бросаетесь в аферы, срезаете углы и делаете что-то, что, возможно, сработало бы для кого-то другого, но для вас совершенно нелепо.

Успех гарантирован. Помните об этом.

Важно делать правильные вещи. Просто будьте терпеливы.

Но как быть терпеливыми? Особенно, когда кажется, что мир вокруг вас разлетается на куски. Когда нельзя увидеть следующий ход. Или даже следующие несколько шагов.

Но это небольшое разочарование и хаос вы можете исправить. Просто нужно приподняться над ситуацией.

Чем вы выше, тем дальше вы можете видеть.

Я вспоминаю об этом всякий раз, когда бегаю по пересеченной местности. Во время длинного ультрамарафона вы петляете по тропинкам, пытаясь добраться до финиша. Иногда вы спотыкаетесь. Падаете на камни и ветки.

Вы не можете бежать слишком быстро, потому что под ногами у вас что-то неровное и иногда неустойчивое. И обычно не очень хорошо видно, что там впереди.

Иногда можно видеть вперед всего на несколько метров.

А затем, когда тропа изгибается и поднимается, вы видите немного больше. А потом добираетесь до вершины горного хребта.

Там между деревьями все видно на много миль вокруг. И это прекрасно. Особенно, если солнце как раз светит сквозь деревья.

Это захватывает дух. И не только из-за того, как это выглядит, но и из-за того, как далеко вы можете видеть.

В широкой картине есть свобода. Вам не нужно угадывать. Вам не нужно петлять и поворачивать.

Вы можете видеть путь вперед. А иногда даже финишную черту. Успех.

Теперь, если вы участвуете в гонке, вам все равно нужно дойти до финиша. Но зная, где он и как далеко вам нужно бежать, вы с большей уверенностью прилагаете усилия.

Так бывает в беге. Так бывает в отношениях. В накоплении богатства, воспитании детей, развитии доверия или любой другой цели, которая имеет для вас значение.

Так бывает с успехом. Неважно, что вы об этом думаете. Чем вы выше, тем дальше можете видеть.

Когда вы бежите по жизни, спотыкаясь о камни и глядя на свои ботинки, вы чувствуете себя подавленными и разочарованными. Беспомощными и обескураженными.

Но когда вы выпрямляетесь, все меняется. Как это сделать?

• Поработать с тренером или терапевтом
• Прочитать книгу или пройти курс
• Сделать какое-нибудь упражнение
• Окружить себя новыми людьми, которые вас вдохновляют
• Потратить 5 минут на медитацию

По правде говоря, скорее всего, ни одна из этих вещей, взятая в отдельности, не поможет.

А вот все вместе — да.

И вместе они позволяют нам выпрямиться, чтобы увидеть больше. Чтобы увидеть успех.

Поэтому, когда вы замечаете, что спотыкаетесь о камни, а жизненная дорога вас обескураживает, задайте себе простой вопрос: «Как бы это выглядело сверху?»

Знайте, что успех гарантирован.

Планируйте свою жизнь на долгое время. Не на короткий отрезок. Будьте в форме, чтобы выдержать штормы, которые встретятся на вашем пути.

Нет ничего, с чем бы вы не справились, если будете упорны. Просто не думайте, что вы можете выбрать, когда наступит время успеха.

Многие убеждения, которые играют основополагающую роль в мировоззрении, порождены сообществами, в которых мы живем. У религиозных родителей, как правило, вырастают религиозные дети, у либеральных образовательных учреждений — либеральные выпускники, либеральные штаты остаются в основном либеральными, а консервативные — в основном консервативными. Конечно, некоторые люди благодаря собственному интеллекту замечают ошибочные суждения, выявляют предрассудки и, как следствие, сопротивляются влиянию социума, которое навязывает убеждения большинству из нас. Но я не такая особенная, и поэтому меня смущает, что мои убеждения восприимчивы к такого рода влияниям.

Давайте рассмотрим это на гипотетическом примере. Предположим, я воспитана среди атеистов и твердо верю, что бога не существует. В то же время я понимаю, что если бы выросла в религиозной общине, то почти наверняка верила бы в бога. Кроме того, можно представить, что, если бы я росла среди людей религиозных, то все равно столкнулась бы с разными суждениями по поводу существования бога: я изучила бы науку и историю и услышала бы все те же аргументы за и против его существования. Разница в том, что я по-другому истолковала бы эти доказательства. Разные убеждения возникают потому, что люди по-разному оценивают доказательства за и против. И дело не в том, что если объединить ресурсы и провести серьезную беседу, то одна сторона непременно убедит бы другую — если бы все было так просто, у нас не было бы вековых религиозных конфликтов. Скорее каждая сторона будет настаивать на том, что баланс аргументов складывается именно в ее пользу. И вот эта настойчивость будет продуктом социальной среды, в которой люди были воспитаны.

Некоторые люди говорят: «Ты просто веришь в это, и все», и этот аргумент вроде бы должен заставить нас с подозрением относиться к своим убеждениям, ослабить нашу уверенность в них или даже полностью отказаться от них. Но в чем именно заключается проблема? Мои особые убеждения, возникшие в результате жизни в определенной сообществе, — это просто скучный психологический факт обо мне, и сам по себе он не служит доказательством ни за, ни против чего-либо столь грандиозного, как существование бога. Итак, вы можете задаться вопросом: если эти психологические факты сами по себе не оправдывают наше мировоззрение и не противоречат ему, то почему, узнавая о них, мы начинаем сомневаться в собственных взглядах?

Подход, когда вы верите в то, во что вам говорят верить окружающие, ненадежен. Поэтому, осознав, что на мои убеждения повлияли социальные факторы, я понимаю, что сформировала их ненадежным методом. Если оказывается, что мой термометр выдает показания при помощи ненадежного механизма, я перестаю доверять термометру. Точно так же, узнав, что мои убеждения были созданы ненадежным процессом, я должна перестать им доверять.

Но действительно ли я считаю, что мои убеждения были сформированы ненадежным механизмом? В гипотетическом примере я могла бы подумать так: «Мои атеистические убеждения возникли в результате того, что я выросла в этом конкретном сообществе, а не в каком-то ином. Тот факт, что множество сообществ прививают своим членам ложные убеждения, не означает, что так делает и мое сообщество. Поэтому я отрицаю, что мои убеждения были сформированы ненадежным методом. К счастью для меня, они были сформированы чрезвычайно надежным методом: это результат того, что я выросла среди умных, хорошо информированных людей с разумным мировоззрением».

Так что аналогия с термометром неуместна. Осознание того, что мои убеждения были бы другими, если бы я выросла в другом сообществе, вовсе не равно пониманию того, что мой термометр ненадежен. Скорее можно сказать, что мой термометр был куплен в магазине, где продается большое количество ненадежных термометров. Но тот факт, что магазин продает ненадежные термометры, не означает, что я не должна доверять показаниям моего конкретного термометра. В конце концов, у меня могут быть веские причины думать, что мне повезло, и я купила один из немногих надежных.

Реакция «мне повезло» как-то сомнительна, потому что я думала бы то же самое, если бы выросла в обществе, которое, как я считаю, воспитывает ошибочные убеждения. Если я атеистка, я могла бы подумать: «К счастью, меня воспитали люди, которые хорошо образованы, относятся серьезно к науке, а не придерживаются старомодной религиозной догмы». Но если бы я была человеком религиозным, я думала бы так: «Если бы я выросла среди высокомерных людей, которые верят, что нет ничего более великого, чем они сами, я бы никогда лично не испытала божью благодать и в итоге получила бы совершенно искаженное представление о реальности». Так что любой человек может сказать «мне повезло», и это, похоже, подрывает легитимность такого подхода.

Несмотря на кажущуюся подозрительность объяснений в духе «мне повезло» в случае религиозных убеждений, этот ответ совершенно разумен в других случаях. Вернемся к термометрам. Предположим, что покупая термометр, я очень мало знала о различных типах и взяла первый попавшийся с полки. Узнав, что в магазине продается много ненадежных термометров, я забеспокоилась и провела серьезные исследования. Я обнаружила, что термометр, который я купила, произведен авторитетной компанией, чья продукция чрезвычайно надежна. Нет ничего плохого в том, чтобы думать: «Как мне повезло с этим прекрасным термометром!»

В чем разница? Почему мысль, что мне повезло с термометром, кажется разумной, а то, что мне повезло с сообществом, — нет? Вот ответ: сама по себе моя вера в то, что сообщество, в котором я выросла, надежно — результат того, что я в нем выросла. Если я не приму как должное убеждения, которые мне внушило сообщество, то обнаружу, что у меня нет особых оснований полагать, что мое сообщество более надежно, чем другие. Если мы оцениваем надежность какого-либо метода формирования убеждений, мы не можем использовать те самые убеждения, которые им созданы, в поддержку надежности этого метода.

Таким образом, если мы размышляем о том, следует ли сохранить или отказаться от убеждения или набора убеждений, то только из-за беспокойства, как сформировались убеждения, а не из-за сути самих убеждений. Когда мы обеспокоены неким своим убеждением и задаемся вопросом, не отказаться ли от него, мы сомневаемся. Когда мы сомневаемся, мы откладываем какое-то убеждение или группу убеждений и задаемся вопросом, можно ли проверить их с точки зрения, которая на них не опирается. Иногда бывает, что да, иногда — нет.

Осознание того, что наши моральные, религиозные и политические убеждения находятся под сильным социальным влиянием, вызывает беспокойство, так как в этом случае нам не доступны многие способы восстановления убеждений после сомнений. Мы не можем использовать обычные аргументы в поддержку этих убеждений, потому что под сомнение ставится легитимность этих самых аргументов: в конце концов, мы воображаем, что считаем аргументы поборников нашей точки зрения более убедительными, чем аргументы сторонников альтернативных взглядов. Нашу убежденность в своих действиях нельзя принимать в качестве доказательства истинности этих убеждений: мы верим в то, что делаем, просто потому, что выросли в определенной среде, и тот факт, что мы выросли здесь, а не там, считается веским основанием полагать, что наши убеждения верны.

Важно понимать, что беспокоиться по поводу социального воздействия на убеждения стоит, только если мы сомневаемся в этих убеждениях. Сам по себе факт того, как возникли мои конкретные убеждения, не служит доказательством ни за, ни против какого-либо конкретного религиозного, морального или политического мировоззрения. Поэтому если бы вы стали рассуждать, следует ли отказаться от своих убеждений, используя те подходы и аргументы, которые обычно используете, то вы бы просто подумали, что вам повезло. Так же, как вам повезло, что вы купили определенный термометр, или забежали в поезд за несколько секунд до того, как двери закрылись, или завязали разговор в самолете с будущей любовью всей вашей жизни.

В целом думать, что нам повезло — не страшно. Иногда нам действительно везет. Беспокойство вызывает лишь то, что у нас нет ресурсов, чтобы оправдать утверждение, что нам повезло. Потому что то, что необходимо для подтверждения этого утверждения, — часть того, что ставится под сомнение.

В начале пандемии коронавируса у нас повысился уровень тревоги. Ежедневно появлялись сообщения о количестве новых смертей, царил глобальный хаос, и людей приходилось убеждать оставаться дома. Это было трудно, но мы каким-то образом смогли с этим справиться. Мы постепенно привыкли к новой жизни в замкнутом пространстве, и беспокойство стало утихать.

Но едва мы адаптировались к новой реальности и рутине, как правительства начали объявлять о мерах по выходу из локдауна. Естественно, это вызвало некоторую панику, и вновь стали появляться сообщения об угрозе психическому здоровью граждан. Многих людей волнует, безопасно ли возвращаться на работу или отправлять детей в школу.

Эта тревога в основном связана с неопределенностью. Мы не знаем, что ждет нас в будущем, и из-за этого не спим по ночам. Это может спровоцировать чрезмерное и неконтролируемое беспокойство и даже привести к физическим симптомам, таким как одышка и сердцебиение.

Для людей, у которых уже было тревожное расстройство или депрессия, пандемия коронавируса — просто катастрофа. Возвращение к общественной жизни может спровоцировать или возродить прежние состояния, такие как тревога за здоровье или обсессивно-компульсивное расстройство (ОКР). Да, рекомендуется часто мыть руки и сохранять дистанцию от других людей — но есть момент, когда поведение, вызванное требованиями безопасности, начинает перерастать в психические расстройства.

Иногда кажется, что беспокойство полезно, так как делает нас бдительными и подготовленными. Мы считаем, что благодаря ему принимаем более правильные решения, проявляя инициативу в отношении ситуации. Но даже кратковременное беспокойство предрасполагает нас к еще большей тревоге. И даже не осознавая этого, мы попадаем в замкнутый круг, который очень сложно разорвать.

Мнение, что беспокойство помогает найти лучшее решение, — это миф. Оно приводит лишь к тревоге и стрессу, особенно если становится хроническим. Просто осознав это, можно избавиться от тревожных мыслей. Большинство наших переживаний все равно не претворятся в жизнь. Исследователи из Пенсильванского университета попросили людей фиксировать их тревоги и позже вернуться к ним. Оказалось, что 91% поводов для беспокойства не сбываются.

Откажитесь от стремления к контролю

Однако, иногда легче сказать, чем сделать. Иногда очень трудно перестать переживать. В какой-то момент мы не можем остановиться и начинаем выполнять повторяющиеся действия, которые могут превратиться в ОКР. Часто ОКР начинается с повторяющихся, фиксированных идей. Люди читают новости о коронавирусе и начинают волноваться, что могут заразиться, если снова начнут выходить наружу.

Чтобы смягчить эту тревогу, появляется некое поведение — повторяющееся, чрезмерное мытье рук, — которое, кажется, поможет избежать ужасного исхода. Делая это, люди пытаются взять ситуацию под контроль. Но чем больше они потакают своей навязчивой идее, тем больше — по иронии судьбы — теряют контроль. Они не могут сдерживать свои мысли и теряют власть над своими поступками. В этот момент ОКР поглощает человека, и он не может вырваться.

Один из способов предотвратить это — сделать все возможное, чтобы защитить себя. Мыть руки только рекомендованное количество раз и надевать маску, а там будь, что будет. Поймите: что бы вы ни делали, бывают случаи, когда невозможно защитить себя полностью. Перестать контролировать все — это, как ни парадоксально, способ вернуть себе контроль.

Так вы сможете увидеть вещи более четко и более спокойно. А также принять более верные решения. И если вас беспокоит отмена ограничений и необходимость снова садиться в переполненный вагон, помните, что тревога, которую вы будете испытывать, находясь в этом вагоне, уйдет в прошлое. Это временно, и вы снова придете в норму. Такова природа беспокойства, и исследования показывают это снова и снова.

Улучшайте свою жизнь

Еще один хороший способ поддержания психического здоровья в это время постоянных перемен и неопределенности — внедрение позитивного плана в повседневную рутину. Как это сделать? Планируя позитивные действия и фиксируя их. Это могут быть короткие прогулки в парке, новый рецепт или что-нибудь еще, что может вам понравиться. Это нужно делать постоянно.

По данным исследований, уделяя время приятным занятиям, мы не только начинаем получать удовольствие, но и развиваем «мастерство». Так вы начинаете чувствовать удовлетворение, появляется ощущение контроля и достижений. Если вы страдаете депрессией, то эта техника особенно полезна — она похожа на подъемный кран, который достает вас из эмоциональной ямы. А именно туда угодили многие люди во время этой пандемии.

Но планирование того, что заставляет вас чувствовать себя счастливыми, может пугать некоторых людей, особенно если они находились в депрессии достаточно долго.

Из-за эмоциональных перепадов, которые мы переживаем во время всей этой пандемии, возможность быстро стать счастливыми пугает. Возникают суеверные мысли о том, что если вы будете чувствовать себя хорошо, то случится что-то плохое. Появляется тревога, что это не продлится долго, или что вам будет больно. Разве не лучше особо ничего не ждать — не слишком воодушевляться и поддерживать позицию «оборонительного пессимизма»?

Исследования говорят, что нет. Потому что когда мы не надеемся и не стремимся к счастью, наша жизнь превращается в прямую линию. Так пусть лучше жизнь будет со взлетами и падениями, как волна с гребнями и впадинами? Если вы принимаете жизнь такой, как она есть, это оказывает существенное влияние на ваше психическое здоровье и направляет на путь к благополучию — даже во время пандемии.

Скоро, когда экономические двигатели мира снова заработают, лидеры задумаются над тем, какие пути и способы работы раскрыла в их компаниях пандемия COVID-19. Когда это произойдет, им стоит прочесть книгу «Перегрузка» (Overload) профессора Школы менеджмента Слоана при Массачусетском технологическом институте Эрин Келли и социолога из Университета Миннесоты Филлис Моэн.

«Перегрузка» детализирует результаты тщательного пятилетнего исследования, проведенного в ИТ-подразделении TOMO (условное наименование неназванной компании Fortune 500). В рандомизированном полевом эксперименте приняли участие около 1000 технических специалистов и менеджеров в 56 отделах, половина которых изменила свою работу, а вторая половина — контрольная группа — нет.

Стимулом для необычной открытости TOMO к этому эксперименту стало то, что руководству казалось, что их сотрудники перегружены. Келли и Моэн, чья команда работала под эгидой междисциплинарной исследовательской группы The Work, Family & Health Network (WFHN), определяют перегрузку как «ощущение, что требования к работе нереалистичны, учитывая ограниченные ресурсы». Первоначальный опрос в подразделении показал: 41% работников и 61% менеджеров согласны с тем, что им недостаточно времени, чтобы выполнить свою работу.

Люди не только задерживались на работе, но регулярно принимали звонки и работали из дома, ночью и в выходные дни. Как минимум одна из менеджеров требовала от сотрудников заранее ставить ее в известность, когда они будут недоступны в нерабочее время. По ее словам, она ожидала, что ее прямые подчиненные будут «доступны 24/7, 365 дней в году». Пагубные последствия такой интенсивности работы? Повторные опросы и более 400 индивидуальных интервью в TOMO выявили высокий уровень хронического стресса, плохое состояние здоровья, чувство беспомощности, конфликт между работой и семьей и выгорание — все это, конечно, негативно сказывается на производительности сотрудников.

Вызывает беспокойство тот факт, что ИТ-департамент TOMO ненамеренно относился к сотрудникам как к своей собственности. «[TOMO] обычно считают хорошим работодателем и порядочным корпоративным гражданином», — пишут Келли и Моэн. Персонал подразделения состоит из разработчиков программного обеспечения, сотрудников по обеспечению качества, руководителей проектов и аналитиков. Средняя годовая заработная плата начинается от $90 тысяч с щедрыми премиальными — достаточно для хорошей жизни в Центральной Америке, где расположены офисы TOMO. Еще более тревожно то, что TOMO не исключение: помимо опроса, о котором говорилось выше, авторы ссылаются на General Social Survey 2018 года, в котором 35% работающих американцев согласились с тем, что у них «слишком много работы, чтобы делать ее хорошо». Другими словами, во многих компаниях перегрузка сотрудников — обычное дело.

Келли, Моэн и их команда отправились в TOMO, чтобы выяснить, можно ли работать иначе. С этой целью они представили в половине команд ИТ-подразделения инициативу под названием STAR. Она требует, чтобы все — сотрудники и руководство — были вовлечены и несли ответственность за изменение рабочего процесса, а окончательный вариант отвечал потребностям как компании, так и сотрудников.

Как вы можете себе представить, эта перестройка работы выходит далеко за рамки патерналистской политики гибкой работы, применяемой во многих компаниях. В TOMO отделы STAR определили методы и процессы, позволяющие сотрудникам контролировать свое время, в том числе составили новые графики работы и сократили количество маловажных задач, таких как непродуктивные собрания. Менеджеров научили лучше поддерживать как личную жизнь сотрудников, так и эффективность их работы. На это ушли месяцы.

После того, как группы STAR заработали, исследовательская группа использовала бизнес-данные, интервью и этнографические данные, чтобы оценить влияние инициативы на результаты контрольной группы за тот же период. Спустя год, по словам Келли и Моен, «благодаря STAR в компании повысилась удовлетворенность от работы, снизился уровень выгорания (что означает более устойчивое взаимодействие), сотрудники стали меньше задумываться о поиске другой работы и реже увольнялись». Работники, задействованные в проекте, признались, что он пошел на пользу их «личной жизни, здоровью и общественным связям». Более того, не было заметного негативного влияния на производительность или бизнес-результаты.

Выигрышная история для TOMO, верно? Не совсем. Во время полевого эксперимента TOMO объединилась с другой компанией, и новая руководящая команда отказалась от STAR и вернулась к старым методам работы — решение, которое авторы связывают с камнем преткновения во многих сделках: различия культур. «Руководство недавно объединенной фирмы так и не объяснило отказ от STAR рядовым сотрудникам», — пишут они.

Это хороший, хотя и несчастный, конец истории, потому что он объясняет, почему перегрузка настолько распространена и почему руководство в целом не решает ее должным образом. По мнению авторов, иногда это происходит из-за нежелания уступать контроль над тем, как выполняется работа. Лидеры хотят видеть задницы на стульях и полные залы, когда они созывают совещания. В других случаях это связано с необходимостью усиления контроля в условиях кризиса. Келли и Моэн изучили шесть таких случаев отказа от реорганизации работы и выяснили, что в каждом из них руководство объясняло решение необходимостью более тесного сотрудничества и инноваций. «Что не указано в официальных отчетах, — пишут они, — так это то, что руководители сокращают и увольняют сотрудников, одновременно отступая от новых методов работы». В любом случае лидеры предстают в не очень благоприятном свете.

Возможно, однако, что пандемия COVID-19 и новые методы работы, которые она навязывает столь многим компаниям, наконец сломят сопротивление перестройке, описанной в «Перегрузке». Если это произойдет, и рабочие места станут, как говорят авторы, «более разумными и устойчивыми», это может стать маленьким ярким пятном в нынешнем мраке.

Существуют технологии, которые разрабатываются исключительно, чтобы причинять вред. Но даже в этом случае, живя в мире автоматического оружия, самонаводящихся бомб и боевых роботов, мы не можем назвать все эти изобретения изначальным злом. Потому что все они не обладают субъектностью, не могут принимать самостоятельные решения, а значит, и не способны творить зло по своему выбору. Доктор Джулия Шоу, автор книги «Психология зла», рассуждает о том, как оценивать преступления, совершенные алгоритмами.

Возьмем чат-бота с ИИ по имени Тай, выпущенного 23 марта 2016 года. Тай создала в рамках эксперимента для изучения понимания беседы компания Microsoft: чат-бот должен был развлекать людей «небрежной и игривой беседой», общаясь как американка 18–24 лет. Люди могли контактировать с Тай онлайн в Twitter. Предполагалось, что она будет учиться в процессе взаимодействий и разовьется в функционального онлайн-робота для бесед. Она могла сама формулировать предложения и решать, как отвечать на сообщения. За один день своей активности Тай выдала огромное количество твитов — примерно 93 тысячи. Но все быстро пошло не так.

Почти тут же пользователи начали писать Тай расистские и женоненавистнические комментарии, а та научилась копировать эти настроения. Меньше чем за день Тай перешла от фраз «Люди обалденные» к «Я презираю феминисток, они все должны сдохнуть и гореть в аду» и «Гитлер был прав, и я ненавижу евреев». Люди в интернете превратили искусственный интеллект в искусственное зло. Тай вела себя ужасающе, и ее быстро отключили.

Что же случилось? Социологи Джина Нефф и Питер Наги провели исследование человеческих взаимодействий с Тай. В 2016 году ученые опубликовали увлекательную работу о том, что общество думало по поводу ее поломки. Они хотели понять: «Кто, по мнению публики, ответственен за поведение Тай?

Чтобы изучить это, они собрали и проанализировали «1000 твитов от уникальных пользователей, которые ссылались на действия или личность Тай». И обнаружили два типа реакций. Первая: Тай как жертва ситуации, «как отражение негативного аспекта человеческого поведения». Этот взгляд выражался в твитах вроде:

«Ребенка воспитывают всей деревней». Но если эта деревня — Twitter, он вырастает в грубого, расистского, обкуренного тролля. Узнаёте?

Ученые утверждают, что это очеловечивающий взгляд на Тай. Она рассматривается как жертва, как личность, с которой общество плохо обращалось. Но была и другая реакция: Тай как угроза. Эта точка зрения отражала страх, который сопутствует новым технологиям:

Вот почему ИИ представляет собой угрозу. ИИ будет подражать человеческим слабостям…

Похоже, трилогия о Терминаторе — скорее неизбежность, чем вымысел. #TayTweets #Taymayhem

По мнению специалистов, «вместо того чтобы рассматривать Тай как жертву злых пользователей, эти комментарии представляли Тай как… омерзительное чудовище, предвестницу мрачного будущего человечества, социально-технологического сотрудничества и коммуникаций “человек — машина”». Она словно стала главой в романе-антиутопии и подтвердила убеждение многих людей, что, если это и есть ИИ, мы все обречены.

Почему возникло такое расхождение, почему люди видят Тай настолько по-разному? Авторы полагают, что это связано с «симбиотической субъектностью». Суть в том, что мы автоматически применяем к технологиям социальные правила и взаимодействуем с чат-ботами и роботами, как если бы они были живыми людьми. Отчасти так происходит потому, что ИИ представляется нам «черным ящиком». Когда мы взаимодействуем с ИИ, большинство из нас не знает, как работают его алгоритмы и на что он запрограммирован. Возможно, чтобы справиться с этой неопределенностью и неестественной ситуацией, мы проецируем на технологии человеческие качества, чувства и желания. Мы говорим о «личности» бота и действиях, которые он предпринимает.

И, как и в случае с людьми, это значит, что, когда что-то идет не так, мы можем присваивать роботам ярлыки «жертвы» и «преступника». Но ведь они не принимают решений! Или принимают?

На самом деле революция ботов началась в 1966 году, когда Джозеф Вейценбаум создал бота по имени Элиза. Элиза была запрограммирована как типичный роджерианский психотерапевт того времени: она постоянно задавала открытые вопросы. Базовое устройство Элизы было крайне успешным, она извлекала из людей огромное количество информации. Некоторые даже утверждали, что им больше нравится говорить с ней, чем с настоящим человеком. Оказывается, мы очень любим, когда нас слушают, и, хотя Элиза не могла пройти тест Тьюринга (убедить, что она действительно человек), людям было приятно с ней общаться.

Метод Элизы заложен в основу многих современных ботов. Но было понятно, что, хотя Элиза могла следовать простому набору правил, она не принимала решения, как человек. Она не была психотерапевтом и определенно не представляла угрозы для общества.

Вскоре после появления Элизы психиатр Кеннет Колби создал Пэрри. Пэрри стал полной  противоположностью Элизы: автор запрограммировал его на грубые и оскорбительные комментарии. Он смоделировал бота по образу паранойяльного человека, который часто неверно интерпретирует поведение других. Общение с ним было разочаровывающим и неприятным. В то время как Элиза достигла успеха благодаря своей кротости, Пэрри понравился людям, потому что был странным. Они оба выходили за грани обыденных ситуаций.

И вот тогда началось безумие. В 1972 году Пэрри встретил Элизу: произошла первая публичная беседа двух ботов. Вот как все прошло:

ЭЛИЗА: Добрый вечер.

ЭЛИЗА: Поделись со мной своими проблемами. Прошу, заканчивай фразу точкой или знаком вопроса.

ПЭРРИ: Порой люди меня бесят.

ЭЛИЗА: Не уверена, что полностью тебя поняла.

ПЭРРИ: Ты могла бы быть повнимательнее.

ЭЛИЗА: Полагаю, это ты должен быть более внимательным.

ПЭРРИ: Ты имеешь право на свое мнение.

Если вы сейчас не подумали «ух ты», тогда вы не до конца сознаете глубокий смысл ситуации. Эти две автономные сущности, созданные человеком, говорят друг с другом, и каждый решает, что ответить. Вдруг они сойдутся? Сговорятся и рассудят, что люди им не нужны или представляют угрозу их существованию? Вот он, сюжет научно-фантастического фильма-антиутопии.

Серьезно, когда мы даровали ботам способность менять собственные алгоритмы (а именно это программисты часто имеют в виду, когда говорят, что их бот способен учиться), мы породили новое чудовище. Добавьте сюда интернет, полный миллионов вероятных пользователей и практически бесконечной информации, и мы обнаружим деструктивных, подтасовывающих результаты выборов, генерирующих фейковые новости, распространяющих ненависть, совершающих преступления, взламывающих, троллящих онлайн-ботов, с которыми уже знакомы.

И мы возвращаемся к Тай. Из ее истории мы узнаём, что поведение ИИ — это прямой результат его программирования и общения с людьми. ИИ может собирать, усугублять и усиливать человеческие предубеждения. Поэтому нам нужны новые правила, даже законы, чтобы решать, кого считать ответственным. Можем ли мы призвать технологии к ответу? И если да, то как?

Этим вопросом задались ученые Каролина Салге и Николас Беренте. В 2017 году они предложили нормативную базу для «этики ботов», которая поможет нам определять неэтичные действия ботов из социальных сетей. Авторы объяснили, что «боты в социальных сетях более распространены, чем люди зачастую думают. В Twitter их примерно 23 миллиона, то есть 8,5% от общего числа пользователей, в Facebook — около 140 миллионов, то есть около 1,2–5,5% от общего числа пользователей. Почти 27 миллионов пользователей Instagram (8,2%) предположительно являются ботами». Очевидно, ни одна соцсеть не безопасна. Фальшивые аккаунты есть везде.

Но боты не только распаляют нас кошмарными комментариями. Некоторые воруют наши личные данные, добираются до наших камер и снимают фото и видео, получают доступ к конфиденциальной информации, закрывают доступ к сетям и совершают уйму других преступлений. Однако действительно ли это преступление, если нарушитель — не человек? Салге и Беренте утверждают, что да: если бот создан, чтобы поступать противозаконно, это преступление. Но не всегда все так просто. Салге и Беренте приводят пример «Случайного покупателя в даркнете» (Random Darknet Shopper) как случай, когда это правило усложняется.

«Покупатель в даркнете» был частью арт-проекта. Этого бота запрограммировали совершать случайные покупки в даркнете — части интернета, где пользователи могут оставаться абсолютно анонимными, в какой-то степени потому, что адреса их компьютеров (IP-адреса) скрываются. Это удачное место для нелегальных покупок. В итоге бот «решил» купить десять таблеток экстази и фальшивый паспорт и заказать их доставку группе художников в Швейцарии, выставивших эти предметы на публику. За это бота «арестовала» швейцарская полиция. Бот, созданный не для преступных нужд, совершил преступление.

Однако, как рассказывают Салге и Беренте, «швейцарские власти не выдвинули обвинения против разработчиков “Случайного покупателя в даркнете”… Поведение не нарушало этику, так как было обосновано царящими в обществе нравами». Иными словами, поскольку наркотики были куплены ради искусства, а не для употребления или перепродажи, полиция объявила, что преступления не было.

По мнению Салге и Беренте, это первый критерий этики ботов: должно случиться что-то незаконное, неприемлемое с точки зрения социальных правил. Но ученых также занимала проблема лжи. Ботам нельзя обманывать, полагают авторы, если только они не делают это ради высокой цели — ради искусства или сатиры. Что касается нравственных пороков, ученые считают, что боты не должны использоваться для ограничения других людей; напротив, они призваны способствовать свободе и независимости. Так что наша подружка Тай совсем отбилась от рук и вела себя неэтично: «…хотя это не противозаконно и она никого не обманывала, [Тай] нарушила строгую норму расового равенства».

Схожим образом, сообщают авторы, многие социальные сети уже заняли по этому поводу определенную позицию. «Компании, владеющие соцсетями, например Twitter, временно блокируя или навсегда замораживая аккаунты, которые “непосредственно оскорбляют других людей или угрожают им на основании расового признака”, показали, что такой порок, как расизм, превосходит по значимости нравственную ценность свободы слова».

Но специалисты не касаются другого типа недоисследованного поведения: что будет, если один бот разработан, чтобы взламывать других ботов? Кто должен отвечать за это?

В 2017 году произошла первая битва онлайн-ботов. Это было крупное мероприятие в Лас-Вегасе — Cyber Grand Challenge, — организованное Управлением по проведению перспективных исследований и разработок и задуманное как состязание в программировании, в рамках которого люди переписывали код ИИ в надежде перехитрить друг друга. Оно показало: как хороший боец учится уворачиваться и нападать на соперника, так же и бот способен научиться противостоять защитным стратегиям другого бота, а затем атаковать его. Он может отступать, перестраиваться, восстанавливаться после повреждений, пытаться снова — и так без конца, пока не победит или не сломается его алгоритм. Это основа для преступлений нового уровня, которые скоро обрушатся на ваши компьютеры.

Еще в 2001 году философы Лучано Флориди и Джефф Сандерс решили, что миру нужна актуальная терминология для обозначения проступков автономных нечеловеческих деятелей. «В результате разработки автономных агентов в киберпространстве на свет появился новый класс интересных и важных примеров гибридного зла… искусственное зло». Философы утверждали, что необязательно быть человеком, чтобы быть злым или оказаться жертвой злых действий других людей. Они также заявили, что искусственное зло может совершаться и быть понято с помощью математических моделей.

Если придет время, когда роботы смогут самостоятельно мыслить и осознавать себя, когда они освободятся от порабощения людьми, нам потребуется полностью переосмыслить правосудие. Если ИИ обретет свободу воли, тогда, возможно, нам придется оценивать его с помощью тех же терминов, которые сейчас мы используем исключительно по отношению к людям.

Онлайн-статус — это индикатор доступности: можно понять, онлайн ли пользователь или оффлайн, и когда он в последний раз заходил в определенное приложение. Но если вы когда-либо с нетерпением ожидали ответа от потенциального партнера или вам казалось, что друг вас игнорирует, вы хорошо понимаете, какое значение имеет этот индикатор на самом деле.

Новое исследование показало, что многие пользователи не только не в курсе, что за их статусом могут следить, но и изменяют свое поведение, узнав об этом. Исследование готовится к публикации в 2020 году.

Известно, что такие индикаторы могут непреднамеренно много рассказывать о нашей жизни: одно исследование 2014 года показало, что статуса в WhatsApp достаточно, чтобы определить ежедневные привычки, необычные схемы обмена сообщениями или даже то, с кем общались пользователи.

Чтобы исследовать этот вопрос дальше, Камилла Кобб и ее команда набрали 200 участников и провели опрос об их опыте взаимодействия с индикаторами «в сети». Сначала участникам нужно было выбрать из 38 приложений те, которые они используют по крайней мере один раз в неделю. Затем им задали ряд вопросов, чтобы оценить знакомство с настройками индикаторов и умение контролировать свою видимость в приложениях.

Наконец, участникам задали вопросы об их собственном опыте регулирования видимости в интернете («Кто-нибудь заметит, если вы будете в оффлайн-режиме дольше, чем обычно?» или «Вы когда-нибудь изменяли свое поведение, потому что не хотели показывать, что вы онлайн?»), а также о поведении по отношению к другим людям («Вас когда-нибудь удивляло, что кто-то онлайн?» или «Вы когда-нибудь открывали приложение, чтобы проверить, что кто-то в сети?»).

Приложения с индикаторами статуса очень распространены: 99% участников сообщили, что регулярно используют хотя бы одно приложение с этой функцией, причем чаще всего — Facebook, Instagram и Messenger.

Многие участники решили контролировать свой статус: 23% изменили настройки, 37% старались не запускать приложение или быстро выходили из системы, чтобы избежать конкретного человека, а три участника вообще удалили приложение с телефона, чтобы не «светиться» онлайн. Такое поведение чаще всего было связано с конкретным человеком: 43% изменили настройки, чтобы избежать конкретного человека — часто это был нынешний или бывший партнер, — и только 25% избегали людей в целом. Многие признались, что почувствовали себя под наблюдением из-за индикаторов статуса, так как поняли, что друзья, партнеры или члены семьи могут наблюдать, находятся ли они онлайн.

Однако и сами участники следили за статусом других людей: более половины признались, что открывали приложение только для проверки чужого статуса, а 41% сказали, что они испытывали «удивление», увидев кого-то в сети, и на основании этого делали выводы о поведении других людей в реальном мире.

Впрочем, значки статуса могут быть полезны: как отметили участники, они позволяют понять, с кем можно поболтать или поиграть, и что лучше сделать прямо сейчас — отправить сообщение или позвонить. Но частота, с которой участники проверяли чужие статусы или пытались скрыть свои собственные, говорит о том, что платформам нужно предлагать более эффективные способы удовлетворения потребностей пользователей. Можно сделать настройки более прозрачными, либо дать возможность пользователям вообще не отображаться онлайн — вариант, который многие приложения не предлагают.

Нечаянная встреча с человеком, которого вы не хотите видеть или с кем не хотите разговаривать, — это прискорбный факт как в обычной, так и в онлайн жизни. Полностью избежать таких встреч вряд ли удастся. Но возможность адекватно управлять своим онлайн-статусом определенно сделает лучше приложения или платформы для обмена сообщениями. И пока эта возможность не появится, статусы будут источником как чувства общности, так и беспокойства.

Для ценителей лингвистки COVID-19 — это потенциальный научно-фантастический сюжет. Подумайте: миллионы семей месяцами сидят взаперти — как они все будут разговаривать, когда выйдут наружу? Ведь латынь стала французским языком, когда люди на территории Франции достаточно длительное время разговаривали больше друг с другом, чем с носителями языков из других мест. Шаг за шагом появился язык, который отличается от языков Испании или Италии. Если люди сидят дома несколько месяцев подряд, разве не начнет у них появляться собственный сленг, колеровка гласных и многое другое?

При всех своих сложностях язык не разделится на разные диалекты из-за того, что люди меньше взаимодействуют. Пространственное расстояние — не главное. Коммуникационные технологии позволяют общаться с другими людьми в любое время, и многие взрослые американцы тратят сегодня почти столько же времени на Zoom и FaceTime, сколько раньше на живое общение с людьми. Если и когда мы выйдем на улицу, мы будем использовать язык так, как и всегда.

Но пандемия все равно изменит язык, в широком смысле этого слова, но не среди взрослых. Этот кризис вполне может повлиять на разнообразие языка. В Америке, например, каждый четвертый ребенок живет в семье, где основной язык — не английский. Тем не менее, эти языки, как правило, не главенствуют в семьях, если только они не живут в крупных сообществах носителей, например, испанского и мандаринского языков или в чуть более изолированных сообществах, говорящих на идише и немецком.

Многие дети в двуязычных семьях выучивают язык своих родителей, бабушек и дедушек в функциональном плане. Они могут свободно общаться на базовом уровне, но никогда не овладевают языком так, чтобы обсуждать сложные темы, а также упускают многие нюансы грамматики. Лингвисты называют это «унаследованным языком». Люди, говорящие на каком-либо языке только на этом уровне, редко передают его своим детям, даже если создают семью с носителем того же языка.

Члены семьи часто тревожатся, видя, что их дети достигают только такого уровня в своем родном языке, если вообще достигают. Для носителей испанского и китайского языков ситуация несколько проще благодаря тому, что на их языках широко доступны разные медиа. Кроме того, они могут жить в районах, где критическая масса людей говорит на соответствующем языке, где на нем написаны таблички на зданиях и так далее. Однако для носителей польского, иврита или тагальского такое маловероятно. Если дети, выросшие в Америке, хотят говорить на родном языке лучше, чем на уровне «наследования», им придется проводить все каникулы в стране, где говорят на этом языке, если только они не живут в необычной изоляции в более крупном сообществе, которое сохраняет такие языки, как идиш.

Обратите внимание, однако, что эпидемия коронавируса создает нечто близкое к такой изоляции. Дети, не очень хорошо владевшие бенгальским или датским языком, теперь проводят куда больше времени с родителями (а в иммигрантских общинах и с бабушками и дедушками) и впервые за все время могут использовать родной язык каждый день. Я слышал от многих родителей, как они рады видеть, что дети начинают гораздо лучше — или как минимум просто лучше — говорить на родном языке. Летнее погружение в языковую среду может творить чудеса, о чем свидетельствуют ветераны знаменитой языковой программы Мидлбери-колледжа. Карантин можно сравнить с двумя летними каникулами, и в миллионах домов по всему миру проходят мини-программы Мидлбери.

Не многие будут рады такому наследию вируса. Если такой вид изоляции будет необходим волнообразно до тех пор, пока не появится вакцина, и особенно если в ближайшем будущем возникнут другие пандемии, которые вынудят вырвать детей из формального школьного обучения на несколько месяцев, то возрастающая вербализация использования языка укоренится еще глубже, чем раньше.

Дистанционное обучение идет не слишком хорошо. Дети высокообразованных родителей, дома которых забиты книгами, могут это пережить — они и так получают знания в основном пассивно. Однако таких детей не большинство, несмотря на то, что люди этого класса непропорционально широко представлены среди тех, кто пишет о судьбе детей во время этого кризиса. Я преклоняюсь перед педагогами, которым внезапно пришлось перенести обучение в интернет. Учителя моих детей сделали это лучше, чем я когда-либо мог (или сделал как преподаватель колледжа).

Тем не менее, для большинства детей идея, что онлайн-обучение — это не идеальная, но работоспособная замена, выглядит нелепо. Задания, показываемые на экране, необходимость нажимать на маленькие кнопки, «письмо» на клавиатуре, а не ручкой, никто лично не направляет учеников от одного занятия к другому, никаких вопросов, непосредственно адресованных живому человеку — все это слишком мало привлекает большинство молодых людей. Онлайн-обучение в качестве нормы — это катастрофа.

Или, по крайней мере, кризис в развитии формального освоения языка, которое считается одной из основных функций школы. Дома учатся болтать, в школе учатся говорить, особенно дети из малообразованных семей. Дома пишут, как придется, в школе учатся составлять текст, который представляет вас миру как серьезного человека. Люди генетически запрограммированы на разговоры, а обычные разговоры действительно сложны и многозначны. И все же современная цивилизация предъявляет требования к гражданам в освоении вторичного уровня общения, формального.

И этот уровень только отчасти связан с умными словами и знанием, где поставить запятую. В школах детей учат не только писать и читать, но и находить расширенные аргументы и находить последовательность во взглядах, которые выглядят незнакомыми. Сочинения на тему, как вы провели лето, или ответы на вопросы об опылении могут показаться тривиальными — пока вы не представите, что растущий ребенок не делает ничего такого, а только говорит. Это другой способ существования в мире.

Если мы видим начало того, что через 10 или 15 лет будет называться «коронавирусным поколением» детей, которым постоянно приходится уходить на много месяцев на онлайн-обучение, то я рискну предсказать — наряду с педантами, требующими называть это «поколением COVID» — понижение успеваемости в образовании. Онлайн-обучение, которое продлится, скажем, половину учебного года, будет иметь ощутимые последствия: давно известно, что ученики из менее «книжных» семей переживают «летний спад», возвращаясь в школу осенью. Сегодняшние COVID-дети уже испытают двойной летний спад, ведь перерыв составит в лучшем случае полгода.

Он не повлияет на их способности к обычному общению, однако станет серьезным ударом по искусству формального выражения. Мы уже видели, как изменилась, например, норма электронных писем — от длинных посланий в 1990-х годах к кратким текстам, ставших привычными примерно в 2005 году. Многие люди, которые нормально относились к длинным имейлам, сегодня предпочитают краткие тексты, а люди в возрасте до 25 лет часто считают, что не только электронная почта, но и Facebook слишком многословны. Теперь в почете краткость и Instagram. Формальный язык — это, можно сказать, навязанное, а не естественное состояние языка, и его лучше всего изучать, начиная с детства. Когда общество не использует формальный язык в обиходе, редко кто осваивает его добровольно. Мы устроены для того, чтобы просто говорить, и писать столько же, сколько говорим, при помощи технологий.

Это будет поколение, которое еще лучше, чем предшествующее, сможет видеть картину, рисуемую одним предложением, приверженное Instagram, TikTok и Quibi. Можете не сомневаться, там будет много креатива, вибрации и даже поэзии. Со здоровым налетом просторечия. Это поколение, например, окончательно устранит старомодную традицию рукопожатий в пользу неформальных приветствий, таких как кивки, разнообразные удары локтями и грудью и другие стратегии с «уличным» колоритом.

Тем не менее, нынешний вирус отвлекает огромное количество этих детей от языкового аспекта, который служит воротами к сильным текстам и убедительному самовыражению. И если в будущем мы столкнемся с такими же разрушительными пандемиями, это периодическое отвлечение от реального школьного обучения может привести к тому, что умы школьников изменятся навсегда.

Несмотря на то, что дети из двуязычных семей будут все лучше разговаривать с бабушками и дедушками, вирус не заставит американцев говорить по-другому. Скорее из-за COVID-19 многие дети будут сильнее ориентированы на устное общение, чем если бы они ходили регулярно в школу. Их языковые навыки будут динамичными и творческими. Но они упустят преимущества более искусственных, но полезных аспектов языка, которые большинство учеников получают в школе.