Автор: TechnoMag

Мы живем под гнетом правил, писаных и нет, — это практически единственное правило жизни. Каждый наш шаг продиктован правилами и обычаями, которые встречаются повсеместно: поведение в общественных местах, организациях, на званых ужинах, даже отношения и случайные разговоры подчинены правилам. Мы протестуем против того, что правила ущемляют нашу свободу, и утверждаем, что они «созданы для того, чтобы их нарушать».

Но как ученый-бихевиорист я считаю, что проблема не в правилах, нормах и обычаях в целом, а в тех из них, что являются необоснованными. Самое сложное и важное, пожалуй, это установить разницу между ними.

Для начала стоит представить себе жизнь в мире без правил. Помимо того, что наше тело живет по определенным и сложным биологическим законам, без которых само наше существование стало бы невозможным, слова, что я пишу, подчиняются правилам языка. В моменты романтического увлечения идеями художественного индивидуализма я, конечно, могу помечтать о том, чтобы освободиться от них. Но действительно ли эта новая языковая свобода принесет мне пользу или даст свободу мыслительному процессу?

Некоторые — например, Льюис Кэрролл в своем стихотворении «Бармаглот» — добились успеха благодаря некоторой степени литературной анархии. Но в целом, отказ от правил языка делает мою речь не столько раскованной, сколько бессвязной.

Байрон был известным нарушителем правил в личной жизни, но он также был приверженцем рифмы и размера стиха. Например, в стихотворении «Расставание» Байрон пишет о запретной любви,  которая нарушает правила, но делает это, точно следуя устоявшимся поэтическим законам. И многие согласятся с тем, что благодаря этому строки обладают удивительной силой:

Мы долго скрывали
Любовь свою,
И тайну печали
Я так же таю.
Коль будет свиданье
Дано мне судьбой,
В слезах и молчанье
Встречусь с тобой!
(Перевод: С. Я. Маршака)

Подумайте также о том, что правила являются сутью спорта, игр и головоломок, даже если их цель якобы — развлечение. Правила шахмат могут, например, вызывать раздражение, если вы хотите выполнить рокировку, чтобы избежать шаха, и обнаруживаете, что это невозможно; или если пешка соперника проберется на ваше поле и превратится в ферзя, ладью, коня или слона. Точно так же покажите мне футбольного болельщика, который хотя раз не возмущался офсайдом.

Но без правил шахматы или футбол не были бы тем, чем они являются, это были бы занятия, не имеющие ни формы, ни содержания. На самом деле, игра без правил — это вообще не игра.

Многие нормы повседневной жизни играют ту же роль, что и правила в игре: указывают нам, какие «ходы» мы можем делать, а какие нет. Условные слова «пожалуйста» и «спасибо», которые кажутся такими утомительными для маленьких детей, на самом деле произвольны, но тот факт, что у нас есть такие условности, и, возможно, более важно, что мы согласны с тем, что они собой представляют, является частью того, что позволяет нашим социальным взаимодействиям проходить удачно.

И правила право- или левостороннего движения, остановки на красный свет, поведения в очереди, запрета мусорить, уборки за своей собакой и так далее попадают в ту же категорию. Это кирпичики, из которых строится гармоничное общество.

Зов Хаоса

Безусловно, есть люди, что уже давно стремятся к менее формализованному обществу, обществу без правительства, миру, где свобода личности имеет приоритет: к анархии.

Однако проблема анархии в том, что она по своей природе нестабильна: люди постоянно и спонтанно создают новые правила, регулирующие поведение, общение и экономический обмен, и делают это так же быстро, как и разрушают старые правила.

Давайте вернемся к примеру со спортом. Игра может начинаться с перебрасывания свиного мочевого пузыря из одного конца деревни в другой, с неопределенными командами и, вероятно, с беспорядочным насилием. Но через несколько веков все приходит к тому, что появляется сложнейший свод правил, диктующий каждую деталь игры. Мы даже создаем международные руководящие органы для надзора за их соблюдением.

Политический экономист Элинор Остром (получившая в 2009 году Нобелевскую премию по экономике) наблюдала тот же феномен спонтанного установления правил, когда людям приходилось сообща управлять общими ресурсами, такими как общая земля, рыбные запасы или вода для орошения.

Она обнаружила, что люди коллективно создают правила, например, о том, сколько скота может пасти человек, где и когда; кто получает сколько воды, и что следует делать, когда ресурс ограничен; кто за кем следит, и какие правила разрешают споры. Эти правила не просто придумываются правителями и навязываются сверху вниз: напротив, они часто возникают незапланированно, из потребностей взаимоприемлемых социальных и экономических взаимодействий.

Стремление отменить давящие, несправедливые или просто бессмысленные правила вполне оправдано. Но без некоторых правил — и склонности к их соблюдению — общество быстро сползло бы в разруху. Действительно, многие социологи рассматривают нашу склонность создавать, соблюдать и обеспечивать соблюдение правил как основу социальной и экономической жизни.

Такие отношения с правилами, похоже, присущи только людям. Конечно, у многих животных есть строгие ритуалы, например, причудливые и сложные брачные танцы различных видов райских птиц, но это поведение заложено в их генах, а не придуманы прошлыми поколениями птиц. И если люди устанавливают и поддерживают правила, наказывая за их нарушение, то шимпанзе, наши ближайшие родственники, этого не делают. Шимпанзе могут мстить, когда у них крадут еду, но, что очень важно, они не наказывают за воровство пищи в целом, даже если жертвой является их близкий родственник.

У людей правила также закрепляются рано. Эксперименты показывают, что детей к трем годам можно научить совершенно произвольным правилам игры. Мало того, когда на сцену выходит «кукла» (управляемая экспериментатором) и начинает нарушать правила, дети начинают критиковать ее, протестуя с такими комментариями, как: «Ты делаешь неправильно!» Они даже попытаются научить марионетку действовать лучше.

В действительности, несмотря на наши протесты, кажется, что правила встроены в нашу ДНК. Фактически, способность нашего вида цепляться за произвольные правила и обеспечивать их соблюдение имеет решающее значение для нашего успеха как вида. Если бы каждый из нас должен был с нуля обосновывать каждое правило (почему в одних странах мы ездим слева, а в других — справа; почему мы говорим «пожалуйста» и «спасибо»), наши мозги бы застопорились. Вместо этого мы способны изучать сложнейшие системы языковых и социальных норм, не задавая лишних вопросов, мы просто усваиваем: «здесь так принято».

Инструмент тирании

Но нам стоит быть осторожными, ведь на этом пути лежит и тирания. У людей есть сильное стремление навязывать подчас угнетающие модели поведения: правильное правописание, несклоняемые слова, правила употребления глаголов, снятие шляпы в церкви, исполнение национального гимна стоя, независимо от их обоснованности. И хотя переход от «мы все так делаем» к «мы должны делать только так» — это хорошо известное этическое заблуждение, оно глубоко укоренилось в человеческой психологии.

Одна из опасностей заключается в том, что правила способны развить свой собственный импульс: люди могут так ревностно относиться к произвольным правилам одежды, диетическим ограничениям или надлежащему обращению со святынями, что могут прибегнуть к самым жестоким наказаниям для их соблюдения.

Политические идеологи и религиозные фанатики часто осуществляют такое возмездие. Но так же поступают и репрессивные государства, запугивающие начальники и давящие партнеры: правилам нужно подчиняться, просто потому что это правила.

Не только это, но и критика правил или бездействие, когда они нарушаются (например, не обращать внимания, если человек в неподобающей одежде), становятся проступком, требующим наказания.

А есть еще и «размывание правил»: правила продолжают добавляться и расширяться, так что наша индивидуальная свобода все больше ограничивается. Ограничения на планирование, правила техники безопасности и оценки рисков могут накапливаться бесконечно и могут расширять свое влияние далеко за пределы любого первоначального намерения.

Ограничения на реконструкцию старинных зданий могут быть настолько строгими, что никакой ремонт не представляется возможным и здания разрушаются; экологические оценки новых лесных массивов могут быть настолько серьезными, что посадка деревьев становится практически невозможной; правила разработки препарата могут быть настолько жесткими, что от потенциально ценного лекарства отказываются. Дорога в ад вымощена не только благими намерениями, но и правилами, обеспечивающими соблюдение этих добрых намерений, какими бы ни были последствия.

Люди и общества постоянно борются за правила, и мы должны с осторожностью относиться к целям этих правил. Будьте осторожны с правилами, которые не приносят очевидной пользы всем, и особенно с теми, которые дискриминируют, наказывают и осуждают. Последние могут стать орудиями тирании.

Правила, как и хорошая работа полиции, должны опираться на наше согласие. Поэтому, возможно, лучший совет: следуйте правилам, но всегда спрашивайте, зачем.

Сообщение Между порядком и тиранией: стоит ли следовать правилам появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Убийственная стратегия «пан или пропал», шпионаж за конкурентами, игра на публику и желание отсидеться за спинами более активных сородичей – животные в борьбе за доминирование демонстрируют гораздо больше изобретательности, чем обычно принято считать. Власть, являясь основой социальности практически всех животных сообществ, далеко не всегда удел самых больших, сильных или свирепых. Ее захват и удержание требуют и ума, и хитрости, а стратегии зависят, в том числе, от особенностей вида, от баланса между преимуществами доминирования и его ценой. Об удивительных находках в изучении данного вопроса рассказывает в своей статье «Фортуна благоволит сообразительным» этолог и профессор биологии Луисвиллского университета Ли Алан Дугаткин.

Животные, как и люди, тоже борются за власть, но в их случае она всегда лишь средство для достижения целей. А целей у них тоже достаточно – питание, половые партнеры, кров. По утверждению автора статьи, «достижение и удержание власти, которая определяется как способность управлять, контролировать или влиять на поведение других существ, а также на ресурсы, лежит в основе почти всех животных сообществ».

Интерес к теме борьбы за власть среди животных возник еще со времен Чарльза Дарвина. Его современник и ярый апологет эволюционной теории, английский зоолог Томас Генри Хаксли называл животный мир «шоу гладиаторов», в котором нет пощады, и выживают лишь самые стойкие и хитрые, «лучше всех приспособившиеся к своим обстоятельствам, но не самые лучшие в любом другом смысле».

В 70-х годах ХХ века (время становления теоретических основ современной этологии) биологи формулируют эту проблему несколько иначе, ставя в центр внимания «потенциал для удержания ресурсов» (resource-holding power, RHP) и определяя его как «меру способности приобретать и защищать ресурсы». При этом тогда считалось, что чем сильнее и крупнее животное, тем большим потенциалом оно обладает. И хотя размер не всегда коррелировал с навыками борьбы за доминирование, но и «мягкие» стратегии вроде шпионажа и создания групп поддержки рассматривались в этом контексте нечасто.

К пониманию того, насколько они значимы, специалисты пришли совсем недавно. Быть «самым крутым» – это еще не всё, очень важно быть и «самым сообразительным». Дугаткин отмечает, что «животные шпионят за другими претендентами на власть, демонстрируют силу по-разному в зависимости от своей аудитории, создают коалиции, чтобы повысить ранг, маскируются, чтобы подняться по лестнице власти. Всё это полностью меняет наше представление о борьбе за доминирование в не-человеческих сообществах … и делает нас на шаг ближе к интегрированной и концептуально мощной модели эволюции власти».

Так, одну из радикальных стратегий «пан или пропал» демонстрируют черноклювые гагары (Gavia immer), чьим главным активом является территория, поскольку только при ее наличии возможно спаривание. Как следствие те самцы, которые этим активом обладают, подвергаются нападению со стороны тех, кто им не обладает. И если захват удался, то самка (а гагары моногамны, их союзы длятся годами) создает пару уже с победителем.

Несмотря на то, что только каждый десятый захват увенчивается успехом, но многие из изгнанных самцов ютятся на окраине своей собственной территории и погибают в течение короткого периода, вступая в смертельную схватку с ее новым хозяином. И хотя для долгоживущих видов смертельные бои не характерны, но гагары, живущие в среднем 25 лет, исключение. Возникает вопрос, почему?

Обычно жертвами таких схваток, по словам Дугаткина, становятся пожилые самцы с хорошими территориями. Проблема заключается в том, что с возрастом они теряют массу тела, коррелирующую с высотой йодля – звука, которым самцы гагары отпугивают претендентов. Тем самым фактически, помимо намерения защищать территорию, они сообщают конкурентам и о своем физическом состоянии, становясь более уязвимыми к нападению.

Но в отличие от более молодых и сильных соперников именно пожилые самцы готовы биться насмерть. «У более пожилого самца, уже находящегося на продуктивной территории, ставки другие. Если его выселят, вряд ли у него будет достаточно ресурсов, чтобы захватить другую продуктивную территорию, – поясняет автор. – А это означает, что стратегия отчаянной борьбы насмерть, если это необходимо, становится жизнеспособным вариантом».

Но если бы борьба за власть у животных была связана только с боями, существовал бы предел тому, как много она может рассказать о социальности, поскольку животные основную часть времени не дерутся. Однако это не так, и пример тому голубые пингвины (Eudyptula minor) – самые маленькие представители этого семейства, которые много времени тратят на шпионаж за своими конкурентами.

Дугаткин приводит результаты исследования Джозефа Вааза и его коллег, обративших внимание на то, что исход битвы между двумя самцами обычно интересует не только ее прямых участников, но и их соседей. В ходе эксперимента выяснилось, что у окружающих самцов, слышавших «триумфальный крик» победителя, резко подскакивал пульс, при этом крик проигравшего схватку пингвина такой реакции у них не вызывал. Кроме того, самцы-наблюдатели исполняли и свою роль, активно издавая звуки в ответ. Причем больше вокализаций было именно в адрес проигравшего, которого, вероятно, они начинали воспринимать как менее опасного конкурента.

Удивительная индивидуальная стратегия – игра на публику – была обнаружена у шимпанзе. Дугаткин ссылается на исследования Карла Цубербюлера и его коллег, которых поразило, что шимпанзе, подвергшиеся значительной агрессии, в присутствии наблюдателей кричали сильнее, чем в их отсутствие, – как будто стремились «преувеличить свои неудачные обстоятельства».

Причем важно было не только наличие, но и качество аудитории. Более продолжительные и интенсивные крики жертва издавала, когда среди наблюдателей оказывалась особь, по рангу равная или превосходящая агрессора. В результате, в каждом пятом случае пострадавшая сторона получала поддержку – шимпанзе с более высоким рангом вмешивался и прекращал драку. «Если на вас нападают… [часто] единственный способ избежать этого – привлечь кого-то еще, и это может переломить ситуацию. Если крик [жертвы] помогает вербовке, то очень важно, кто рядом. Особенно, если это альфа [высокоранговый] самец, который не терпит насилия среди других», – цитирует Цубербюлера автор.

Но в борьбе за доминирование участвуют не только отдельные особи, но и группы. И в этой связи любопытно соединение групповой и личной стратегии белоплечих капуцинов (Cebus capucinus), живущих сплоченными сообществами и имеющих достаточно четкие границы своих территорий. Дугаткин приводит данные исследований Маргарет Крофут и ее коллег, которые обнаружили, что хотя обычно в межгрупповых столкновениях победа остается за более многочисленными общностями, но на своих территориях, особенно ближе к центру, малочисленные группы становятся значительной силой. И наоборот, чем дальше крупная группа заходит на чужую территорию, удаляясь от центра своей, тем меньше ее шансы на победу – они сокращаются на треть с каждыми 100 метрами.

Чтобы объяснить это противоречие, был поставлен эксперимент, в ходе которого выяснилось, что, с одной стороны, появление чужаков в центре территории злило капуцинов значительно сильнее, чем их присутствие на окраине. Поэтому готовых защищать ее было больше, а желающих «отсидеться за спинами» активных сородичей меньше. С другой стороны, чем дальше капуцины уходили от центра своей территории и заходили на территорию соседей, тем больше таких желающих становилось.

Хотя до всеобъемлющей, интегрированной модели власти в не-человеческих сообществах еще далеко, но, по мнению Дугаткина, она вероятно будет обладать следующими чертами. Во-первых, опираться на новые технологические достижения, среди которых GPS-слежение – «лишь вершина айсберга». Во-вторых, использовать данные внутреннего состояния животных, определяя взаимовлияние физиологических (гормональных и нейробиологических) реакций организма и динамики власти. Кроме того, оценивать влияние экспрессии генов на место особи в иерархии. И, наконец, «учитывать эволюционные силы и фокусироваться на цене и преимуществах власти в конкретном экологическом контексте в течение длительных периодов времени».

А это означает, что накапливая всё больше данных о динамике власти и находя всё более широкие закономерности, мы больше поймем об эволюции социальности не только у животных, но, возможно, даже и у себя.

Сообщение Нечеловеческая борьба за власть: побеждают не только сильные, но и хитрые появились сначала на Идеономика – Умные о главном.