Метка: Главное

Почему одни команды могут пережить идеальный шторм, а другие нет? Один из ведущих исследователей бизнеса и автор мировых бестселлеров о лидерстве Джим Коллинз в книге «По собственному выбору: от хорошего к великому» рассказывает о феномене продуктивной паранойи.

Утром 8 мая 1996 года Дэвид Бриширс взглянул вниз из лагеря номер III, расположенного на высоте 7470 метров на ледяных склонах горы Эверест. Он готовился завершить восхождение на южную вершину и доставить туда предмет, именуемый «свиньей», то есть камеру IMAX весом в 18 килограммов, которой предстояло впервые в истории снять широкоформатный фильм на высшей точке Земли.

То, что Бриширс увидел примерно километром ниже, не на шутку его встревожило: из лагеря II вышла толпа более чем в 50 человек, расползлась по леднику и двинулась вверх, к Бриширсу и его команде. Среди альпинистов находились любители, которых вели опытные проводники Роб Холл и Скотт Фишер. Бриширс же и так отставал от графика, его команда не выспалась, изнемогла в борьбе с ураганом, который всю ночь сотрясал их палатки.

Бриширс прикинул: что если его команда еще задержится из-за усиливающегося ветра или снежной бури и толпа альпинистов нагонит ее? Что если это множество людей устроит столпотворение на вершине горы как раз в тот момент, когда Бриширс попытается снимать фильм? Что если десятки альпинистов создадут пробку в самом узком месте, названном ступенью Хиллари, у вершины, где по зафиксированным веревкам может одновременно подниматься или спускаться только один человек? Что если под весом такого количества людей вырвутся изо льда якоря зафиксированных веревок? Что если ночной ураган предвещает перемену погоды? Что если внезапная буря медвежьей лапой сметет со склона альпинистов, сбросив их в пропасть навстречу смерти? Что если они попадут «в пробку» вместе с неопытными альпинистами, ослабленными, усталыми, дезориентированными, как раз в тот момент, когда нужно будет прибавить скорость?

Бриширс собрал лучшую в мире компанию альпинистов-кинооператоров, и с этими надежными товарищами он обговорил теперь сложившуюся ситуацию. Эд Вистурс и Роберт Шауэр и все остальные пришли к единому решению: сложить оборудование в лагере III. Спуститься. Вернуться через несколько дней, когда на горе никого не будет.

По пути вниз Бриширс проходил мимо проводника Роба Холла. Высокий, уверенный в себе, импозантный в алом альпинистском костюме, тот вел свою армию помощников и клиентов, продвигаясь вверх без особой спешки, но в хорошем ритме. Бриширс едва не пожалел о принятом решении: день вдруг прояснел, погода сделалась почти что приятной, и Холл с явным удивлением смотрел на то, как Бриширс при столь благоприятных обстоятельствах движется не вверх, а вниз. Холл истинным владыкой Эвереста шел наверх, а Бриширс быстро прошел мимо и повел своих в нижний лагерь. Они видели второго проводника, Скотта Фишера, человека, переполненного энергией: волосы развеваются, радостная улыбка от уха до уха — Скотт страстно любил горы. Фишер тоже удивился, с какой стати команда Бриширса двинулась вниз, и, услышав соображения Бриширса насчет ветра, неустойчивой погоды и слишком большого количества людей на склоне, усмехнулся и пошел дальше, излучая присущий ему оптимизм […].

В следующий раз Бриширс увидит Холла и Фишера две недели спустя, когда будет идти к вершине, чтобы снять свой фильм. Он увидит их мертвыми, вмерзшими в лед: оба станут жертвами величайшей катастрофы за всю историю покорения Эвереста. В течение суток погибнут восемь человек.

Продуктивная паранойя

[…]

Было бы проще простого сосредоточиться только на решениях, принятых во время восхождения: 8 мая Бриширс благоразумно решил спуститься и потому сумел осуществить свою цель и, вероятно, спас тем самым жизнь членам своей экспедиции; Роб Холл, напротив, нарушил график возвращения с вершины, и не на минуты, а на часы, пока ждал, когда до вершины доберется его клиент Дуг Хансен. Но если мы будем разбирать только момент принятия решения, мы ограничим свое поле зрения и понимание будет неполным. Наше исследование подсказывает, что важнейшие решения были приняты задолго до того, как обе команды прибыли в горы. Тогда, когда Бриширс сидел в Бостоне и планировал свой поход.

Команда Бриширса взяла с собой столько баллонов с кислородом, сколько хватило бы на несколько восхождений, а припасов у них было достаточно, чтобы просидеть в лагере три недели сверх намеченного срока. 8 мая Бриширс развернулся и пошел вниз, потому что он мог позволить себе спуститься и дождаться более удачного дня — у него оставалось достаточно резервов для повторной попытки. «Туристы» под руководством Холла были в ином положении: рывок к вершине они совершали словно в туннеле с однонаправленным движением, у них не оставалось возможности спуститься и подняться вновь. В результате на подступах к вершине они отказались от своего графика, отчаянно рискнули и попали в сумрак и быстро надвигавшуюся бурю. Бриширс самоотверженно израсходовал более половины баллонов кислорода из верхнего лагеря на спасательные мероприятия, он рисковал своим многомиллионным проектом ради погибающих альпинистов, и даже после этих непредвиденных трат у него осталось достаточно ресурсов, чтобы две недели спустя подняться на вершину и поднять туда камеры.

Правила восхождения Дэвида Бриширса наглядно иллюстрируют основную идею этой главы — десятикратники (так автор книги называет лидеров-победителей — прим. ред.) руководят своими компаниями в духе продуктивной паранойи. Все наши победители допускают, что условия могут в любой момент измениться, что они порой меняются быстро и пугающе. Эти люди чрезвычайно чувствительны к переменам, они постоянно задают себе вопрос: «А что если?» И они готовятся заранее, накапливают резервы, создают «лишний» запас прочности, ограничивают риск, в скверные времена и в хорошие оттачивают дисциплину, чтобы встречать любые трудности в сильной и гибкой позиции. Эти люди понимают: мы учимся лишь на тех ошибках, которые удается пережить.

Запасные баллоны с кислородом задолго до начала бури

Подставьте на место Дэвида Бриширса Intel, сравните создание великой компании в секторе микроэлектроники с восхождением на Эверест под грузом широкоформатных камер. И пусть резерв наличных и положительный, с запасом, баланс будет кислородными баллонами и прочими припасами. К концу 1990-х годов резерв Intel вырос до $10 миллиардов, в него уходило 40% годового дохода (для сравнения: у AMD пропорция резервов к доходам не составляла и 25%)12. В 95% случаев такой запас денег не нужен, неэффективен, но руководство Intel беспокоилось по поводу оставшихся 5%, предусматривало катастрофы, которые могут обрушиться на отрасль в целом и конкретно на их компанию. В тех маловероятных сценариях, которые непременно воплощаются, Intel смогла бы неукоснительно продолжать двадцатимильный марш, продолжать творить, изобретать, стремиться не только достичь свою цель, но и удержать величие. Экономическая теория считает руководителей, накапливающих избытки денег, неразумными: капитал можно было бы применить более эффективно. Да, в стабильном, предсказуемом и безопасном мире эта теория могла бы работать, но наш мир нестабилен, непредсказуем, небезопасен — и никогда безопасным не станет.

Мы провели систематический анализ балансов компаний из группы 10× и контрольной группы (отчетов в общей сложности набралось на триста лет) и убедились, что компании 10× всегда берут с собой большой дополнительный запас кислорода. Группа 10× откладывает от трех до десяти раз больше средств по сравнению со средним коэффициентом резервов по отношению к доходам, выведенным Journal of Financial Economics на основании анализа 87 117 компаний. В вопросах создания финансовых резервов и амортизаторов на случай аварии десятикратники ведут себя как невротики, параноики, психи! И это не зависит от конкретной отрасли: сопоставив данные по компаниям из группы 10×, мы убедились, что десятикратники гораздо консервативнее обращаются со своим бюджетом, чем компании, с которыми их сравнивают. В 80% случаев у группы 10× отмечается более высокий коэффициент текущей и абсолютной ликвидности.

Мы хотели понять, придерживались ли компании из группы 10× столь строгой финансовой дисциплины на заре своей истории, пока они еще не превратились в немыслимо успешные заводы по производству огромных доходов. Применив тот же метод анализа к первым пяти годам после первичного размещения акций, мы обнаружили, что этот тип поведения уже присутствовал: компании из группы 10× проявляли большее благоразумие в области финансов, чем их пары. Финансовый консерватизм Intel под конец 1990-х годов стал прямым продолжением продуктивной паранойи, усвоенной лидерами этой и других компаний-десятикратников еще в самом начале пути.

Подобно Бриширсу и Амундсену, десятикратники сразу начинают собирать резервы и готовить амортизаторы, так что «черный лебедь» не застанет их врасплох. Практически невозможно предвидеть конкретного «черного лебедя» до того, как он на тебя налетит, — на такую дальновидность едва ли способны и наши десятикратники. Но можно предсказать, что какой-нибудь «черный лебедь» непременно явится, хотя и неизвестно, какой именно. Иными словами, вероятность конкретного события, «черного лебедя», может не составлять и одного процента, но вероятность какого-то непредвиденного события достигает почти 100% — вы только не знаете, что именно и когда случится. […] Десятикратники всегда готовятся к тому, что не в их силах предсказать, складируют баллоны кислорода, создают многократный запас прочности и таким образом до встречи с черным лебедем закладывают возможности для разных решений — в точности так, как Дэвид Бриширс готовился к восхождению.

В 1991 году Херб Келлегер объяснил, почему Southwest Airlines придерживается столь осмотрительного бюджета: «Пока мы не забываем, какие принципы помогли нам выжить и вырасти в разгар экономической катастрофы, пока мы помним, что подобные катастрофы происходят регулярно, пока мы не позволяем себе разбазаривать свои преимущества, поддавшись близорукому упрямству, эгоизму, капризу, мы будем и дальше расти, мы будем и впредь процветать».

Через десять лет после того, как были произнесены эти слова, мир, замерев, в режиме реального времени наблюдал кошмар 11 сентября 2001 года. После этой катастрофы другие авиакомпании существенно сократили свои операции, но Southwest не уволила ни одного человека, не отменила ни один рейс — ни один! — и, как только правительство сняло запрет на внутринациональное воздушное сообщение, восстановила полностью график полетов, пусть поначалу самолеты и отправлялись полупустыми. Компания Southwest свела положительный баланс в 2001 году, в том числе за последний квартал, и — единственная среди крупных авиаперевозчиков — сохранила прибыльность и в 2002 году. Она открывала новые терминалы, отвоевывала дополнительный сектор рынка и, что совсем уж изумительно, ее акции поднялись в цене под конец 2001 года. Под конец 2002 года рыночная капитализация Southwest превзошла все остальные крупные авиакомпании США вместе взятые.

Таких успехов Southwest добилась вопреки тому, что сама же называла «потенциально катастрофическим ударом 11 сентября», и добилась потому, что, опять же говоря словами самой компании, «наш принцип управлять в благополучные времена так, чтобы пережить скверные, оказался лучшей профилактикой». На момент террористического акта 11 сентября Southwest располагала миллиардом свободных денег и самым высоким рейтингом кредитоспособности за всю историю отрасли. Кроме того, себестоимость пассажиро-места на милю у компании была минимальная — она обеспечила себе такую позицию, не изменяя своей дисциплине на протяжении тридцати лет, в самые благополучные времена. План действий на случай кризиса был отработан задолго до 11 сентября. Компания тридцать лет взращивала особую породу преданных, решительных и бесстрашных людей, отношения под девизом «один за всех и все за одного», и это обеспечило Southwest силу и сопротивляемость. Не обладай она такой культурой, такими отношениями до страшного кризиса, компания пострадала бы так же, как и остальные.

[…]

Если применять правила создания великой компании, применять их жестко, в любых обстоятельствах, в хорошие времена и в плохие, то в час катастрофы ваша компания окажется крепче всех прочих. По реакции на кризис компании можно разделить на три категории: одни продвигаются вперед, другие отстают, третьи погибают. И не от внешних обстоятельств зависит, в какой категории окажетесь вы — это определяете вы сами.

Подробнее о книге «По собственному выбору: от хорошего к великому» читайте в базе «Идеономики».

Сообщение «Создавая резервы, лучшие лидеры ведут себя, как невротики, параноики, психи» появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Еще десять лет назад казалось, что будущее мировой массовой культуры определено – она станет западной монокультурой. Однако этого не произошло – корейские поп-звезды собирают стадионы не меньше, чем их американские коллеги, на стриминговых платформах среди лидеров неголливудские фильмы, а в социальных сетях десятки миллионов подписчиков у индусов и африканцев. О том, почему в скором времени Голливуд может услышать «давай, до свиданья!», размышляют в своей статье авторы издания The Economist.

Корейская волна

Первыми, кто сделал значительный шаг в сторону поп-культурной многополярности, стали южнокорейцы. Голосистые, с симпатичными свежими лицами участники группы Super Junior – олицетворения «корейской волны» – собирают стадионы (как это было в нынешнем июле на Jamsil Arena в Сеуле), их шоу транслируется в прямом эфире на несколько часовых поясов, а фанатки едут на концерты буквально с другого конца света и набивают на теле тату своих любимцев-«биасов».

Как отмечают авторы статьи, частью этого движения, помимо музыки, стало и кино. Южнокорейский фильм «Паразиты» впервые за много десятилетий получил и «Оскара», и «Золотую пальмовую ветвь» как лучший фильм, а «Игра в кальмара» оказалась одним из самых популярных сериалов на платформе Netflix за прошлый год. К этому еще стоит добавить множество косметических и модных брендов.

Корейская волна, ставшая возможной, по мнению авторов, «благодаря государственным деньгам и грамотному маркетингу», является частью более широкой трансформации. В статье приводится мнение Марти Каплана, профессора Университета Южной Калифорнии, о том, что окончание холодной войны вызвало в мире рост богатства и коммуникации, но и рост опасений, что культурное доминирование Запада закончится в итоге глобальной монокультурой. Тем более что на протяжении всего ХХ века именно западные культурные столицы – Нью-Йорк, Лондон, Париж – были основными источниками модных веяний.

Однако, как утверждает Каплан, случилось обратное – поп-культура стала многополярной. Сегодня западный подросток с равной вероятностью будет слушать и американский хип-хоп, и корейский k-pop, и африканский afrobeats. А житель Мумбаи будет выбирать на стриминговой платформе между индийским романтическим сериалом и французской комедией.

Эту картину отражают и цифры продаж. По данным Всемирной торговой организации и Организации экономического сотрудничества и развития, куда входят в основном богатые страны мира, аудиовизуальный экспорт Америки (кино, радио, телевидение) за десять лет сократился с 40 до 25% от общего объема. В то же время культурный импорт вырос почти в шесть раз и поступает со всего света.

О сходных тенденциях свидетельствуют и цифры музыкальной индустрии. Авторы приводят данные собственного издания The Economist, проанализировавшего статистику Spotify (крупнейший стриминговый аудиосервис, работающий в 70 странах) за 2017–2021 годы. Согласно этим данным, несмотря на традиционное доминирование англоязычной музыки (47 из 50 самых популярных песен), в странах с сильной местной музыкальной индустрией пропорции меняются. В Индии, Индонезии и Южной Корее доля англоязычных треков в топ-100 упала с 52 до 31%, в Испании и Латинской Америке – с 25 до 14%.

Аналогична ситуация и с видео-контентом. По данным компании FlixPatrol, еженедельно отслеживающей в почти 90 странах самые популярные программы и фильмы на стриминговой платформе Netflix, североамериканские шоу и фильмы по-прежнему доминируют в богатых англоязычных странах (Америка, Австралия и Великобритания) – от 80 до 85%. В Латинской Америке (Аргентина, Бразилия, Колумбия) их доля составляет уже около половины, в Японии и Южной Корее – всего около трети.

Децентрализация крутизны

Многополярность поп-культуры обязана двум, по мнению авторов, вещам – экономическому росту в бедных странах и развитию интернета. В первом случае увеличение доходов населения привело, в том числе, и к большему расходованию средств на местных артистов, и, соответственно, к их большему количеству и более интересным проектам. В подтверждение приводятся слова Скотта Макдональда, главы Британского совета, который во время последней поездки в Китай отметил, что собеседники не интересовались, как это было раньше, последними тенденциями на Западе. «Каждый человек говорил мне: нас больше не волнует, что происходит в остальном мире, потому что самые крутые вещи есть у нас здесь».

Интернет же в свою очередь создал гораздо больше возможностей для размещения контента. В отличие от телерадиоканалов, программы которых ограничены расписанием, а территория вещания местонахождением, стриминговые сервисы способны размещать намного больше контента и, являясь по сути глобальными, дают возможность привлекать массу поклонников за границей.

Наиболее демократичными из всех являются социальные сети, позволяющие начинающим исполнителям из любой страны создавать и распространять видео и музыку бесплатно. При этом автоматические алгоритмы, анализирующие контент и рекомендующие его пользователям, фактически, по мнению авторов статьи, играют роль агентов, ищущих новые таланты.

Как следствие, развлекательного и творческого контента стало намного больше, а границ – намного меньше. Так, самый большой ТикТок-аккаунт (150 млн подписчиков) принадлежит Хаби Лейму – итальянцу сенегальского происхождения. Для Лейма, бывшего еще два года назад безработным, достичь подобного успеха в традиционных медиа просто невозможно. Самый большой ютуб-канал (226 млн подписчиков) принадлежит индийской компании T-Series, занимающейся звукозаписью и кинопроизводством. При этом треть его аудитории находится за пределами Индии. Еще один яркий пример – нигерийский музыкант Бурна Бой, ставший первым африканцем, который собрал арену «Мэдисон Сквер Гарден» в Нью-Йорке.

Важно и то, что знакомство с культурой других стран делает пользователей менее чувствительными к языковым и прочим барьерам. По замечанию музыкального продюсера Брайана Грейдена, на которого ссылаются авторы, современная молодежь не боится субтитров, разных форматов и стилей, что индустрией развлечений было осознанно только после невероятного успеха сериала «Игра в кальмара», снятого на корейском языке и с корейскими актерами.

Отмена западной монополии на «крутизну» меняет и саму индустрию развлечений, приходящую к пониманию того, что центр «модного законодательства» смещается в развивающиеся страны, откуда родом многие очень влиятельные инфлюенсеры. «Вы должны, просыпаясь, ежедневно думать о своем бизнесе не как о том, что находится в Нью-Йорке или Лос-Анжелесе, – цитируют авторы Джереми Циммера, руководителя творческого агентства United Talent Agency (UTA), – а как о том, что находится везде, где есть культура и аудитория». Отмечается, что в этом году UTA, традиционно представлявшая голливудских актеров, начала представлять Анитту – первую бразильскую певицу, получившую на MTV приз Video Music Awards.

Смещение центра влияния обнаружила и компания Launchmetrics, изучавшая реакцию знаменитостей на нынешнюю Неделю моды в Париже и установившая, что из десяти голосов (самых ценных с точки зрения стимуляции рекламы) половина принадлежала выходцам из развивающихся стран. И в этом списке был лишь один француз и ни одного американца.

Мягкая сила

Авторы отмечают, что, конечно, есть соблазн считать поп-культуру ерундой, не стоящей особого внимания. Но недооценивать ее не нужно. По мнению журналиста-консерватора Эндрю Брейтбарта, политика находится в русле культуры. Поп-культура способна быть вектором «мягкой силы» – через привлекательность, а не принуждение формировать симпатии к стране, ее языку, ценностям и идеалам.

Сообщение Давай, до свиданья: почему не состоялась монополия западной поп-культуры появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Свобода слова неотделима от демократического устройства общества, но в условиях мира постправды и цифровых медиа возможность говорить всем и всё что угодно, кажется, превращается из его столпов чуть ли не в главную угрозу. Как с этим справиться и можно ли справиться вообще? Или суждено, начав с дезинформации и популизма, закончить чем-то совсем недемократическим? Об этом в рассуждает журналист Шон Иллинг, написавший в соавторстве с профессором Заком Гершбергом книгу «Парадокс демократии».

Современное медиа-многоголосье, вызванное цифровыми технологиями, которые дали массе людей и движений платформу и возможность говорить, причем говорить что угодно, выглядит уникальным и крайне опасным вызовом для демократической культуры. Однако, по мнению Иллинга, этот вызов совершенно не нов, потому что он отражает фундаментальное противоречие, лежащее в основе демократии: «сама свобода, от которой она зависит, – свобода выражения мнений – может быть использована для ее подрыва изнутри».

Естественно, возникает вопрос, если свобода слова способна подорвать демократию, не стоит ли эту свободу ограничить. Эта проблема обнаружилась еще во времена Древней Греции, где право каждого участвовать в публичных дебатах (исегория) находилось в конфликте с правом говорить без ограничений (парресия). «В этом и есть главная линия напряжения демократии, – утверждает Иллинг. – Когда вы позволяете кому-то говорить, вы не знаете, что будет сказано. Вы не знаете, кого, как и в чем убедят, и каковы будут последствия всего этого».

Делая ретроспективный обзор более ранних демократических культур, автор отмечает, что каждый раз это противоречие обнаруживалось в периоды существенных изменений в медиа-среде. В античном мире свобода слова и риторика, ставшие основой для развития демократии, породили софистику и угождающих толпе демагогов. Книгопечатанье, ставшее отправной точкой для Просвещения и революций Нового времени, проложило путь и большим религиозным конфликтам. Появление телеграфа и дешевых газет способствовало не только распространению либерально-демократических, но и националистских взглядов, подготовивших почву для фашизма. А его распространение в свою очередь было бы невозможно без современных ему радио и кино. Пришедшее на смену им телевидение тоже полностью поменяло политическую культуру. «Новые медиа-технологии могут быть использованы для хороших или плохих целей, и в этом нет никаких гарантий. Но когда эти большие революции в коммуникациях происходят, они раз за разом переворачивают и подрывают демократические культуры».

Нынешнее развитие цифровых медиа, угрожающее в очередной раз проложить дорогу чему-то совершенно недемократическому, по мнению автора, угрожает не демократии вообще, а ее либеральному варианту, сложившемуся за последнее столетие и ставшему привычным. Однако, как утверждает Иллинг, демократия и либерализм – это разные вещи, хотя и часто смешиваемые. Под демократией понимается «культура открытого общения», поэтому «в значительной степени свобода слова и ее последствия». А под либерализмом – «защита прав меньшинств, верховенство закона, способ мирной передачи власти, институты и культурные нормы, поддерживающие всё это».

Проблема заключается в том, что эту разницу зачастую не видят. «Многие из нас хотят, чтобы демократия была битвой идей и политики, основанных на фактах, – говорит Иллинг. – Но я вижу демократию как соревнование стилей общения, где разрешено процветать любому виду красноречия, копеечного артистизма и демагогии. Что означает борьбу не только между аргументами, но и типами риторики, способами мышления. И это всегда, осознаем мы это или нет, борьба за власть».

В результате приверженцы либеральной демократии продолжают верить, что она должна осуществляться «определенным образом и в соответствии с определенными правилами», а их оппоненты «просто идут за властью», не ограничиваясь никакими либеральными нормами и цинично используя все возможности, которые предоставляют современные медиа и политическая система.

И в этой связи стоит констатировать, что с приходом цифровых медиа эпоха либеральной демократии, когда «система средств массовой информации управляла дискурсом, основанным на нормах», закончилась. При этом автор не утверждает, что закончилась сама либеральная демократия, но именно эпоха общего публичного дискурса, когда государство и элиты могли диктовать обществу нарративы о нем самом. Нынешнее информационное пространство позволяет каждому выбрать «предпочитаемую версию реальности». И трудно что-либо сделать с тем, когда оппоненты находятся в противоположных эпистемологических системах, а определенные виды СМИ склонны формировать определенную политическую и социальную среду.

И хотя проблема очередного подрыва демократии ее собственными средствами выглядит в чем-то нерешаемой, Иллинг считает, что есть несколько вещей, которые способны укрепить современную демократическую культуру.

Во-первых, медиаграмотность, которая должна преподаваться уже в школе. Обучать следует коммуникационным технологиям и риторическим приемам, чтобы у людей был «некоторый шанс распознать, когда и как ими манипулируют».

Во-вторых, «активное гражданство». Иллинг полагает, что люди сегодня чувствуют себя отчужденными от политики «зрителями собственной демократии», становящейся в таком случае бессмысленной: «только благодаря реальному участию, реальному обсуждению и коллективным действиям мы становимся членами демократического сообщества».

В-третьих, развитие местных медиа и, соответственно, местной политики. Именно локальные СМИ «всегда были важнейшими катализаторами социальных связей, составляющих основу демократии», и в данной ситуации могли бы быть неким противовесом фрагментарному и поляризующему влиянию федеральных медиа.

Демократия требует от общества и политиков этических обязательств, в основе которых должны лежать такие ценности, как терпимость, уважение прав меньшинств, уважение к верховенству закона, любовь к правде и справедливости. При этом самой демократии как явлению эти ценности не присущи, поэтому благодаря демократии могут мобилизоваться и их противники. И эта борьба за власть неизбежна, но есть много примеров тому, что она хоть и тяжела, но небезнадежна.

Сообщение Фундаментальное противоречие: свобода слова на службе несвободы появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

В XX веке из-за войн и актов геноцида было убито более 200 млн человек. Многие из этих конфликтов были основаны на этнических, национальных, религиозных, политических или других формах конфликтов между группами. И XXI век уже полон подобными ужасами. Многие ученые и большая часть общественности считают, что эта модель межгруппового конфликта возникает непосредственно из глубокого, развитого чувства человечества «мы» против «они». Проще говоря, природа человека «племенная». Именно так мы строили города, нации, империи. И именно поэтому все это рухнуло.

Но это не так. Человеческие межгрупповые конфликты и их отношение к человеческой природе не связаны ни с «племенной» природой, ни с какой-то развитой, фиксированной враждебностью между «нами» и «ими».

Человечество — великий классификатор

Люди прекрасно умеют классифицировать вещи и друг друга по типам и группам. Мы обобщаем имеющиеся знания о знакомых людях и группах и применяем эти критерии к новым знакомым, облегчая тем самым навигацию по удивительно сложному социальному ландшафту. Эта «социальная уловка» для повседневной жизни развивалась на протяжении последнего миллиона лет, потому что один из главных вызовов для успешного существования человека — это люди, которых мы встречаем, то, что мы о них думаем и как взаимодействуем с ними.

Эта способность к классификации появляется с младенчества. К девяти месяцам у детей учащается сердцебиение при виде незнакомых людей. Но кого считать «незнакомцем», зависит от того, кого младенец видел, слышал и с кем взаимодействовал ранее. Их реакции определяются не только внешностью людей, но также социальным контекстом и опытом. Младенцы классифицируют и реагируют в первую очередь на поступки, а не на лица, цвета или другие маркеры, и особенно предпочтительно на один вид действий: доброту. 

Это не должно удивлять. Младенцы с самого раннего возраста лучше реагируют на людей, которые ведут себя просоциально, то есть хорошо относятся к другим. Хорошее отношение может проявляться как к самим малышам, так и к другим людям у них на глазах. Это настолько мощная система, что дети порой предпочитают не людей, а животных и кукол, которые добры к окружающим. Однако до первого года жизни младенцы, похоже, не осознают группу как несколько человек, а выделяют их лишь по одиночке. То есть они не создают автоматически категории «мы» и «они». Человеческий разум должен научиться «делать» групповые классификации.

Мы эволюционировали не для противостояния «мы» и «они»

Хотя у людей нет готовых способов, как поделить человечество, мы обладаем способностью классифицировать и разрабатывать умственные ярлыки. Самое главное, что такие категории, как «мы» и «они», не вырублены в камне; они гибкие и не обязательно ведут к конфликтным отношениям.

Неврологи недавно проанализировали широкий спектр данных о том, как работает мозг, когда мы делим людей на группы. Они обнаружили, что разделение на тех, кто «в группе», а кто — «вне группы», не закреплено жестко. Скорее, наша нейробиология отражает очень гибкую систему, которая может представлять себя и других. Кроме того, разделение на «нас» и «их» может быстро и динамично меняться. Это очень отличается от предположения о естественном, врожденном менталитете «мы против них».

Люди порой ведут себя ужасно по отношению друг к другу, как внутри, так и за пределами своих групп. Но они могут, но не обязаны так поступать, и это даже не самая распространенная модель поведения людей на протяжении долгого времени. Действительно, люди не развивали антагонизм «мы против них». Последние исследования эволюции войн и межгрупповых конфликтов показывают, что, хотя насилие между группами происходило на протяжении всей эволюционной истории человечества, «нет достаточных убедительных материальных доказательств плейстоцена, чтобы считать войну главной движущей силой эволюции человека». На самом деле, как показывают другие работы, «наша способность к гармоничным взаимозависимым отношениям, выходящим за границы групп, служит важным аспектом успеха нашего вида».

Сотни тысяч лет назад человеческие группы общались друг с другом, обменивались знаниями и обычаями и создавали социальные связи не меньше, если не больше, чем воевали друг с другом. Есть свидетельства того, что камни и минералы, знания об использовании огня и другие культурные модели поведения, а также гены распространялись между многими сообществами на протяжении всей нашей истории. Другие работы, посвященные первым людям, показывают, что удивительная способность к состраданию и просоциальным отношениям столь же важна в отношениях между группами, как и внутри групп. Десятилетия изучения межгрупповой динамики в обществах приматов, человеческих кормовых группах и малых обществах показывают, что естественный отбор сформировал у людей более сильную зависимость от толерантных межобщинных отношений, чем у любого другого вида приматов (или, возможно, любого другого вида млекопитающих).

Даже аргумент о том, что подход «мы против них» появился с недавним с эволюционной точки зрения зарождением сельского хозяйства, городов, государств и наций, не совсем верен. Люди — не гоббсовские звери и не руссоистские эгалитарии. Мы — вид, для которого характерны межгрупповые отношения, сложные и динамичные, хорошие и плохие. Несомненно, определенную роль в нашей эволюции сыграл межгрупповой конфликт.

Однако ископаемые и археологические данные заставляют усомниться в том, что этот конфликт был распространен на таком уровне и в такой степени, чтобы поддержать аргумент о человеческой природе «мы против них».

Проблема с «племенем»

Последний недостаток взгляда на «племенную природу» заключается в том, что сам термин «племенной» не имеет ничего общего с эволюционным процессом «мы против них».

Во всем бывшем колониальном мире термин «племя» часто использовался и используется для обозначения «более древней», «примитивной» и менее цивилизованной общественной структуры, чем европейские формы общества. При такой трактовке термин несет в себе некорректные исторические и культурные предположения о «дикарях» и связанную с ними идею о древнем поведении внутри и вне групп. Использование слова «племя» в этом ключе вызывает беспокойство и происходит из уродливого, геноцидного колониального прошлого с набором предвзятых, ошибочных и расистских суждений о коренных народах.

В действительности термин «индейское племя» в США имеет юридическое определение, относящееся к соглашениям между федеральным правительством и различными суверенными нациями коренных народов. Для коренных народов США слова «племя» и «нация», как правило, взаимозаменяемы и имеют совершенно разные значения. В Канаде коренные народы называются «первые нации», метисы и инуиты. В Мексике чаще всего говорят indígena, comunidad и pueblo. Терминам «племя» и «племенной» не место в рассуждениях о природе человека или его эволюции.

Чем объясняется конфликтность?

Слишком много ученых придерживаются точки зрения, что эволюция человечества в значительной степени определялась моделями сплоченности внутри группы и конфликта между ними. Они ошибаются. Большинство современных исследований о людях и нашей истории опровергают идею о том, что глубоко укоренившаяся ксенофобия («мы против них») служит центральным фактором в эволюции человека. Мнение о том, что группы людей эволюционировали, чтобы бороться друг с другом, ненавидеть друг друга и жить по принципу «в группе хорошо, вне группы плохо», просто не соответствует действительности.

Но это не значит, что люди от природы миролюбивы или всегда ладят друг с другом. Ни один другой вид не создает экономики наличных платежей и политические институты, не изменяет экосистемы планеты за несколько поколений, не строит города и самолеты, не арестовывает и не депортирует своих членов, не подталкивает тысячи других видов к вымиранию, не ненавидит и не уничтожает другие группы людей. Все это гораздо больше, чем простая история «мы против них».

За последние несколько сотен тысячелетий людские сообщества стали слишком большими, чтобы в них все знали друг друга. Чтобы распознать соплеменников, члены таких обществ используют маркеры идентичности — одежду, язык, привычки, кухню и систему верований. Идентичность и маркеры идентичности занимают центральное место в человеческом опыте, но это не говорит о непременной ненависти к чужой группе или межгрупповых конфликтах. Да, групповая идентичность может быть применена для порождения ненависти, но также используется и во многих других целях. «Мы против них» не высечено в камне и не обязательно ведет к конфликтам.

Сегодня конфликты между группами, народами и кластерами идентичности переплетаются с крайним экономическим неравенством и продолжающимся насилием национализма, религиозных конфликтов, расизма и сексизма — все это сложные реалии с историей, динамичными социальными процессами и многочисленными, часто различными факторами, определяющими результаты. Не существует простого «естественного» объяснения беспорядка, который мы создаем.

То, как мы говорим о проблемах общества, имеет значение. Привлечение понятия «трайбализм» к современным мировым проблемам в лучшем случае вводит в заблуждение, а в худшем — оскорбляет. 

Сообщение «Мы» и «они»: конфликтность человека не связана с племенной природой появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Существует военный афоризм — генералы всегда воюют на прошлой войне. Это естественная человеческая тенденция — фокусироваться на тех угрозах, к которым вы привыкли, при этом преуменьшая вероятность или важность нового вида атаки.

Конечно, новые угрозы возникают в любое время и в любом месте. Наемный убийца застрелил бывшего премьер-министра Японии Синдзо Абэ из самодельного огнестрельного оружия в стране, где практически не встречается насилие с применением огнестрельного оружия. Десятки случаев Гаванского синдрома остаются необъяснимыми. Как некоторые предполагают, это состояние здоровья, которое вызвано направленной энергией или микроволновым оружием. Если вы не фанат научной фантастики или не помешаны на шпионских романах, то не станете считать подобные виды атак первоочередными при прогнозировании опасностей.

Как психологов и ученых, занимающихся вопросами борьбы с терроризмом, нас интересует враждебное творчество. Инновации — не исключительное право «хороших парней». Те, кто стремится причинить вред, способны генерировать творческие идеи, как и все остальные.

Почему же люди игнорируют эти виды новых угроз, оставляя себя менее защищенными? То, что социологи называют «предубеждением против оригинальности», позволяет понять, почему так легко забыть, что противники разрабатывают новые тактики для достижения недобрых целей.

Почему легко пропустить новую угрозу

Многие люди отмечают стремление к новым вещам и свежим идеям, но исследования показывают, что большинство из них удивительно невосприимчивы к инновационному мышлению.

Люди часто отдают предпочтение неоригинальному. Например, это легко заметить по популярности таких развлечений, как в девятом фильме «Форсаж» или в последней серии кинематографической вселенной Marvel. Гаджеты часто обозначаются номерами вариантов — взять хоть iPhone 13 — напоминая, что это повторение чего-то уже знакомого. И люди склонны ошибаться при оценке самых новых идей.

Такие предубеждения оказали хорошую службу человеку в ходе эволюции, не давая собирать незнакомые ягоды или забираться в зловещую, только что обнаруженную пещеру. Несмотря на нейтральность или даже полезность во многих сценариях, предвзятость оригинальности также имеет более тревожные последствия, если говорить об отсутствии новых угроз. Вот как это бывает.

Начнем с того, что людям изначально трудно оценить новые идеи на основе предыдущего опыта. Например, пуля наносит рану. Но новое оружие возможно и не оставит столь четкого следа. Воздействие новых идей труднее заметить и, следовательно, легче отвергнуть.

Оценка новых идей требует больших когнитивных усилий. В новой или даже теоретической технологии, такой как микроволновое оружие, нужно гораздо лучше разобраться, чем в хорошо известном взрывчатом веществе.

Но новая угроза по определению неизвестна, и никто специально не просматривает горизонт на предмет ее появления. Например, до террористических атак 11 сентября было меньше пунктов контроля безопасности. До убийства Абэ большинство людей из его окружения не оглядывалось в поиске самодельного дробовика, поскольку в Японии мало огнестрельного оружия, а самодельное вообще не считалось реальной угрозой.

Существуют социальные или межличностные причины для игнорирования или отсутствия оригинальных идей. Свежие мысли часто угрожают статус-кво и ставят некоторых людей в невыгодное положение. Возьмем охранную компанию, которая продает пуленепробиваемое стекло. Если новая угроза проникает через стекло, эта компания не сообщит другим, что ее продукт малопригоден для борьбы с ней. Люди предпочитают игнорировать риск, связанный с новой угрозой, чтобы защитить существующий метод работы.

Наконец, не всегда удобно обсуждать новые идеи и свое к ним отношение. Исследователь неохотно напишет о Гаванском синдроме из-за страха потерять доверие, если его взгляд на происходящее окажется неверным. Ошибка ухудшает не только ваше мнение о себе, но и мнение других людей о вас, и это более характерно для новых мыслей именно потому, что о них известно меньше.

Видеть сквозь призму предвзятости к оригинальности

По всем этим причинам люди часто менее защищены от новых угроз, даже несмотря на то, что они потенциально наносят большой вред. Как люди, работающие в правоохранительных органах и в целом в сфере национальной безопасности, могут защитить себя от предвзятого отношения к оригинальности, одновременно спасаясь от угроз? Работа в области организационной психологии и дизайн-мышления предлагает несколько потенциальных путей для преодоления естественной склонности к предсказуемому.

Поддерживайте атмосферу, в которой рождаются творческие решения. Продвигайте лидерство, которое поддерживает и поощряет другой взгляд на вещи. Стремитесь к разнообразию экспертных знаний и способов формулирования проблем. Если пропустили новую угрозу, проведите обсуждения и внесите изменения для устранения недостатков.

Эти идеи адресованы, в частности, организациям и людям, которые занимаются противодействием насильственному экстремизму. Но кое-что из этого можно использовать и тем, кто хочет поработать над когнитивным слепым пятном, созданным предубеждением против оригинальности.

И помните: важно не отождествлять новизну с опасностью. Новые идеи бывают скучными и справедливо отвергнутыми. Но они также становятся первыми шагами на пути к удивительным инновациям, к которым следует стремиться. Во многих отношениях неспособность справиться с предубеждением против оригинальности обойдется очень дорого.

Сообщение Предубеждение к новому: как не пропустить опасность из-за когнитивных искажений появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Если вы читаете эти слова, вероятно, масса алгоритмов сделала прогнозы о вас. Возможно, алгоритм предложил вам эту статью для просмотра, потому что предсказал, что вы ее прочтете. Алгоритмическое прогнозирование способно определить, получите ли вы кредит, работу, жилье, страховку и многое другое.

Эта предсказательная аналитика захватывает всё больше сфер жизни. И никто не спрашивает вашего разрешения делать такие прогнозы. Ни один государственный орган их не контролирует. Никто не сообщает вам о выводах, определяющих вашу судьбу. Хуже того, анализ научной литературы по поводу прогностической этики показывает, что это весьма неизученная область знаний. Как общество, мы еще не думали об этических последствиях предсказаний, касающихся людей, – существ, которые считаются наделенными свободой действия и свободой воли.

Бросать вызов судьбе – это основа того, что значит быть человеком. Наши величайшие герои – это те, кто бросил вызов своим обстоятельствам: Махатма Ганди, Мария Кюри, Хелен Келлер, Роза Паркс, Нельсон Мандела и многие другие. Все они добились успеха сверх всяких ожиданий. Каждый школьный учитель знает детей, которые достигли большего, чем предполагали их характеристики. Помимо улучшения базового уровня каждого человека, мы хотим жить в обществе, которое одобряет и стимулирует сопротивление обстоятельствам. Однако чем больше мы используем ИИ для классификации людей, предсказания их будущего и соответствующего отношения к ним, тем сильнее мы ограничиваем человеческую свободу действий, что делает нас подверженными новым, еще неизвестным рискам.

К предсказаниям люди прибегали задолго до Дельфийского оракула. Эти пророчества становились поводом для развязывания войн. Уже в новое время предсказание использовалось для таких вещей, как определение страховых взносов. Прогнозы зачастую касались больших групп людей – например, сколько из 100 000 человек разобьют свои автомобили. Некоторые из водителей могли быть осторожнее и удачливее других, но взносы были примерно одинаковы (кроме таких широких категорий, как возрастные группы). Предполагалось, что объединение рисков позволяет увеличение затрат на менее осторожных водителей компенсировать их уменьшением на более аккуратных коллег. Чем значительнее была выборка, тем более предсказуемыми и стабильными оказывались взносы.

Сегодня предсказания делаются главным образом с помощью алгоритмов машинного обучения, которые на основе статистики восполняют пробелы в информации. Текстовые алгоритмы используют огромные языковые базы данных, чтобы предсказать наиболее вероятную цепочку слов в предложении. Игровые алгоритмы используют данные прошлых игр, чтобы предсказать наилучший следующий ход. А алгоритмы, применяемые к человеческому поведению, используют исторические данные, чтобы сделать вывод о нашем будущем: что мы собираемся купить, планируем ли сменить работу, можем ли заболеть, совершить преступление или разбить машину. При такой модели страхование больше не сводится к объединению рисков больших групп людей. Прогнозы стали индивидуализированными, и вы всё чаще платите сами за себя в соответствии с личным уровнем риска, и это создает новый комплекс этических проблем.

Важной характеристикой предсказания является то, что оно не описывает реальность. Оно касается будущего, а будущее – это то, что реальностью только собирается стать. Прогноз – это предположение, и оно содержит всевозможные субъективные оценки и предубеждения относительно риска и пользы. Конечно, прогнозы могут быть более или менее точными, но связь между вероятностью и реальностью гораздо тоньше и этически проблематичнее, чем думают некоторые.

Однако сегодня организации зачастую пытаются выдать предсказания за модель объективной реальности. И даже в случае исключительно вероятностных прогнозов ИИ, на практике они часто интерпретируются как предопределенность – отчасти из-за непонимания людьми сути вероятности, отчасти из-за того, что избегание рисков во многом способствует их реализации. (Например, если с вероятностью в 75% прогнозируется, что человек окажется плохим сотрудником, компании не захотят его нанимать, особенно если есть кандидаты с меньшим показателем риска).

То, как мы используем предсказания, поднимает этические вопросы, ведущие к одному из старейших философских споров: если существует всеведущий Бог, можно ли сказать, что мы действительно свободны? Если Бог знает всё, что должно произойти, это означает, что будущее полностью предопределено, иначе оно было бы непознаваемым. Смысл в том, что наше чувство свободы воли есть всего лишь чувство. Такой взгляд называется теологическим фатализмом.

В этом аргументе, помимо вопросов о Боге, беспокоит следующая идея: если точные прогнозы возможны (независимо от того, кто их делает), значит предсказанное уже определено. В эпоху ИИ подобное беспокойство становится всё более заметным, поскольку предиктивная аналитика постоянно нацелена на людей.

Одна из основных этических проблем заключается в том, что, прогнозируя человеческое поведение так же, как погоду, мы относимся к людям как к вещам. Относиться к человеку с уважением – означает, в том числе, признавать его свободу действий и способность менять себя и свои обстоятельства. Если мы решим, что знаем чье-то будущее еще до его наступления, и будем соответствующе относиться к человеку, мы не дадим ему возможности, действуя свободно, изменить вероятность этого предсказания.

Вторая этическая проблема, связанная с прогнозированием человеческого поведения, заключается в том, что, рассматривая людей как вещи, мы создаем самоисполняющиеся пророчества. Прогнозы редко бывают нейтральными. Чаще всего акт предсказания, призванный лишь наблюдать за реальностью, вторгается в нее. Например, когда соцсеть прогнозирует «вирусность» поста, она максимально увеличивает количество его просмотров – и, о чудо, пост становится вирусным. Или вернемся к примеру с алгоритмом, определившим, что из вас не выйдет хороший сотрудник. Ваша неспособность получить работу может быть объяснена не точностью предсказания, а рекомендациями алгоритма, которые компании получают и учитывают. Попадание в черный список алгоритма может серьезно ограничить ваши жизненные возможности.

Философов прошлого, интересовавшихся теологическим фатализмом, беспокоило то, что если Бог всеведущ и всемогущ, Его трудно не обвинить во зле. Как писал Дэвид Юм: «Примирить […] случайность человеческих действий с предвидением […] и при этом освободить Божество от того, чтобы быть ответственным за грех, это выше возможностей философии». В случае с ИИ, если предиктивная аналитика отчасти создает реальность, которую она призвана предсказывать, то она отчасти несет и ответственность за негативные тенденции, которые мы наблюдаем в эпоху цифровых технологий, – от растущего неравенства до поляризации, дезинформации и вреда, наносимого детям и подросткам.

В конечном итоге широкое использование предсказательной аналитики лишает нас возможности открытого будущего, в котором мы можем что-то изменить, – и это способно разрушительно повлиять на общество в целом.

На протяжении всей истории мы стремились жить так, чтобы сопротивляться фатализму. Мы делаем всё возможное, чтобы дать образование нашим детям, надеясь, что наши вложения сделают их жизнь лучше. Мы прилагаем усилия, чтобы изменить наши привычки в надежде на улучшение здоровья. Мы хвалим за хорошее поведение, чтобы поощрить к нему еще больше, признавая, что люди могут делать иной, худший выбор. Мы наказываем правонарушителей отчасти для того, чтобы лишить их и других людей стимулов нарушать социальные нормы, а отчасти для того, чтобы укорить тех, кто, по нашему мнению, должен поступать лучше. Мы стремимся построить наше общество на основе добродетелей.

Ни одна из социальных практик, столь важных для нашего образа жизни, не имела бы никакого смысла, если бы мы думали или вели себя так, будто судьбы людей предрешены. Похвала и порицание были бы совершенно неуместны. Представьте себе мир без оценок, штрафов, поощрений и наказаний любого рода. Мир без каких-либо попыток изменить будущее. Мир, в котором люди совершенно смирились с предопределенностью. Такой мир почти не вообразим. Если бы будущее каждой компании можно было с точностью предсказать, финансовые рынки в их нынешнем виде мгновенно бы рухнули, а вместе с ними и вся наша экономика. Хотя такая экстремальная перспектива маловероятна, нам не стоит идти путем, приближающим к ней.

Существует неразрешимое противоречие между практикой предсказания человеческого поведения и верой в свободу воли как часть нашей повседневной жизни. Здоровая степень сомнения в том, что произойдет, побуждает нас стремиться к лучшему и оставляет возможности открытыми. Желание собрать все потенциально возможные данные, чтобы определить наше будущее, несовместимо с отношением к человеку как к творцу собственной жизни.

Нам приходится выбирать между отношением к людям как к механическим устройствам, будущее которых можно и нужно определять (в этом случае верить в меритократию бессмысленно), и отношением друг к другу как к субъектам (в этом случае делать из людей мишени для индивидуальных прогнозов неприемлемо). Нам и в голову не придет сажать трактор или другую машину в тюрьму. Если люди подобны тракторам, то и их нельзя сажать в тюрьму. Если люди отличаются от машин, а нам необходимо продолжать хвалить или порицать их, тогда мы не должны относиться к людям как к вещам, предсказывая их дальнейшие действия, будто они не имеют права голоса.

Предсказания не безобидны. Широкое использование предиктивной аналитики может даже изменить то, как люди думают о себе. Вера в свободу воли имеет свою ценность. Психологические исследования показывают, что подрыв этой веры приводит к росту лжи, агрессии и конформизма, а также негативно влияет на помогающее поведение и такие положительные чувства, как искренность и благодарность. Чем больше мы используем предсказательную аналитику в отношении человека, тем больше мы концептуализируем его как всего лишь результат его собственных обстоятельств, и тем больше людей, вероятно, будут чувствовать себя безвольными и бессильными перед лицом трудностей. Чем меньше мы оставляем человеку возможностей бороться с обстоятельствами, тем больше будем виноваты в том, что обрекаем его и общество на статус-кво. Способность бороться с судьбой – это один из величайших даров человечеству, и мы рискуем, разрушая его.

Сообщение Вещное будущее: как предсказания от ИИ лишают человека свободы воли появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Как вы думаете, насколько люди похожи на других животных? Возможно, больше, чем вам кажется: согласно новому исследованию, люди, считающие себя более похожими на других животных, с большей вероятностью будут озабочены своим творчеством и начнут заниматься искусством. Почему? Все дело в том, как мы справляемся со страхом смерти, утверждают Ури Лифшин из Университета имени Райхмана и его коллеги.

Все мы знаем, что в какой-то момент, рано или поздно, умрем. Эта мысль не слишком воодушевляет. Согласно теории управления страхом смерти (Terror Management Theory, TMT), чтобы уменьшить этот страх, мы создали системы культурных убеждений, позволяющие нам видеть в себе нечто большее, чем просто смертных животных. Две такие системы – это вера в загробную жизнь и сильная идентификация со своей национальной культурой. Но есть и другие способы обрести чувство бессмертия: допустим, стать знаменитым или заниматься творчеством, которое оставит заметный след.

Чтобы изучить индивидуальные различия в ощущении, что люди больше, чем просто смертные животные, команда использовала состоящую из четырех блоков шкалу «Воспринимаемое сходство себя с животными» (Perceived Similarity of the Self to Animals, PSSA). Участники, например, должны были оценить, «насколько они похожи на других животных». И в первоначальном исследовании, задействовавшем почти 900 студентов, ученые обнаружили корреляцию между более высокими баллами PSSA и баллами по другим показателям, таким как меньшая приверженность национальной идентичности и ощущение важности «быть творческим». Другое исследование, затронувшее более широкий круг взрослых людей, обнаружило связь между высокими баллами PSSA и большей вовлеченностью в искусство, получением от него удовольствия.

В последующем онлайн-эксперименте с участием 189 человек одну группу попросили поразмышлять о собственной смерти, а контрольную группу – об опыте физической боли. Исследователи обнаружили, что среди тех, у кого были относительно высокие баллы PSSA, размышлявшие о смерти сообщали о своей заинтересованности в творчестве (например, в «нестандартном мышлении») больше, чем участники контрольной группы. Ученые интерпретируют это как подтверждение идеи о том, что люди, думающие о своей большей похожести на других животных, более мотивированы использовать творчество как способ справиться с собственным страхом смерти. Однако я должна заметить, что в контрольной группе – вопреки ожиданиям команды – людей с низкими баллами PSSA творчество заботило больше, чем людей с более высокими баллами PSSA. И результаты некоторых дальнейших исследований, на самом деле, были тоже неоднозначны.

Ученые настаивают, что данные их шести исследований подтверждают идею о том, что восприятие себя как других животных напрямую связано со страхом смерти и стремлением к творчеству. Эту связь нельзя объяснить другими параметрами – религиозностью, личностными факторами, верой в эволюцию человека и политическими взглядами.

Тем не менее, в их статье довольно широко представлены статистические тенденции и результаты, имеющие статистически едва различимую значимость. В одном исследовании люди с более высокими баллами PSSA также набрали больше баллов по такой личностной черте, как открытость. Более открытые люди больше интересуются искусством (среди прочего), более креативны и менее традиционны – они с меньшей вероятностью примут национальную или религиозную систему убеждений. Значит, высокие баллы PSSA просто связаны с открытостью?

Команда считает, что воспринимаемое сходство людей с животными важно само по себе. «Наши результаты показывают, что PSSA может быть важным фактором в понимании приверженности творчеству», – пишут авторы работы. И хотя это интересная идея, она требует дальнейших исследований.

Сообщение Остаться в веках: как принятие смертности стимулирует творчество появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Нет, этот заголовок не про очередную историю о «цунами талантов»‎. Скорее, этот вопрос может быть полезной провокацией, которая помогает людям посмотреть свежим взглядом на свою работу. Если вы руководитель, то как вам можно трезво оценить то, что вы делаете? Способность правильно оценивать собственные усилия особенно важна в эпоху нескончаемых потрясений, учитывая, что простое сохранение статус-кво — это верный путь к отставанию.

Не так уж легко и комфортно дистанцироваться от собственной работы и поразмышлять о том, что можно делать иначе. В конце концов, как человеческие существа мы стремимся к определенной уверенности в жизни, особенно в современном мире, когда кажется, что над головой висит темное облако ужаса. Еще одна причина заключается в том, что мы слишком сильно инвестируем в нанятых людей, а также в инициативы или стратегии, которые запускаем. Нам нравится думать, что у нас есть здравый смысл, поэтому мы ищем знаки, которые подтверждают наш выбор, а не ставят его под сомнение.

Поэтому время от времени нужно задаваться тревожным вопросом: а не пора ли уволить самого себя?

Эта идея родилась во время интервью с Брекеном Дарреллом, генеральным директором компании Logitech International, которая производит компьютерную периферию. Он поделился со мной историей о том, как одним воскресным вечером, спустя пять лет пребывания в компании, спросил себя: «Подходящий ли я человек на следующие пять лет?»‎.

На бумаге он таким и был, учитывая, что изменения, которые он произвел в компании, подняли акции примерно на 500%. «С другой стороны, я принимал участие во всех кадровых и стратегических решениях‎, — рассказывает он. — Мой недостаток заключался в том, что я слишком много знал и был слишком погружен во все, что мы делали. Я просто подумал про себя, что с меня хватит»‎. Поэтому в ту ночь он решил, что уволит себя на следующий день, но сначала проведет ночь с этим решением.

Смысл в том, что он не уволился, а проснулся на следующее утро с ясным пониманием того, что нужно делать: «Мне следует снова нанять себя, но без всяких священных коров. Это было очень захватывающе и весело, и я начал менять установленные мной правила. К счастью, мне не пришлось менять все радикально, но я почувствовал себя обновленным»‎. Цена акций сейчас в 11 раз выше, чем до прихода Даррелла к управлению.

Быстрая реинкарнация

Даррелл — не единственный генеральный директор, размышляющий о собственном увольнении с работы, которой он так упорно добивался. В книге 1996 года «Выживают только параноики» бывший генеральный директор Intel Энди Гроув написал о том времени, когда в 1980-х годах бизнес компании по производству чипов памяти был сокрушен японскими конкурентами. Гроув спросил Гордона Мура, соучредителя Intel: «Если бы нас выгнали и совет директоров назначил нового генерального директора, что бы он сделал?»

В ответ Мур заявил, что новый генеральный директор вывел бы Intel из бизнеса по производству чипов памяти. «Почему бы нам с тобой не выйти за дверь, вернуться и не сделать это самим?» — ответил Гроув. Это они и сделали.‎ Они переключили Intel с чипов памяти на микропроцессоры, что стало поворотным моментом для компании и привело к дальнейшим десятилетиям процветания.

Вопрос о собственном увольнении легко отбросить как легкомысленный и непрактичный, но учтите, что это часть важного лидерского навыка планирования сценариев. Деловой мир был относительно стабильным в течение дюжины лет до того, как разразился Covid-19. Поэтому советы директоров и руководящие группы высшего звена сузили круг различных сценариев «что если»‎, которые им приходилось рассматривать во время совещаний по управлению рисками. Да, немногие компании задавались раньше вопросами вроде: «что, если нам всем придется начать работать дома?».

Но сейчас мы живем в эпоху VUCA. Это хорошо известная аббревиатура, придуманная военным колледжем армии США, включающая в себя непостоянство, неопределенность, сложность и неоднозначность . Итак, что же дальше? Кибератаки? Новый очаг климатического кризиса? Еще один смертельный вирус?

Джон Донован, бывший генеральный директор AT&T Communications, входящий во многие советы директоров, сказал мне, что ключевая часть сценарного планирования — это умение отстраниться от выполняемой работы и представить ее глазами новичка.

«По сути, вам следует мысленно увольнять себя и всех сотрудников каждый год, а затем вновь нанимать их для решения следующих задач, — говорит он. — Слишком часто компании стагнируют. В большинстве случаев это происходит из-за того, что что-то меняется, а план действий, который привел их к этому, не подходит для того, чтобы двигаться дальше»‎.

Если перспектива увольнения кажется слишком сложной для размышления, есть другой способ добиться того же результата. Если у вас есть склонность к соперничеству — а это вполне вероятно, если вы занимаете руководящую должность — то просто подумайте о человеке, который заменит вас. Какие шаги он предпримет, не обращая внимание на ваш вклад в компанию. Заставит ли это вас задуматься: почему бы мне этого не сделать?

Сообщение Время уволить себя? Неожиданный вопрос в эпоху потрясений появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Во время пандемии 12-летняя дружба между Кристен и ее лучшей подругой Хизер подверглась испытанию. Последние несколько лет у них были абсолютно разные жизни: Кристен — одинокая 35-летняя женщина, исследователь поведения из Сан-Франциско, которой было невыносимо одиноко во время карантина. Ее лучшая подруга Хизер, тоже 35 лет, была замужем и жила в Лос-Анджелесе. Так случилось, что во время пандемии она родила первого ребенка. Кристен ожидала, что приоритеты Хизер изменятся в связи с появлением малыша. Но, как оказалось, она вовсе не была готова к новым неприятным ощущениям, оказавшись на периферии жизни лучшей подруги именно в тот момент, когда больше всего в ней нуждалась.

Они пытались поддерживать связь, договорившись созваниваться по телефону каждое второе воскресенье в 8 утра. Но Хизер не появлялась неделю за неделей. «Она была очень занята, перегружена и просто забывала обо мне», — говорит Кристен. С каждым сорванным по вине Хизер разговором обида Кристен росла. «Это стало настолько болезненным, что я подумала: этот подход не работает».

В череде непредсказуемых событий дружеские отношения меняются самым неожиданным образом. По словам Кэт Веллос, автора книги «Мы должны держаться вместе», посвященной развитию дружеских отношений во взрослой жизни, у многих людей сейчас меньше сил для общения. Веллос считает, что люди привыкли к меньшему количеству социальных кругов, а некоторые поняли, что такое положение дел их устраивает. В результате они стали более разборчивыми в дружеских отношениях, в которые действительно вкладывают время. В основном это хорошо, но болезненно для тех людей, которые осознают, что потеряли свое приоритетное место.

Однобокая дружба возникает, когда один друг более активен в поддержании контакта, а другой — наоборот, пассивен. Конечно, человек расстраивается или огорчается, если именно он постоянно протягивает руку помощи, посылает сообщения и предлагает запланировать совместный завтрак. Социальное отвержение такое же мучительное, как и физическая боль.

«Мы живем дольше, если чувствуем связь и поддержку, — говорит социолог Кэсли Киллам. — Поэтому, когда кто-то дает понять, что не заинтересован в дружбе с вами или ему нужен перерыв, это вызывает врожденный страх, что мы останемся одни или что мы не представляем ценности».

Психолог Айанна Абрамс говорит, что одностороннюю дружбу не нужно по умолчанию считать нездоровой или токсичной. Проблема возникает лишь в том случае, если кто-то испытывает негативные эмоции по поводу такого шаблона. Чтобы разобраться, имеет ли место такой тип дружбы и что делать в этом случае, Vox побеседовал с четырьмя экспертами по дружбе и связям.

Не стройте предположения

Легко сделать поспешные выводы и предположить, что если мы общаемся с кем-то не так часто, как хотелось бы, «это означает, что мы им не нравимся или они не ценят нашу дружбу». Более вероятно, что другой человек просто занят.

Очень соблазнительно придумывать себе истории, когда близкий друг замолчал. «Как только это семя зарождается в сознании, его рост трудно остановить», — говорит коуч по дружбе Даниэль Байард Джексон. По ее словам, выдуманный рассказ о том, почему друг не отвечает взаимностью — это распространенная причина преждевременного окончания дружеских отношений. Например, люди думают про себя так: «О, похоже, она не настолько заинтересована в этой дружбе, как я думала. Кажется, ей важнее новый парень».

«Все эти вещи — самогенерируемые истории», — говорит Джексон. И порой мы начинаем вести себя в соответствии с тем, что себе придумали.

Как же быть? Поставьте под сомнение убеждения, не соответствующие действительности. Основаны ли негативные мысли на реальности, или это говорит ваша неуверенность в себе? Когда клиенты выражают эти опасения Абрамс, она просит человека представить, что второй участник сказал бы об этой дружбе. А затем представить, какие обязательства есть у друга. Это упражнение помогает снизить температуру, чтобы клиент понял — вероятно, друг занят, а не специально его игнорирует.

Приглашайте, не обвиняйте

Люди часто ждут, что друзья сами обратят внимание на проблему до того, как она перерастет из раздражения в полноценный гнев. Лучшее время для решения проблемы — «когда вы начинаете чувствовать дистанцию или дисбаланс в отношениях», говорит Абрамс. Она рекомендует точно определить свои желания, а затем выразить их словами.

У вас возникнет соблазн сказать: «Привет, давно тебя не слышал. В чем дело?» Но это заставит друга обороняться. Вместо этого «сделайте первый шаг потому, что вам нравится общаться, не обвиняя в отсутствии желания с его стороны». На самом деле принуждение «никому не понравится и не будет хорошей мотивацией».

Джексон рекомендует предлагать планы, используя то, что она называет методом трейлера: расскажите, чего бы вы хотели, чтобы другой человек живо это представил. Если вы скажете: «Эй, давай как-нибудь встретимся», приятель ответит: «Конечно», а потом замолчит на два месяца. Вместо этого попробуйте сказать: «Эй, не хочешь встретиться в субботу около семи на часок-другой? Попробуем новый винный бар в городе. Давай нарядимся и выпьем что-нибудь игристое». Строя разговор таким образом, вы даете визуальное представление о том, что будет субботним вечером — как сцена из фильма на затравку.

При таком подходе людям легче что-то пообещать. «А если они не могут встретиться, то заинтересованный друг предложит другое время или место для встречи: «Черт, я не могу в субботу, но давай попробуем во вторник», — добавляет Джексон.

Будьте гибкими

Возможно, ваш друг считает, что есть проблема в логистике, и не знает, что вы готовы изменить устоявшийся распорядок дня. Поэтому в следующий раз скажите что-то вроде:

• Не хочешь попробовать что-нибудь новенькое на следующей встрече? Может быть, выпьем чаю вместо коктейля?
• Не хочешь ли ты вместо позднего завтрака, выпить кофе или прогуляться по парку?
• Может устроим двойное свидание и пригласим наших вторых половинок?

Возможно, ваш друг тоже хочет изменить способ и частоту общения. Кому-то удобнее писать текстовые сообщения, а не отвечать на телефонные звонки. Или он предпочитает разговаривать по телефону раз в неделю вместо обмена сообщениями в мессенджерах, которыми больше не пользуется. Спросите!

Если вы уже попробовали несколько различных стратегий, а в ответ только молчание, то, по мнению Веллос, следует прислушаться к Вселенной, которая обращает ваше внимание на что-то другое. «Другой человек, другая дружба, другое хобби, что угодно», — говорит она. Перенаправьте энергию и не тратьте впустую время, надеясь на то, что вряд ли произойдет.

Если вы тот, кто не может расставить приоритеты в дружбе, будьте откровенны в этом

Многие люди оказываются на противоположной стороне спектра — они слишком завалены обязанностями и недостаточно вкладываются в дружбу. В этом случае вы как друг несете ответственность за то, чтобы рассказать другому человеку, чего ему ожидать от вас в ближайшем будущем. Если вы расскажете правду о том, что у вас происходит, это избавит всех от большой душевной боли, говорит Абрамс. Вам не обязательно находиться в стрессовой или напряженной ситуации, чтобы хотеть больше личного пространства. Установите границы вокруг своего времени и энергии, даже если технически вы можете общаться с человеком чаще.

Когда Джексон была беременна, она написала друзьям, что пока не будет так же доступна, как раньше, но скоро все изменится. «Я думаю о вас. Я хочу встретиться с вами. В ближайшие несколько месяцев я не смогу, но, черт возьми, я жду нашей встречи и мы наверстаем упущенное». Ее друзья не только оценили предупреждение, но и были уверены, что она ценит их связь.

Если вам нужно сообщить другу, что у вас будет меньше времени на общение, Абрамс советует сказать что-то вроде:

• Я знаю, что мы обычно разговариваем по телефону часами, но теперь у меня есть максимум час по воскресеньям перед подготовкой к предстоящей неделе.
• В последнее время мне было очень трудно разговаривать по телефону, поэтому давай в ближайшие несколько недель перейдем на текстовые сообщения.
• Эй, я знаю, что мы обычно общаемся каждую неделю. В этом рабочем сезоне я очень занят. Я напишу тебе, когда все успокоится.

Главное при общении — быть открытыми, честными и сосредоточенными. Стремитесь к качеству, а не к количеству, и тогда ваши друзья будут чувствовать себя ценными и защищенными, зная, что для вас дружба также много значит.

Сообщение Однобокая дружба: что делать, если другу не до вас появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

В Ираке я услышал поговорку: «Большое небо, маленький миномет». Она придавала уверенности в том, что вероятность попадания одной из многочисленных ракет, выпущенных по нашей базе, была низкой. Я был поражен, когда впервые увидел пролетающую над головой ракету, насколько маленькой казалась черная черточка на фоне яркого месопотамского неба. Я спрятался за бетонной непробиваемой стеной, но она пролетела над головой, не причинив вреда. Другим солдатам неподалеку от места, где я находился, повезло меньше. Некоторые из них были убиты ракетами, упавшими с ночного неба, пока они спали. Такова цена удачи.

В романе 1928 года «На западном фронте без перемен» Эрих Мария Ремарк писал: «Каждый солдат остается в живых лишь благодаря тысяче разных случаев. И каждый верит в случай и полагается на него». Несмотря на различный уровень знаний и навыков, многие мои сослуживцы признавали правоту Ремарка. На войне человеческий опыт доведен до крайности. Выживание определяется множеством переменных, находящихся вне вашего контроля. Как только вы оказываетесь в ситуации, когда выживание зависит от случая, вы неизбежно меняетесь. Вопрос, который возник у меня, заключался в том, насколько моя гражданская жизнь зависела от моего выбора и опыта в зонах боевых действий. Только ли в экстремальных ситуациях удача раскрывает себя, или она есть и в обычной жизни, просто не так заметна?

Джордж Оруэлл называл спорт «войной без стрельбы». В крикете больше переменных, влияющих на результат, чем в большинстве видов спорта. Взять хотя бы подбрасывание монеты в начале. От типа поля и погоды зависит, как будет лететь мяч. Противник выводит вас из игры десятью разными способами. Бывший игрок сборной Англии Дэвид Гауэр согласен, что в ключевых матчах, в которых он принимал участие, удача имела важное значение. Он процитировал бывшего капитана сборной Австралии Ричи Бено: «Капитанство — это на 90% удача и на 10% мастерство. Но не пытайтесь добиться чего-то без этих 10%». Гоуэр вспоминает ключевые моменты, когда небольшая доля везения оказывала большое влияние на ход серии. В начале одной серии игр он нанес удар, и мяч приземлился на границе поля вне досягаемости полевого игрока. Подуй ветер чуть сильнее, соперник успел бы его перехватить. Но вместо этого Гауэр забил решающий гол, и Англия выиграла серию игр. Другая легенда английского крикета, Иэн Белл, соглашается с этим, подчеркивая роль травм. Он признается, что психологически сильно выбивает из колеи осознание того, что как бы правильно ты все ни делал как отбивающий, все равно можешь не справиться.

Но не только в войне и спорте удача играет такую большую роль. В нашей взаимосвязанной глобальной экономике каждый бизнес работает в условиях высокой изменчивости окружающей среды. Это не новость. Тимоти Декстер, наверное, самый удачливый бизнесмен, женился на богатой вдове в конце 1760-х или начале 1770-х годов. Он использовал ее деньги для покупки большого количества обесценившейся континентальной валюты, на которой получил значительную прибыль в конце Войны за независимость США. Это помогло ему начать экспорт. Конкуренты посоветовали ему отправлять в тропики грелки для постели. Капитан его корабля продавал их в качестве ковшей для производства патоки и получал прибыль. Затем он отправил уголь в английский городок Ньюкасл (где было множество угольных шахт), и груз прибыл во время забастовки шахтеров, что позволило ему получить хорошую прибыль. Декстер украсил особняк статуями известных людей, в том числе Джорджа Вашингтона, Наполеона Бонапарта и самого себя. На его статуе было написано: «Я — первый на востоке, первый на западе и величайший философ западного мира».

Декстер был эксцентричным человеком, решениям которого способствовали не зависящие от него события. Но был ли его успех схож с успехом прославленного генерального директора, управляющего компанией в самом расцвете экономики. Трейдер по облигациям и автор Нассим Николас Талеб использовал симуляцию, в которой сотни трейдеров подбрасывали монетки, пытаясь выбросить орел, для демонстрации ошибки выжившего. В каждом раунде те, кому выпадала решка, удалялись, пока не оставался только один. Кто он? Победитель в подбрасывании монеты или просто самый везучий? Существует еще одна распространенная ошибка, называемая фундаментальной ошибкой атрибуции. Она заключается в склонности людей переоценивать роль отдельных личностей в достижении успеха и недооценивать роль обстоятельств. Генеральные директора в условиях бурно развивающейся экономики считаются более успешными лидерами, чем руководители в период спада.

И все же в 2020 году предприниматель Илон Маск написал в Twitter: «Работаю по 16 часов в день, 7 дней в неделю, 52 недели в году, а люди все еще называют меня счастливчиком». Для Маска успех зависит от тяжелой работы, а не от везения. Если упорно трудиться, удача перестает быть фактором. Но никаких гарантий нет. Как отметил австралийский политик Эндрю Лей: «Много людей достигли вершины благодаря упорному труду, но также есть много тех, кто трудится изо всех сил, не добиваясь успеха. Усилие — необходимое условие успеха, но не единственное».

Это важно, если мы не признаем роль удачи в успехе? Экономист Роберт Франк предполагает, что невыгодно слишком много думать о роли везения. Практика предполагает попытки и неудачи до овладения навыками. Трудно собрать все силы, чтобы сделать это. Если вы сосредоточены на удаче, то будете искать оправдания и избегать усилий, надеясь вместо этого на везение, когда придет время. Если отрицание важности удачи помогает справиться с трудными задачами, можно это использовать. Некоторые звезды спорта используют силу суеверий, чтобы справиться с давлением, о котором упоминает игрок в крикет Белл. Ритуалы дают им веру, что судьба будет к ним благосклонна. Если Гауэр хорошо играл, надев новую форму, он считал ее счастливой и носил до тех пор, пока не случалась плохая игра. После этого он ее выбрасывал, обвиняя в невезении. Я видел подобные суеверия и в армии.

Однако наше восприятие удачи в жизни оказывает глубокое влияние на отношения с другими людьми. Философ Томас Нагель утверждает, что вещи, за которые нас морально осуждают, в большей степени, чем мы думаем, определяются тем фактором, что они находятся вне нашего контроля. Те, кто мы есть, кем становимся или что делаем — все это зависит от «моральной удачи».

Нагель выделяет четыре направления, в которых моральные суждения зависят от удачи. Первое — это то, какой вы человек: умный, дисциплинированный, высокий (непропорционально большое число генеральных директоров выше среднего роста). Второе — ваши обстоятельства, ситуации, с которыми вы сталкиваетесь. Третье направление — как человека определяют предшествующие обстоятельства. И четвертое — как оборачиваются чьи-то действия. Нагель берет пьяного водителя, которого ловят и обвиняют в вождении в нетрезвом виде. Он воспринимается морально иначе, чем пьяный водитель в параллельном мире, перед которым ребенок выскочил на дорогу так, что даже трезвый не успел бы свернуть. Наше моральное суждение более сурово по отношению к последнему. Нагель спрашивает: «Как возможно быть более или менее виновным в зависимости от того, попадет ли ребенок под колеса вашей машины…?»

По словам Нагеля, из-за этих элементов везения теряет смысл идея о том, что человек обладает подлинной свободой воли и, следовательно, получает объективные моральные оценки, кажется. Тем не менее, мы не считаем себя результатом внешних обстоятельств и генетического случая. У нас есть представление о границе между тем, что мы из себя представляем, а что — нет. Что мы совершаем, а что судьба подбрасывает на наш путь. Это остается верным даже тогда, когда мы принимаем аргументы Нагеля о том, что не несем окончательной ответственности ни за свое существование, ни за природу, ни за обстоятельства, которые приносят поступкам последствия. Существует тесная связь между нашими чувствами к себе и к другим. Мы даем себе право осуждать других, даже признавая, какое маленькое значение они имеют.

Психологи Дена Громет, Кимберли Хартсон и Дэвид Шерман обнаружили, что согласие с идеями Нагеля коррелируется с политическими убеждениями. По их мнению, консерваторы меньше, чем либералы, придают значения удаче в достижении успеха. Они считают, что успешные люди заслужили то, чего достигли, а приписывание этого успеха удаче ставит под сомнение их «заслуги».

Их исследование показало, что внешние атрибуты успеха, не подчеркивающие случайность, например, помощь от знакомых, не дают таких же результатов. Консерваторы более снисходительны к везению, когда внимание на нем не акцентируется, поскольку это не противоречит заслуженности успеха. Как и Маск, консерваторы не согласны, что успешные люди не заработали свою добычу, и предполагают, что менее успешные не работали так усердно. Люди с социально-консервативными взглядами чаще верят в протестантскую трудовую этику и в справедливый мир, чем либералы.

Психолог Пол Пифф предполагает, что вера в заслуженность удачи меняет наше отношение к окружающим. Он случайным образом поделил испытуемых в лаборатории на «везучих» и «невезучих» в настольной игре «Монополия». Удачливые игроки начали вести себя так, как будто они превосходили противников. Когда их спрашивали, почему они выиграли, они объясняли это своими способностями, а не (подстроенным) везением.

Литература по самопомощи традиционно подкрепляет такие предубеждения. В классической книге 1937 года «Думай и богатей» Наполеон Хилл утверждал, что те, кто страдает от бедности — «творцы собственного «несчастья». Верьте в успех, и он придет.

Запад находится в тисках смешанной культурной войны, где «привилегия» стала тяжелым словом. Идея особых прав сочетает в себе первые два типа удачи по Нагелю: то, каким ты родился, и обстоятельства, с которыми ты сталкиваешься. Большинство согласится с тем, что все мы рождаемся с разными характеристиками и в разных обстоятельствах — кто-то в королевской семье, кто-то в бедности. Однако разногласия сосредоточены вокруг того, что приносит человеку удачу, а что нет.

Независимо от наших политических убеждений, мы признаем собственное невезение больше, чем невезение других, чужую удачу больше, чем свою. Я начал свою карьеру солдата с иллюзией, что контролирую свою судьбу. Увидев несчастья тех, кто стал жертвой событий, не зависящих от них, я закончил карьеру с осознанием того, как мне повезло, и насколько сильно случайность влияет на результат. Возможно, это не такой уж плохой взгляд на жизнь: следует понимать, что вы контролируете будущие успехи, но вам повезло, что вы достигли прошлых результатов, а в конце жизни признайте, что вы получили больше, чем заслуживали.

Сообщение Большое небо, маленький человек: что помогает переоценить роль случайности в жизни появились сначала на Идеономика – Умные о главном.