Политики-популисты любят выставлять себя защитниками от «чужаков» — например, предлагают построить стену или выйти из международной коалиции, — и это явно вызывает отклик у их фанатов. Чтобы понять это явление, эволюционные и социальные психологи предложили простое объяснение. Они говорят, что у людей есть глубоко укорененное недоверие к «чужакам» — людям, которые не принадлежат к нашему сообществу или группе.
Классическая работа, опубликованная в 1970 году польским психологом Анри Тайфелем, показала, как быстро и произвольно формируется чувство лояльности у подростков по отношению к их собственной группе и предвзятость по отношению к тем, кто в нее не входит, даже когда принадлежность к группе основывается только лишь на симпатиях к одному или другому абстрактному художнику. Более поздние исследования показывают, что даже дошкольники предпочитают играть с детьми своей национальности или с теми, кто говорит на том же языке.
Одна эволюционная гипотеза, касающаяся нашей лояльности к членам группы, состоит в том, что это было необходимо нашим предкам, племенам охотников-собирателей, в их конкуренции с другими племенами (поскольку у групп с более лояльными и преданными членами больше шансов выжить и размножиться). В качестве доказательства, подтверждающего эту теорию, приводится враждебное поведение наших двоюродных братьев шимпанзе, которые формируют коалиции, чтобы отнять территорию у конкурирующих групп.
Возможно, шимпанзе — не самое подходящее сравнение для понимания людей, и существует более оптимистичный взгляд на человеческое поведение внутри групп, который до сих пор в значительной степени игнорировался учеными. В недавнем выпуске Evolutionary Anthropology Энн Пизор из Университета штата Вашингтон и Мартин Сурбек из Гарвардского университета объясняют, что среди приматов люди — «белые вороны». У нас очень гибкий подход к посторонним: то есть мы способны быть очень терпимыми — встречаться или иметь дело с «чужаками», общаться с ними, не прибегая к насилию, — но также можем быть агрессивными. Как это согласуется с картиной враждующих групп гоминидов в нашей эволюционной истории?
Как и многие социальные животные, в том числе несколько видов приматов, дельфины и слоны, мы, люди, живем в так называемых обществах слияния-деления — наши привязанности гибки, размеры групп, в которые мы объединяемся, могут варьироваться, а границы между группами или племенами проницаемы, в зависимости от обстоятельств. Например, когда пища в изобилии, отдельные представители таких видов временно растворяют свои меньшие формальные группы и смешиваются с общей массой. Напротив, когда еды мало, люди делятся на конкурирующие группы, чтобы добывать еду в разных местах. Мирное смешение может происходить и в других обстоятельствах, например, когда люди из одной группы отправляются на разведку, чтобы увидеть, где другие группы находят свою добычу. В поисках возможностей для спаривания люди из одной группы могут перейти в другую — процесс, которому может предшествовать более раннее смешение и разведка.
Эти тенденции общения, ориентированные вовне и позволяющие нам смириться с обстоятельствами — такая же часть нашей развитой природы, как и склонность к племенной лояльности и воинственности. Представьте себе переполненный парк в середине лета. Загорающие, читающие, играющие в бейсбол, гуляющие с колясками и любители пикников объединяются в человеческом наслаждении теплом. Подобно солнечному свету, это может длиться не так долго (это обильный, хотя и сезонный ресурс), но по крайней мере мгновение в воздухе царит общее настроение. Границы парка физически делают нас ближе, чем мы обычно считаем комфортным, но мы не возражаем: в природе нашего вида — наслаждаться такими совместными моментами или по крайней мере допускать их.
Пизор и Сурбек считают, что наша толерантность — результат эволюции, и что корни этого лежат отчасти в нашем необычайно большом мозге и относительно высоких репродуктивных показателях по сравнению с другими приматами. Эти характеристики делают нас чрезвычайно зависимыми от высококачественных, сопряженных с риском (то есть непредсказуемых во времени и месте) продуктов питания и инструментов. В свою очередь, это оказывает влияние на наши стратегии поиска пищи, включая частую необходимость полагаться на другие общины в периоды дефицита ресурсов. «Это не означает, что люди всегда были — или есть — мирными, — говорит Пизор. — Но там, где и когда был важен доступ к нелокальным ресурсам, людям часто удавалось найти способы проявлять терпимость по отношению к членам других сообществ, по крайней мере, какое-то время».
Принимая во внимание, что ученые ранее пытались понять эволюционное происхождение наших агрессивных тенденций, рассматривая воинственных шимпанзе, Пизор и Сурбек полагают, что сравнения с другими, более терпимыми нечеловекообразными приматами более уместны, особенно для понимания основ нашей уникально толерантной природы.
Примечательно, что группы бонобо делятся пищей, совместно проводят чистку, а также формируют межгрупповые коалиции. «Бонобо не всегда терпимы к членам других групп, — говорит Пизор. — Когда встречаются две группы, часто возникают конфликты между двумя особями или даже моменты напряженности, которые затрагивают многих членов обеих групп. Но эта гибкость в поведении внутри группы, толерантность или агрессия по отношению к представителям других групп, во многом похожа на гибкость, которую мы наблюдаем у людей».
К другим низшим приматам, которые проявляют полезное толерантное поведение (хотя и не в той же степени, что и люди), относятся обезьяны тамарины, которые создают смешанные группы, обучаясь в процессе новым стратегиям поиска пищи, и бабуины, которые добывают пропитание вместе (не разбиваясь на отдельные группы или «банды»), когда ресурсов в избытке, а также собираются в огромные «войска», чтобы лучше защищаться ночью. Поле людей-туристов, собравшихся в палаточном городке под лунным светом, ничем не отличается от сотни павианов, сгрудившихся на склоне горы ночью. Эволюционные корни, которые проявляются в поведении низших приматов, могут быть как у наших агрессивных склонностей, так и у инстинктов терпимости и мирного сосуществования.
Мы также можем видеть следы этой развитой терпимости и сотрудничества в том, как мы ценим лидеров. Мы склонны приписывать высокий статус людям, обладающим «хорошими связями», особенно в те времена, когда необходимые ресурсы недоступны на местном уровне — явление, свойственное традиционным обществам. Пизор и Сурбек указывают, например, на исследования жителей побережья Салиш (коренных народов северо-западного побережья Тихого океана), которые в XIX веке приписывали высокий статус деревенским мужчинам, у которых были хорошие связи с другими общинами. Мы привыкли считать, что воины-мужчины наслаждаются своей силой и славой, что вполне может быть правдой во время войны. В более мирных условиях пользуются высоким уважением сотрудники и дипломаты — те, кто строит альянсы, а не разрушает их. Здесь можно провести параллели с отличиями, которые выделяют эволюционные психологи между лидерством, основанным на авторитете, и лидерством, ориентированным на доминирование. Первое основано больше на способности делиться навыками и опытом, второе — на управлении при помощи страха.
Пизор и Сурбек также утверждают, что социальные институты (то есть групповые правила, регулирующие надлежащее социальное поведение по отношению к посторонним) появились в истории человечества, чтобы поощрять и укреплять межобщинное сотрудничество во времена, когда терпимость по отношению к посторонним и отношения с ними особенно выгодны. Например, члены группы, которые обманывают другую группу, могут быть наказаны, если их поведение ставит под угрозу межгрупповое сотрудничество. Это противоречит нашему общепринятому взгляду на лояльность внутри группы и враждебность к тому, что находится вне ее: не слишком сложно увидеть, что то же самое происходит в современной политике, когда некоторые люди высказывают желание наказать видных членов группы, которые ставят под угрозу отношения с другими группами.
После безрадостной оценки, которую Томас Гоббс дал естественному состоянию человечества в XVII веке, во многих кругах стало модным выделять более темные стороны человеческой природы. Как объяснила историк Эрика Лоррэйн Милам в эссе, опубликованном в прошлом году, проблема с использованием свидетельств нашего глубокого прошлого для оценки человеческой природы заключается в том, что слишком легко проявить избирательность, чтобы представить упрощенную, необъективную картину. Это правда, что мы, люди, склонны отдавать предпочтение нашему собственному «типу», и наша репутация в отношении актов ужасающего насилия и ненависти не лишена оснований. Тем не менее, этот своевременный новый обзор напоминает нам, что есть еще один, не менее важный аспект нашей природы — уникальная способность проявлять терпимость не только к собственной группе, но и далеко за ее пределами.
