Метка: Главное

Помню себя ребенком: я копил карманные деньги, складывая их в специальный ящик — аккуратные стопки золотистых фунтовых монет. (Хотя стопки никогда не становились слишком высокими, чтобы развалиться.) Я вырос в Гастингсе, небольшом прибрежном городке в Восточном Суссексе. У него репутация городка в некоторой степени запущенного и вечно «подающего надежды».

Первая дебетовая карта появилась у меня в 14 лет. Позже, работая в зале для игры в бинго, я накопил деньги на год перерыва и положил их на сберегательный счет. Я избегал кредитных карт. Тогда (в 2007 году) процентные ставки составляли около 5%, а я, помню, получал 70 фунтов стерлингов в год и чувствовал себя очень богатым.

К 2018 году я перебрался в Пекин, где работал журналистом. Там жители оплачивали все что угодно при помощи смартфонов. Они подходят к кассе ресторана, магазина или минимаркета и показываю кассиру QR-код для сканирования. После сканирования онлайн-система немедленно вычитает точную сумму с электронного кошелька плательщика. Не нужно возиться с наличными и ждать сдачи. Не нужно доставать карту и проводить ею через считывающее устройство. Транзакция занимает несколько секунд.

Но я был упрямым противником этого дела. Мои друзья, как западные, так и китайские, высмеивали меня за такую традиционность — за то, что держался за «грязную наличку», — считая смятые бумажные купюры доказательством моего луддизма. Но было несколько причин, по которым я продолжал использовать физические деньги и избегал электронных платежей и электронных кошельков. Во-первых, это казалось мне более безопасным. Я точно не знал, как работают электронные платежи со смартфона, и боялся, что деньги можно легко украсть. С бумажными деньгами как-то безопаснее.

Во-вторых, я боялся, что, перейдя на электронные платежи и не сталкиваясь больше с некоторыми сложностями, связанными с оплатой наличными, я в конечном итоге буду тратить больше. Я боялся, что с потерей осязаемых бумажных денег и физических действий — выловить кошелек, найти необходимую купюру и передать ее, — я потеряю и всякое ощущение того, сколько я трачу день за днем.

Были ли эти опасения оправданы? Поскольку все больше и больше людей в мире отказываются от наличных, это важно изучить.

Прежде чем перейти на извилистые и хитрые склоны психологии потребителей и к конфликту между классической экономикой и психологией, который привел к рождению поведенческой экономики, давайте сначала рассмотрим, что такое деньги.

Деньги — это абстрактное понятие, и сегодня мы принимаем их как должное, не задумываясь, что лист бумаги или кусочки металла сами по себе могут представлять какую-то ценность. Но деньги — сравнительно недавнее изобретение, которое принесло с собой фундаментальные изменения в человеческом обществе, говорит Наташа Постель-Винай, которая преподает курс истории денег и финансов в Лондонской школе экономики.

«Это полностью отличалось от бартера, — говорит она. — Стало не нужно, чтобы желания двух людей точно соответствовали друг другу. Если вы хотели купить хлеб, продавцу хлеба не нужно что-то конкретное от вас — пальто или овощ. Вам просто нужно немного серебра».

С технической точки зрения деньги — это средство сохранения стоимости, и они должны быть единицей учета, то есть должны быть стандартизированы. Первое использование денег зарегистрировано в древнем Ираке и Сирии, в Вавилонской цивилизации около 3000 года до н.э. В вавилонские времена люди использовали куски серебра, которые учитывались в соответствии со стандартизированным весом, известным как шекель. Сохранились записи священников в храме Мардука о первых ценах, а также первые приходно-расходные книги и долговые записи.

Из Вавилона к нам пришло много важных вещей, необходимых для монетарной экономики. Например, тот факт, что серебро регулярно проверялось на тонкость, и существовали стабилизирующие силы — король или правительство — которым могли гарантировать людям ценность денег. «Чтобы деньги имели ценность, во все времена нужно доверие», — говорит Постель-Винай. Но деньги претерпели множество изменений. В Вавилоне были деньги, но они были громоздкими, и их нужно было взвешивать — они были еще не такими продвинутыми, как монеты. Примерно с 1000 года до н.э. другие цивилизации стали использовать драгоценный металл, а в древней Греции, в королевстве Лидия, чеканились первые монеты.

Первые бумажные купюры были использованы в имперском Китае во времена династии Тан (618-907 годы н.э.). Это были выпущенные частным образом векселя или купюры, но Европа пришла к этой идее только в XVII веке.

Сегодня деньги не связаны с физическими объектами, которые сами по себе служат ценными товарами, такими как золотые или серебряные монеты. Мы используем форму, называемую фиатными деньгами — это валюта, которую правительство установило в качестве законного платежного средства.

Концепция кредита (и долга) существовала задолго до того, как были изобретены кредитные карты. «Деньги, чтобы быть деньгами, не обязательно должны быть физическими», — объясняет Постель-Винай.

Кредитная банковская карта была изобретена Джоном Биггинсом из Национального банка Флэтбуш в Бруклине в 1946 году. Впоследствии кредитные карты рекламировались для коммивояжеров, которые могли бы использовать их, колеся по Америке. Первую кредитную карту Великобритании выпустил банк Barclays 29 июня 1966 года.

Первая дебетовая карта появилась в Великобритании в 1987 году. Чип и пин были введены в 2003 году, а через четыре года появились бесконтактные кредитные карты.

В Китае в качестве средства осуществления платежей было выбрано сканирование QR-кодов смартфоном или генерирование в нем QR-кодов для сканирования продавцами. Быстрое внедрение электронных платежей в Китае объясняется в основном тремя причинами. Первая — повсеместное распространение приложения WeChat, которое включает функции электронных платежей и электронных кошельков, обмена сообщениями и социальных сетей. Вторая — популярность платформ электронной коммерции, таких как Taobao от Alibaba, и третья — относительно низкие показатели использования кредитных карт. Внедрение электронных платежей в повседневном использовании началось в 2015 году, и сейчас они стали намного более распространенными.

В список стран с самыми высокими показателями безналичных расходов входит Канада, где у человека в норме бывает более двух кредитных карт. В Европе самое «безналичное» общество — в Швеции. Согласно общенациональному опросу, проведенному в прошлом году, только 13% шведов недавно использовали наличные для покупки, по сравнению с примерно 40% в 2010-м. Для сравнения, около 70% американцев по-прежнему используют наличные деньги еженедельно, согласно недавнему исследованию Pew Research Center.

Шведка Эмели Свенссон, работающая журналистом в Нью-Йорке, говорит, что две страны сильно отличаются друг от друга, когда речь заходит об использовании наличных денег. «Все дело в чаевых, и многие магазины даже не берут карты, или нужно купить что-то минимум на $10, — говорит она, описывая свой опыт жизни в Америке. — Впрочем, положение улучшается, всего пять лет назад я платила наличными за квартиру!»

И хотя Великобритания может увеличить использование безналичных платежей, ей еще предстоит пройти долгий путь. Для Моа Карлссон из Гетеборга страна кажется странной по сравнению с ее родной Швецией. «Я думаю, это немного забавно и почти странно — использовать наличные, — говорит она, когда посещает Великобританию. — Англия сама по себе в некотором роде более старомодна. Мне было бы несколько странно не использовать там наличные. Я чувствую, что фунт — это большая часть Англии, гораздо больше, чем крона для Швеции».

Для людей, которые живут в обществах, где почти нет наличных денег, преимущества электронных платежей очевидны. «Это очень удобно. У вас нет ощущения, что в кармане лежат 200 фунтов стерлингов, и вам не нужно идти куда-то, чтобы снять деньги. «Где банкомат?» Он у вас в кармане», — говорит британский предприниматель Уильям Ванберген, который впервые приехал в Китай в 2003 году.

Как и Карлссон, он говорит, что использование наличных кажется ему устаревшим. Когда Ванберген едет по работе в Гонконг, где по-прежнему больше пользуются наличными, или возвращается в родную Англию, ему кажется, что он перемещается во времени.

Но как насчет предполагаемых недостатков?

Тратят ли люди больше, когда не используют физические деньги? Это сложный вопрос, связанный с восприятием людей как иррациональных существ. Например, доказано, что психологически люди больше переживают, когда теряют 100 фунтов, чем радуются, если получают столько же. Другими словами, боль от потери сильнее, хотя суммы абсолютно одинаковы.

Это психологическое открытие привело к огромным изменениям в области экономики. Если раньше, в классической экономике, ученые основывали свои теории на предположении, что люди ведут себя рационально (то есть потеря и получение равной суммы воспринимаются человеком одинаково), то теперь психологические исследования показали, что это неверно. Это привело к появлению поведенческой экономики и таких отраслей, как психология потребителей.

Один из ведущих исследователей в этой относительно новой дисциплине — Дражен Прелец, профессор Массачусетского технологического института. Он однажды провел исследование, которое включало в себя тихий аукцион. Аукцион проводился среди студентов престижной бизнес-школы Sloan — разыгрывались билеты на аншлаговые матчи NBA. Половине участников торгов сказали, что можно заплатить только наличными, а другой половине — что только кредитной картой.

Результаты удивили исследователей. В среднем оказалось, что покупатели с кредитками предлагали цену более чем в два раза выше, чем покупатели с наличными. По словам Прелеца, это означает, что психологическая стоимость одного доллара по кредитной карте составляет всего 50 центов.

Использование кредитных карт явно влияет на то, как люди тратят, что подтверждают многочисленные исследования. Однако также было доказано, что счета по кредитным картам, когда они приходят, сильно ранят их обладателя. На самом деле настолько сильно, что, по мнению поведенческих экономистов, это объясняет сохраняющуюся популярность дебетовых карт.

А как насчет использования электронных кошельков? Тут важна обратная связь, объясняет психолог и поведенческий экономист из Университета Лувена Эмир Эфендик. «При использовании кредитных карт вы не получаете счет сразу. А в онлайн-банках вы немедленно видите потраченную сумму, — говорит Эфендик. — Если обратная связь будет потеряна, то да, вы будете тратить больше».

При использовании кредитных карт мучение от трат откладывается (так или иначе, пока не будет выставлен ежемесячный счет). Другими словами, мощь кредитных карт заключается в том, что они обладают психологической силой отделять удовольствие от покупки от боли, связанной с оплатой.

Но с электронными кошельками пользователи могут видеть, что деньги снимаются немедленно. Эмили Белтон, жившая раньше в Великобритании, в Пекине пользуется WeChat Pay и говорит, что ей нравится получать уведомления каждый раз после оплаты — и то, что баланс и платежи обновляются в режиме реального времени. Это мгновенная обратная связь, и поэтому у электронного кошелька нет такого же эффекта, как у кредитных карт.

Однако Прелец обнаружил, что когда мы расстаемся с деньгами, нервные пути загораются, это почти как кратковременная физическая боль; он называет это «моментом вздрагивания». Хотя аналогичных исследований по оплате через электронные кошельки пока не проводилось, можно предположить, что при оплате через смартфон может отсутствовать момент вздрагивания. Но это требует дополнительных исследований.

Эта боль от расставания с деньгами может удержать нас от транжирства, но отрицательный аспект заключается в том, что она лишает нас радости от покупок. Эту психологическую цену, которую Прелец называет «моральным налогом», можно уменьшить различными способами. Например, с помощью инструментов ценообразования — когда к товару бесплатно прилагается какой-то еще товар. Еще один метод — предоплата, даже если она не приносит финансовых преимуществ. Например, люди предпочитают оплачивать отпуск в рассрочку (хотя и теряют часть своей денежной ликвидности). А когда они приезжают за границу, им легче тратить деньги в иностранной валюте, так как они относятся к ним гораздо менее серьезно, чем к «реальным деньгам» своей родной страны. Такие компании, как Club Med, играют на этой особенности психологии — гости их курорта покупают пластиковые фишки для использования вместо наличных.

Что касается меня, то в конечном итоге я перешел на использование электронных платежей в Пекине. Я обнаружил, что безналичная система поразительно проста и удобна. Это похоже на жизнь в мире, где вы получаете удовольствие от трат, не испытывая мучений.

Возможно, это лучше для экономик, которым нужно, чтобы люди тратили деньги более свободно, и многие правительства во всем мире пытаются поощрять это. Существует старая английская поговорка: «Деньги, как навоз: если их не разбрасывать, от них никакой пользы». Но иногда такие свободные, беспрепятственные траты приводят к некоторому беспокойству.

Возможно, это и есть «моральный налог», о котором говорит Дражен Прелец, — психологическая тенденция воспринимать скрытые издержки как настоящую боль. Другими словами, я мог бы почувствовать это беспокойство, когда представлял, что вместо этого мог бы потратить эти деньги на что-то другое.

По мере того, как все больше обществ переходят от наличных расчетов к безналичным, изменяются наши подходы к трате денег. Но деньги останутся определяющей силой в жизни людей.

Многие люди рассказывают детям о толстом бородатом человеке в красном, который живет в ледяной тундре на вершине мира. Ему поручено судить о нравственной ценности детей во всем мире. У него есть список. Он проверил его дважды. И нет никакой возможности для апелляции.

Мы обещаем детям, что в известную дату под покровом ночи он проберется в дом. И вынесет свой приговор. При подготовке принято ставить и наряжать дома елку (срубленную или искусственную) и оставлять подношения в виде жирного печенья и молока. Затем толстяк повторит этот процесс несколько миллиардов раз при помощи летающих северных оленей.

Почему же дети верят во что-то настолько абсурдное? И что эта вера говорит о том, как дети начинают различать, что реально, а что нет?

Дети рассудительны

Можно было бы подумать, что дети особенно восприимчивы к фантазиям. И хотя это не совсем неправда, дети обычно ведут себя достаточно рассудительно и скептически. И заставить их поверить в фантазии без значительных усилий очень сложно.

В одном исследовании, известном как «Принцесса Алиса», авторы сказали детям, что в комнате находится невидимая и воображаемая принцесса Алиса, которая сидит на соседнем стуле. После этого дети остались одни и получили возможность схитрить при выполнении задачи за вознаграждение. Лишь немногие дети поглядывали в сторону пустого стула, еще меньше помахали руками по тому месту, где якобы должна быть Алиса, и были лишь очень слабые статистические доказательства того, что этот рассказ вообще повлиял на поведение детей — другие авторы, включая меня, не смогли воспроизвести этот эффект.

А есть другое исследование — «Конфетная ведьма». В нем два разных взрослых побывали в школе, рассказали детям о Конфетной Ведьме и показали ее фотографии. Им сказали, что в Хэллоуин Ведьма обменяет их конфеты на игрушку (если они смогут не слопать их — непростая задача для ребенка). Родителям нужно было заранее позвонить Конфетной Ведьме. В результате многие дети поверили в существование Конфетной Ведьмы, а вера некоторых сохранилась и через год.

Основное различие между этими двумя исследованиями заключается в том, сколько усилий приложили взрослые, чтобы убедить детей. Дети довольно чувствительны к усилиям — и не без оснований.

Поступки значат больше, чем слова

Детство — это уникальная жизненная стадия, в которой половое созревание откладывается ради роста мозга и социального обучения. Исторически сложилось так, что единственный способ узнать о чем-то, чего вы непосредственно не испытали, — это полагаться на доказательство. Дети могут различать фантазию и историю, оценивать достоверность доказательств и предпочитают утверждения с научным обрамлением. Дети во многих культурах реже, чем взрослые, дают сверхъестественные объяснения маловероятным событиям. На самом деле дети учатся у взрослых придумывать такие объяснения.

Теория предполагает, что ритуалы могут быть особенно влиятельным видом доказательств. Теория Джо Хенриха о демонстрациях, улучшающих правдоподобие, предполагает, что учащиеся (например, дети), чтобы избежать эксплуатации, должны обращать внимание на образцовые действия — например, взрослых — и пытаться определить, насколько те верят в то, что демонстрируют. При этом дети опираются на то, стали бы взрослые прилагать столько усилий, если их убеждения неискренни. Проще говоря, действия говорят громче, чем слова.

Санта-Клаус как часть Рождества — отличная демонстрация того, что взрослые добровольно участвуют в длительном и затратном культурном ритуале. Санта должен существовать, иначе зачем моим родителям это делать? Хитрость, конечно, в том, что мы снова и снова говорим детям, что елка, рождественские списки, печенье и стаканы молока предназначены для Санты, а не дань традиции.

Создавать веру сложно

Поскольку наша культура пропитана празднованиями Рождества и Нового года, оно считается само собой разумеющимся. А поскольку Санта — это ложь, которую мы говорим детям, мы не принимаем его всерьез. Тем не менее, и Рождество, и Санта могут многое рассказать нам о себе и о том, как мы начинаем понимать реальность.

Санта, Зубная фея и Пасхальный кролик довольно-таки уникальны. Они требуют участия в социальных нормах и культурных ритуалах гораздо больше других сверхъестественных персонажей (за исключением религиозных). Дети не так сильно сбиты с толку тем, что реально, но чувствительны к разнообразию подсказок, которые мы, взрослые, им даем.

И когда речь заходит о Санта-Клаусе или Деде Морозе, мы не только не предъявляем претензии, но и участвуем во многих детальных сценариях, которые выглядят слишком затратными, чтобы быть ложными. Мои предварительные исследования показали, что персонажи, которые чаще всего ассоциируются с ритуалами, считаются самыми реальными — даже более реальными, чем, например, пришельцы и динозавры.

Дети чувствительны к нашим поступкам — пению колядок, установке дома елки, оставлению молока и печенья, — и они участвуют в этом. Результатом становится вера: мама и папа не сделали бы этого, если бы не верили, поэтому Санта должен быть настоящим.

Зачем им меня обманывать?

В последнее время стало очень модным воздерживаться от использования цифровых медиа. В ход идет все, от цифровых детоксов до последней причуды Кремниевой долины — «дофаминового голодания». В основе всех этих экспериментов лежит предположение о том, что использование цифровых устройств и, в частности, социальных сетей вредно для здоровья, и что если мы не будем ими пользоваться, то станем более счастливыми и удовлетворенными людьми.

Но насколько это правда? Новая статья в Media Psychology утверждает, что нет — по крайней мере в отношении социальных сетей. В одном из немногих экспериментальных исследований в этой области было обнаружено, что отказ от социальных сетей на срок до четырех недель никак не улучшает наше самочувствие или качество жизни.

Многие прошлые психологические исследования социальных сетей опирались на корреляционные данные, изучая, как индивидуальные различия в использовании социальных сетей (или «экранное время» в целом) связаны с благополучием. В этом есть смысл: гораздо проще взглянуть на существующие паттерны использования гаджетов, чем проводить контролируемый эксперимент, особенно в мире, где все ежедневно пользуются цифровыми медиа. Но из-за этого трудно определить причинно-следственные связи — даже если использование социальных сетей связано с более низким уровнем благополучия, как мы можем быть уверены, что дело не в том, что несчастные люди просто чаще заглядывают в социальные сети?

Поэтому в своем новом исследовании Джеффри Холл и его коллеги из Университета Канзаса решили внести свой вклад в довольно скудную экспериментальную литературу, посмотрев, что происходит, когда люди целенаправленно избегают социальных сетей. Исследователи распределили участников по пяти группам: одну попросили использовать социальные сети как обычно (в частности, Facebook, Twitter, Snapchat и Instagram), а других — воздерживаться от использования всех четырех платформ в течение 7, 14, 21 или 28 дней. Исследователи создали учетные записи, чтобы следить за каждым участником и проверять, что те ничего не публиковали сами и не участвовали в обсуждении чужих постов в течение этого времени.

В конце каждого дня все четыре недели участники записывали, сколько времени они тратили на различные виды деятельности (например, еда, работа, просмотр телевизора, использование интернета и т. д.). Также они заполнили короткие анкеты, измеряющие благополучие, качество жизни и одиночество.

Исключив тех, кто использовал социальные сети в дни воздержания, исследователи получили 130 участников. Затем они статистически проанализировали данные, чтобы выяснить, существуют ли какие-то различия в показателях благополучия между днями воздержания и контрольными днями, и если да, то связано ли это с тем, как долго люди воздерживались.

Но команда обнаружила, что никаких существенных эффектов не было, независимо от того, сколько недель участники не заходили в соцсети. «Дни, когда участники могли свободно использовать четыре вида социальных сетей, и дни, когда они воздерживались от их использования, не отличались с точки зрения одиночества в конце дня, эмоционального благополучия и качества дня», — заключают они.

Это открытие не такое уж удивительное. Результаты нескольких других экспериментальных исследований, проведенных ранее, были неоднозначными: воздержание от социальных сетей (или сокращение использования) приводило к небольшому снижению уровня одиночества или еще большей «тяге» к возвращению в онлайн, но при этом не было отмечено никакого существенного влияния на некоторые другие показатели благополучия. Все вместе эти результаты показывают, что «корреляционные исследования, которые говорят о негативном влиянии социальных сетей, нужно интерпретировать более осторожно», пишут авторы.

Есть недостатки и в новом исследовании: в частности, размер выборки был невелик, и авторы признают, что у них было недостаточно участников, чтобы обнаружить возможные небольшие эффекты. С другой стороны, если воздержание от социальных сетей приводит к крошечным эффектам, которые проявляются только при изучении огромных выборок, то эти эффекты имеют небольшое практическое значение в реальном мире.

Возможно, еще более важно то, что у исследователей не было возможности убедиться, что люди не использовали социальные сети пассивно в дни воздержания, просто просматривая каналы в Twitter или в Instagram и не публикуя ничего самостоятельно. И хотя исследование показывает, что уход из социальных сетей, как правило, приносит небольшую психологическую пользу, неясно, влияет ли это на одних людей лучше, чем на других.

Тем не менее, исследования показывают, что паника, связывающая использование социальных сетей с плохим психическим здоровьем, слишком раздута. Конечно, может быть много причин, чтобы удалиться из социальных сетей — но пока не ясно, входит ли в них психологическое благополучие.

Когда недавно Кендалл Дженнер поделилась в Instagram серией эмоциональных постов о своем опыте борьбы с прыщами, многие читатели сразу же обвинили 24-летнюю модель в «сэдфишинге» (от английского sad («грустный») и fishing (рыбная ловля)) — в основном потому, что все это было опубликовано в рамках коммерческого партнерства с производителем средств для ухода за лицом.

Хотя термин «сэдфишинг» появился сравнительно недавно — его придумала в начале 2019 года писательница Ребекка Рейд, — многие люди, вероятно, знакомы с процессом «ловли» симпатий в интернете, наблюдали за ним или даже делали это сами. Рейд определяет «сэдфишинг» как публикацию эмоционального личного материала с целью получить симпатию или внимание со стороны интернет-сообщества.

Многие из нас иногда занимаются «сэдфишингом», и это нормально. Это обычная вещь — стремление привлечь внимание. Нет ничего плохого в том, чтобы хотеть внимания.
— Ребекка Рейд

Тем не менее, людей все чаще обвиняют в том, что они ищут внимания, критикуют или принижают кого-то — независимо от того, занимались ли они сэдфишингом или нет. Например, когда Джастин Бибер опубликовал подробный рассказ о своем психическом здоровье, он встретил множество откликов, в том числе обвинения в сэдфишинге. Почти невозможно выяснить, забрасывает ли кто-то «удочку» на самом деле или нет. И всех, от обычных людей до политиков и артистов, можно обвинить в том, что они «ловят» внимание или пытаются преувеличить важность того или иного вопроса.

Понятие «сэдфишинга» относительно новое, а значит, пока нет исследований этого поведения. Тем не менее, можно провести параллели между сэдфишингом и жаждой внимания, когда человек пытается привлечь внимание, сочувствие или одобрение других. Поведение, требующее внимания, связано с низкой самооценкой, одиночеством, нарциссизмом или макиавеллизмом (желанием манипулировать другими людьми).

Однако трудно понять мотивы пользователей социальных сетей, просто прочитав их посты. Возможно, так называемые сэдфишинг-посты в действительности стремятся подчеркнуть важную или деликатную проблему, такую как депрессия или тревожность. Кто-то просто делится информацией, не задумываясь, какую реакцию она может вызвать. Некоторые же «сэдфишинг-сообщения» могут существовать только для того, чтобы использовать или спровоцировать читателей.

Жажда внимания и сэдфишинг

Хотя обвинить в сэдфишинге можно любого, чаще всего от этого страдают знаменитости, особенно если делятся личными рассказами о каких-то трудностях, которые пытаются преодолеть. Подобные обвинения часто бывают враждебными, и в результате многие знаменитости становятся жертвами онлайн-травли. Но какое влияние оказывает просто наблюдение за интернет-травлей?

В недавнем исследовании участников попросили прочитать серию твитов знаменитостей, некоторые из которых были эмоционально негативными. Затем им нужно было оценить, виноваты ли эти знаменитости в оскорблениях, которые получили. Исследование показало, что то, насколько серьезно человек относится к онлайн-оскорблениям, зависит от того, насколько сильно у него проявляются нарциссизм, макиавеллизм или психопатию — так называемая «темная триада» черт. Результаты показали, что люди с более яркими признаками темной триады меньше симпатизируют знаменитостям.

Человек с «темной триадой» с большей вероятностью посчитает посты менее искренними или увидит в них сэдфишинг. Также вероятно, что эти черты влияют на то, занимается ли человек сэдфишингом сам или нет. Люди с высокими уровнями нарциссизма и макиавеллизма более склонны добиваться внимания, что может означать, что они с большим удовольствием прибегнут к сэдфишингу.

Но, как и жажда внимания в реальном мире, сэдфишинг может отражать более глубокую проблему, такую как расстройство личности. Например, истерическое расстройство личности характеризуется высоким уровнем жажды внимания и начинается в молодости. Эти люди чрезмерно нуждаются в одобрении, признании, они драматичны и склонны к преувеличению.

Садфишинг трудно определить, если авторы открыто не признаются в нем. Хотя выставление на публику конфиденциальной или глубоко личной информации может привести к обвинению в «рыбалке» — возможно, ошибочному. Ошибочное обвинение в сэдфишинге, когда человек искренне обращается за поддержкой, а не ищет внимания, может оказать сильное влияние на его здоровье.

У него может снизиться самооценка, могут появиться беспокойство и чувство стыда. При этом он не в силах обратиться за помощью к семье, друзьям, партнерам или в службы поддержки.

Но люди, которые намеренно занимаются сэдфишингом, должны знать, что их действия могут повлиять на благополучие других людей. Размещение глубоко эмоционального контента, например, о серьезных проблемах со здоровьем, может вызвать у читателей беспокойство, физическое или психическое напряжение. Хотя социальные сети дают людям возможность поговорить о своем психическом здоровье или других проблемах, важно знать, что подобные посты могут принести больше вреда, чем пользы.

Пользователи социальных сетей должны тщательно обдумывать, какой информацией они делятся и с кем. Тем, кто действительно нуждается в поддержке, лучше обратиться к близким людям, поскольку они могут оказать поддержку или поделиться собственным опытом. Также важно установить контакт с медицинскими работниками или профессиональными группами поддержки.

Несмотря на новизну названия, сэдфишинг — это просто новое имя для стремления привлечь внимание. Этот осознанный поиск внимания может оказать негативное влияние как на человека, пишущего сообщение, так и на тех, кто его читает.

Умение быть счастливым при любых обстоятельствах — одна из негласных обязанностей современных работников. И это страшно, считают исследователи Андре Спайсер и Карл Седерстрем, соавторы книги «Как оставаться человеком на работе». В одной из глав книги они собрали данные не в пользу счастья.

Недавно в обеих компаниях, в которых мы работаем, проводились семинары по мотивации. На обоих мероприятиях спикеры буквально пели оды счастью. Один из спикеров объяснил, что счастье делает вас более здоровым, добрым, продуктивным и даже повышает шансы на продвижение по службе. Другой семинар включал в себя обязательные танцы — к слову, довольно дикие. Ожидалось, что так наши тела наполнятся радостью. Одному из наших коллег даже пришлось ретироваться в ближайший туалет.

Фирмы тратят деньги на коучей счастья, тимбилдинг, игры, консультантов веселья и директоров счастья (да, вы найдете человека с такой должностью в Google). Эти занятия и должности могут показаться забавными или даже странными, но компании относятся к ним крайне серьезно. Но должны ли?

Да, научно доказано, что счастливые сотрудники реже увольняются, чаще радуют клиентов, отличаются более крепким здоровьем и с большей вероятностью выйдут за рамки своих служебных обязанностей. Но мы сделали и другие открытия, согласно которым некоторые преимущества счастья на рабочем месте, которые принимаются как должное, — не более чем миф.

Счастье может быть изнурительным. Погоня за ним может не увенчаться успехом. Но ведь это не страшно, правда? Страшно. С XVIII века люди отмечали, что желание стать счастливым становилось тяжелой ношей, обязательством, которое невозможно выполнить. Зацикленность на счастье делает нас менее счастливыми. Недавний психологический эксперимент подтвердил это. Исследователи попросили участников посмотреть фильм, который обычно вызывал чувство счастья: по сюжету фигурист выигрывал медаль на соревнованиях. Но перед просмотром половину участников попросили прочитать вслух высказывание о важности счастья в жизни. Исследователи с удивлением обнаружили, что эти люди ощущали себя менее счастливыми после окончания фильма. По сути, когда счастье становится обязанностью, люди могут почувствовать себя хуже, если им не удалось выполнить ее.

Это становится особой проблемой в современном мире, ведь в нем счастье представляется как моральный долг. Как говорил французский философ Паскаль Брукнер, «несчастье — это не просто несчастье, это даже хуже: неудачная попытка стать счастливым».

Если вы работали в службе клиентского обслуживания, например в колцентре или на кассе популярного кафе, вы знаете, что жизнерадостность на работе — одна из должностных обязанностей. Каким бы утомительным это ни было, такой подход имеет смысл, когда вы напрямую работаете с клиентами. Но сегодня многих сотрудников, которые не взаимодействуют с клиентами непосредственно, тоже заставляют излучать счастье. Это может привести к неожиданным последствиям. По результатам одного исследования, люди в хорошем настроении хуже выявляли обман, чем недовольные участники экперимента. Другое исследование показало, что люди, которые чувствовали себя раздраженными во время переговоров, достигали лучших результатов, чем счастливые. Это подтверждает, что счастье не всегда хорошо сказывается на всех аспектах нашей работы или видах деятельности, для которых необходимы определенные способности. В некоторых случаях оно может и ухудшить результаты.

Счастье может испортить ваши отношения с начальником. Если мы верим, что обретем счастье на работе, в некоторых случаях мы можем начать относиться к руководителю как к упрощенной версии супруга или родителя. В своем исследовании СМИ Сюзанна Экманн обнаружила, что сотрудники, которые верили, что работа сделает их счастливыми, зачастую становились «эмоционально голодными». Они хотели, чтобы менеджеры постоянно хвалили и поддерживали их. Когда эти сотрудники не получали ожидаемой эмоциональной подпитки (а это происходило часто), они обижались и тянули одеяло на себя. Даже мелкие проблемы трактовались как последствие «изгнания». Таким образом, ожидание, что начальник осчастливит вас, во многих отношениях делает нас эмоционально уязвимыми.

Счастье может навредить вашим отношениям с друзьями и членами семьи. В своей книге «Холодная близость» (Cold Intimacies) профессор социологии Ева Иллуз рассказывает, какой странный побочный эффект имеет желание жить более эмоциональной жизнью на работе. В таких случаях сотрудники начинают относиться к своей личной жизни как к рабочему заданию. Люди, с которыми поговорила Иллуз, воспринимали личные отношения как проект, которым нужно тщательно управлять с помощью корпоративных инструментов и техник. В результате их семейная жизнь стала невероятно холодной и расчетливой. Неудивительно, что многие из них предпочитали проводить время на работе, а не дома.

Счастье может превратить такое событие, как потеря работы, в настоящую трагедию. Когда мы видим в работе источник счастья и смысл жизни, мы начинаем от нее зависеть. В своем исследовании профессор социологии Ричард Сеннетт отметил, что люди, которые считали работу важным источником своей состоятельности, испытывали наибольшее потрясение после увольнения. Они теряли не только работу и доход, но и обещание счастья. Таким образом, когда мы относимся к работе как к значимому способу получить счастье, мы становимся эмоционально уязвимыми в периоды перемен.

Счастье также может сделать вас самолюбивым. Или обычно оно нас совершенствует, верно? Не совсем, как показывают результаты интересного исследования. Участникам раздали лотерейные билеты и спросили, сколько они хотели бы отдать другим, а сколько — оставить себе. Люди в хорошем настроении больше билетов забрали себе. Это говорит о том, что по крайней мере в некоторых условиях счастье не всегда означает щедрость.

Наконец, счастье может сделать вас одиноким. В одном эксперименте психологи попросили людей вести подробный дневник на протяжении двух недель. В конце исследования ученые поняли, что люди, которые высоко ценили счастье, чувствовали себя более одинокими, чем люди, которые придавали ему меньше значения. Очевидно, упорная погоня за счастьем заставляет нас чувствовать свою обособленность.

Так почему же, несмотря на все опровержения, мы продолжаем верить, что счастье улучшает рабочую обстановку? Согласно результатам одного исследования, ответ кроется в эстетике и идеологии. Счастье — удобная идея, которая хорошо выглядит на бумаге (эстетическая составляющая). К тому же она помогает избежать более серьезных проблем на работе, например конфликтов и правил (идеологическая составляющая). Когда мы предполагаем, что счастливые сотрудники работают лучше, мы можем задвинуть неудобные вопросы в дальний угол, тем более что счастье зачастую рассматривается как выбор. Это удобный способ справиться с негативным отношением, неприятными людьми и нежеланными персонажами корпоративной жизни. Призыв к такой неоднозначной категории, как счастье, является отличным способом избежать сложных решений, например, об увольнении. Как утверждает Барбара Эренрейх в своей книге «На позитивной стороне» (Bright-Sided), позитивные сообщения о счастье особенно популярны в периоды кризисов и массовых сокращений.

С учетом этих потенциальных проблем мы полагаем, что необходимо переосмыслить убеждение в том, что работа должна всегда делать нас счастливыми. В реальности работа, как и остальные аспекты жизни, вызывает огромный спектр чувств. Конечно, счастье — потрясающее чувство, но его нельзя получить по взмаху волшебной палочки. Возможно, чем меньше мы бежим за счастьем в своей работе, тем выше вероятность, что мы его обретем — спонтанное и приятное, а не вымученное и искусственное. И самое главное — мы будем лучше подготовлены к серьезной работе. Мы увидим ее такой, какая она есть, а не такой, какой мы — руководители, сотрудники или танцующие лекторы семинаров по мотивации — пытаемся ее увидеть.

Сейчас 2019 год. Разногласия — это наша реальность. Все больше разногласий несут нам выборы, семейные ужины, и давайте не забывать, что мы все еще не договорились, каким мы хотим видеть рынок труда. Итак, если разногласия — это часть нашей материи, давайте признаем реальность, вникнем и выясним, как вести споры продуктивно.

Невысказанные аргументы похожи на тараканов: они всегда живут у нас в голове, где мы продолжаем прыгать над ними и переживать о них, даже когда они совсем уже не нужны. Но что, если разногласия — это не тупик, а распахнутая дверь? Что, если это средство не самозащиты или осуждения, а поиска неисследованных территорий, новых ментальных моделей и более широкого понимания?

Бастер Бенсон, глава неофициального Общества по оценке разногласий и бывший руководитель по продуктам таких компаний, как Slack, Amazon и Twitter, считает, что способность находить продуктивные разногласия — это мета-навык. Он называет его суперсилой. В своей новой книге «Почему мы орем: искусство продуктивных разногласий» (Why Are We Yelling: the Art of Productive Disagreement) Бенсон убеждает всех найти возможности для роста и взаимосвязи в ситуациях, когда мы обычно чувствуем беспокойство и подавленность.

Все это звучит довольно неплохо. Поэтому мы выбрали из книги Бенсона восемь уроков, которые помогают выявить более глубокие корни разногласий.

1. Поставьте аргументы — свой и чужой — на одну линию

Бывало ли, что будучи не согласными с кем-то, вы думали: «Да они просто не понимают»? Дело вот в чем: возможно, так и есть. Даже если собеседник понимает предмет раздора, весьма вероятно, он не осознает, почему это так важно для вас. Отступите назад и спросите себя, верен ли этот аргумент в отношении чего-то (что можно проверить), значим ли он (что важно для вас) или полезен (в той ситуации, в которой мы находимся). И убедитесь, что у другого человека есть такой же аргумент.

2. Сканируйте себя

Шипы тревоги похожи на стрелку монитора землетрясения — они отмечают угрожающие моменты в плане того, что вам дорого. Это те моменты, когда вы начинаете принимать разногласия на личный счет. Это легко может привести к непродуктивной позиции, такой как самозащита или осуждение.

Используйте эти шипы в качестве указателей, направляющих вас к большей мудрости. Не поддавайтесь искушению сдаться, вместо этого попытайтесь понять, почему это настолько важно для вас.

3. Говорите только за себя

Разговоры становятся бесполезными, когда мы выходим за пределы нашего личного опыта и говорим от имени других людей и групп. Не делайте этого. Это не просто преувеличение, упрощение, поощрение стереотипов — это делает вашу позицию более уязвимой. Почти невозможно опровергнуть кого-либо, если он говорит, основываясь на собственном опыте. Но когда он говорит за других, можно и поспорить. Если чей-то опыт достаточно уместен для разговора, не ленитесь заручиться его поддержкой.

4. Ищите корни спора

Ловушка, которая делает обсуждение непродуктивным — стремление уклониться от таких важных вопросов, как «Очевидно, это важно для вас, помогите мне понять, почему?», и вместо этого упор исключительно на факты.

Это может быть особенно неприятно, потому что сведение разногласий к информации не дает возможности провести эмоциональный разговор лицом к лицу, и мы откладываем его на потом. Потратьте время, чтобы задать открытые вопросы и постараться найти корни спора. Не поддавайтесь желанию разрешить дело, не вникнув в его суть.

5. Ищите призраков

Предположим на мгновение, что призраки существуют. Остановитесь. При этом мистическом подходе вам не кажется, что воздушные потоки приобретают новое значение, а скрип в зале — новый потенциал? Что еще более важно, обратили бы вы внимание на ветер или звук, если не были открыты для паранормальных возможностей? По Бенсону, принятие призраков — это образ мышления, который нужно применять к аргументам. Это позволяет людям отключить клинически настроенный мозг, желающий быстро получить понятные ответы, и выйти за рамки своих ментальных моделей, увидеть мир с чужой точки зрения и обратить внимание на вещи, которым в другой ситуации вы бы не придали значения или не заметили.

6. Боритесь с предрассудками

Все наши предубеждения ведут к привычному и простому. Они заставляют нас быстро найти ответ и выйти из зоны дискомфорта новых идей. В конце концов, думать сложно. Чтобы на самом деле найти возможности роста и новые перспективы, которые возникают в результате продуктивных разногласий, выделите какое-то реально долгое время в календаре или скажите заранее, что разговор будет состоять из нескольких частей, и сразу запланируйте для него еще один блок времени. Это поможет отодвинуть предубеждения на задний план.

7. Смените место

Окружающая среда задает тон для разногласий. Убедитесь, что ваше окружение нейтрально. Какова динамика пространства? Все ли голоса приветствуются? Может ли человек уйти в любое время? Можно ли изменить свое мнение? Если ваше обычное рабочее пространство не подходит, прогуляйтесь по кварталу. Если это невозможно, возьмите телефон. Что бы вы ни делали, не делайте это при помощи Slack или по электронной почте.

8. Стремитесь к апории

Апория — мое новое любимое понятие. Это древнегреческая концепция, которая показывает: то, что вы считаете дорогой к истине, ведет на самом деле куда-то еще. Нас учили, что победа в конфликте приносит удовлетворение. Но Бенсон говорит, что есть и более глубокое чувство. Опираясь на Сократа, Бенсон говорит, что цель этих важных, глубоких разговоров, которые помогают нам расти и общаться, состоит не в том, чтобы найти правильный ответ. Цель — осознать моменты, когда мы не знаем, о чем говорим. Это звучит не как победа, но как мудрость.

Недавно ко мне пришла подруга. Она была в отчаянии, потому что не знала, нужно ли ей расстаться с парнем или нет. Она смотрела на меня полными слез глазами и спрашивала, что ей делать. Я задумалась. Конечно, я считала, что ей нужно бросить его, но мне не хотелось рисковать нашими отношениями в случае, если она останется с ним после того, как я поделюсь своим мнением.

Любой, кто дает советы, знает, что люди не обязательно их примут. Совет — это подарок, который, однако, связан с неким проявлением власти. Вот эта позиция «я знаю вашу ситуацию лучше всего, и вот что вам нужно сделать» может оказаться чреватой.

«Консультирование — коварная вещь, — говорит Ли Тост, профессор менеджмента и организации в Школе бизнеса Университета Южной Калифорнии им. Маршалла. — Получить совет от кого-то — значит оказаться под его влиянием». Иногда люди, не принимающие советы, главным образом отказываются не от совета, а от идеи контроля со стороны советчика.

Тем не менее, вполне понятно желание помочь, когда мы видим, что у людей что-то не получается или они страдают. Кажется правильным дать какие-то инструкции. На самом деле человек, давая советы, ощущает усиление своей власти, говорится в исследовании, опубликованном в прошлом году в Personality and Social Psychology Bulletin.

Исследователи определили три фактора, которые определяют, примут ли совет близко к сердцу. Люди соглашаются с советами, реализация которых будет дорого стоить и которые подразумевают трудные задачи (юристы интерпретируют контракт). Также совету с большей вероятностью последуют, если человек, предлагающий его, более опытен и уверен в качестве своей рекомендации (например, врачи, назначающие лечение). Эмоции также играют роль: люди, принимающие решения, склонны игнорировать советы, если уверены в том, что будут делать (остаться с неприятным человеком, несмотря ни на что), или испытывают злость (отправляют безрассудные сообщения, будучи на взводе).

Итак, как же быть заботливым друзьям и заинтересованным коллегам — тем людям в нашей жизни, которые не обязательно эксперты, но хотят помочь? Вмешиваться можно, но очень важно подходить к этому вопросу чутко и сосредоточиться на человеке, который ищет помощи.

«Это может показаться очевидным, но удивительно, как часто люди не задумываются над тем, чего хочет человек, принимающий решения, и почему», — говорит Тост.

Вот что еще нужно иметь в виду, чтобы быть уверенным, что совет, который вы даете, был принят, а человек, которому вы советуете, чувствовал себя хорошо.

Оцените ситуацию

Убедитесь, что вас действительно просят дать совет. Легко спутать ситуации, когда от вас требуется побыть аудиторией, а не высказывать свое мнение. Иногда люди просто хотят, чтобы их выслушали.

«Это примерно как, если люди скажут вам: «Я хочу стратегию», а на самом деле это означает: «Я хочу, чтобы кто-то понял», — говорит Хизер Гаврилески, обозреватель и автор статьи «Что, если этого достаточно?»

Семейный психотерапевт Мелоди Ли предлагает спросить: «Хотели бы вы услышать кое-какие мои мысли, или сейчас не самое подходящее время?» Это ставит всех в равные условия. Будьте готовы к тому, что человек откажется от вашего предложения. Уважайте желания этого человека, потому что, настаивая, вы произведете впечатление, будто у вас есть какие-то тайные намерения.

Проясните цели человека, нуждающегося в совете. Когда люди обращаются к Остину Клеону, автору книги «Кради как художник», за советом, он старается определить точную проблему: «Что конкретно вы хотите услышать?» Так он не будет заваливать человека ненужной информацией.

Ли предлагает повторить услышанное, чтобы убедиться, что вы поняли суть проблемы. Спросите, какой результат надеется увидеть ваш собеседник, чтобы ваши идеи совпали с его потребностями. Затем узнайте, что уже было сделано для решения проблемы, чтобы ваши предложения не были лишними.

Учитывайте свою квалификацию. По словам Тоста, люди часто обращаются за советом к близким, даже если члены семьи и друзья не всегда могут оказать им эффективную помощь. Спросите себя: «Есть ли у меня опыт и знания, необходимые, чтобы дать полезный совет в этой ситуации?» Если да, то вперед. Советуйте на здоровье. Если же нет, вместо того, чтобы давать бесполезный совет, найдите кого-то, кто сможет помочь лучше.

«Главное — поставить нужды и интересы дорогого вам человека в центр внимания», — подчеркивает Тост.

Совместная работа над решением

Будьте дружелюбными. Слова имеют силу. Слова могут лечить. Недавнее исследование показало, что врачи, которые вселяют уверенность, могут облегчить симптомы пациентов. Важно начать обсуждение советов тем же обнадеживающим тоном. Сертифицированный личный консультант и тренер по лидерству Ди Маршалл обязательно хвалит человека, нуждающегося в совете, прежде чем предложит хоть одну идею. Она говорит что-то вроде: «Я действительно восхищаюсь вами за то, что вы умеете делать X и Y». Это не только добавляет человеку уверенности в себе, но и помогает сохранить равновесие.

Делитесь опытом. По словам Маршалл, люди склонны сопротивляться, когда совет выглядит нравоучительным. Лучше воспринимаются фразы вроде: «Я пережил такое, и вот что я делал». Работая с клиентами, она рекомендует книги и инструменты, которые помогают лучше разобраться в ситуации: «Я не говорю им, что делать, но я предлагаю им реальный ресурс».

В книгах и блоге Клеона тоже есть эта воодушевляющая энергия. «Мой метод работы — делиться тем, что я узнал на этом пути, в духе: это подошло мне, возможно, подойдет и вам».

Ищите физические признаки облегчения. Изучите язык лица и тела: например, смягчение глаз и губ, опускание плеч или выдох. Это хорошие показатели, что ваш совет нашел отклик. По словам Ли, даже слово «совет» может иногда стать триггером. Ей больше нравятся такие выражения, как «предложения» и «идеи», потому что они больше подходят для совместной работы: «Я работаю с вами, а не над вами».

Предложите поддержку, если потребуется

Определите ключевые моменты. Людям нереально следовать каждому совету, который вы даете. Обсудив проблему и предложив, как с ней справиться, Маршалл спрашивает клиентов, что им больше всего понравилось. Затем она дает им разрешение игнорировать любые ее предложения, которые не подходят. Это снимает давление с того, кто просит о совете, и позволяет завершить беседу на позитивной ноте, выделив хотя бы один полезный совет, на котором можно сосредоточиться.

Клеон согласен с таким подходом. Вот что он написал во введении к своей книге о творческом мышлении «Продолжай идти»: «Все субъективно. Возьмите на вооружение все, что вам нужно, и оставьте остальное».

Договоритесь о дальнейших действиях. В конце спросите, требуется ли от вас постоянная поддержка (и какая) и чего следует избегать. Добавит ли человеку мотивации, если вы будете проверять его успехи, или, напротив, это будет чересчур? «Есть только один способ узнать, — говорит Ли. — Спросите об этом с открытым сердцем». Если вы определяете ожидания в отношении следующих шагов и подходите к проблеме как команда, у вас обоих больше шансов уйти от ощущения, что кто-то от этих взаимодействий получает больше власти над другим.

Проведите достаточно времени в нью-йоркском метро — или в метро любого большого города, — и вы превратитесь в почетного профессора психологии транспорта. Метро, которое удерживает вместе случайных людей в замкнутом пространстве, — это идеальная лаборатория для изучения поведения человека. Как однажды заметили социологи М.Л. Фрайд и Ви Джей Де Фацио: «Метро — это одно из немногих мест в большом городе, где все расы и религии и большинство социальных классов сталкиваются лицом к лицу в одинаковой ситуации».

Или ситуациях. Метро предоставляет любое количество обособленных и повторяемых моментов взаимодействия и возможность проверить, как «ситуационные факторы» влияют на результаты. Появляется беременная женщина: кто уступит место первым? Слепой поскальзывается и падает. Кто поможет? Незнакомец появляется ниоткуда и просит вас отправить письмо. Выполните просьбу? Во всех этих сценариях многое зависит от участвующих сторон, их места в поезде и нахождения самого поезда, а также количества других присутствующих людей, среди прочих переменных. А в час пик меняется все.

Поэтому неудивительно, что на протяжении многих лет в метро регулярно проходили эксперименты по прикладной психологии. Действительно, в конце 1960-х и начале 1970-х годов, когда теории «личного пространства» просочились из социологии, исследование «проксемики» Эдварда Холла переживало расцвет, и психология окружающей среды вступала в свои права, любой пассажир нью-йоркского метрополитена мог оказаться сотрудником какого-нибудь психолога, а все остальные выдавали яркие примеры человеческих взаимоотношений. Банальное замечание из статьи 1969 года под названием «Добрый самаритянин: феномен метрополитена?» в Journal of Personality and Social Psychology отражает этот дух: «Около 4450 мужчин и женщин, которые ездили по линии 8-й Авеню IND в Нью-Йорке по будням между 11:00 и 15:00 с 15 апреля по 26 июня 1968 года, были невольными участниками этого исследования».

Хотя исследования в метрополитене переживали расцвет в 1970-х, они так же стары, как и сам этот вид транспорта. Выдающийся социолог Георг Зиммель в знаменитом отрывке из своей книги «Релятивистская философия» 1912 года был поражен новым пространственным и чувственным режимом, возникшим благодаря транспорту. «До появления в XIX веке омнибусов, железных дорог и уличных автомобилей люди не попадали в ситуации, когда в течение нескольких минут или часов им можно было или приходилось смотреть друг на друга, не разговаривая».

К 1971 году Эрвинг Гоффман в книге «Отношения на публике» отметил, что ритуал, который он называл «учтивым невниманием», прижился в метро, как и в других сферах городской жизни: мы признаем присутствие другого человека, но не настолько, чтобы сделать его «объектом особого любопытства или замысла». Или, как утверждают авторы эссе «Поведение в метро» (в книге «Люди и места: социология знакомого»), «поведение в метро регулируется определенными социальными правилами и нормами, которые служат для защиты личных прав и поддержания надлежащей социальной дистанции между незнакомыми людьми, которые временно находятся в хаотичном и сфокусированном взаимодействии».

Психология метро особенно стремится понять, на чем держатся эти правила и что происходит, когда они нарушаются. В одном из самых известных исследований, которое провел социальный психолог Стэнли Милгрэм, студенты спонтанно просили пассажиров метро уступить им место. Как рассказывает Томас Бласс в книге «Человек, который шокировал мир», этот эксперимент возник из-за того, что Милгрэм заподозрил искажение норм поведения в метро. Подтолкнул его к этому вопрос тещи: «Почему молодые люди больше не уступают место в автобусе или метро седой пожилой женщине?»

Милгрэм хотел знать, что будет, если их просто попросить. Поэтому студенты его экспериментального курса по социальной психологии отправились в метро и просили уступить им место (либо без объяснения причин, либо предлагая обоснование типа «Я не могу читать книгу стоя»). Люди были удивительно отзывчивы — 68% либо встали, либо передвинулись, когда их просили, не объясняя причин. Однако чем больше объяснений высказывали просящие, тем реже им уступали место. Любопытно, отмечает Бласс, что больше всего участников поразило, насколько сложно им было попросить место («У меня было ощущение, что я умру», — вспоминал Милгрэм). Нетрудно представить почему: просьба о помощи в метро подвергает человека риску либо быть осужденным, либо получить отказ. Когда New York Times позже повторила исследование Милгрэма с менее научных позиций, число откликнувшихся на просьбу было еще выше. (Возможно, Нью-Йорк действительно самый вежливый город в мире!)

Крайне важным контекстом для многих исследований 1970-х годов было убийство Китти Дженовезе в Квинсе, чьи просьбы о помощи якобы были проигнорированы ее соседями. История Дженовезе стала нарративом городского безразличия (несмотря на то, что некоторые детали истории позже были поставлены под сомнение). Метро выглядело идеальной площадкой для возникающего направления «исследования свидетелей». Например, в упомянутой выше статье «Добрый самаритянин» рассказывается, как студент Колумбийского университета пошатнулся и рухнул на спину в поезде метро, «уставившись в потолок». В некоторых экспериментах он изображал пьяного, в других — больного. (В последнем случае люди были более склонны помогать.) Интересно, что это исследование не нашло подтверждения так называемого эффекта «размывания ответственности» — идеи, основанной на убийстве Дженовезе, которая гласит, что чем больше свидетелей присутствует, тем меньше вероятность того, что хоть кто-то окажет помощь. На самом деле было обнаружено обратное.

Еще одно классическое исследование Милгрэма — «техника потерянных писем»: подойдите к незнакомому человеку с письмом (на котором иногда есть марка, иногда нет) и попросите отправить его вам по почте. Количество отправленных писем показывает вероятность успеха. В одном из исследований психолога Роя Фельдмана, проведенного в 1975 году, на станции метро нескольких городов (Бостон, Афины, Париж) были отправлены участники (как местные, так и иностранцы), которые просили о почтовой услуге. Одна интересная находка: греки реже отправляли письма своим соотечественникам, нежели иностранцам.

Один из ключевых принципов «учтивого невнимания» — это тщательное избегание прямого зрительного контакта, и оно было изучено в ряде исследований. В одном из них в 1974 году экспериментаторы активно смотрели на людей, а затем обращались к ним за помощью. Субъекты с большей вероятностью соглашались помочь, когда человек не смотрел на них перед этим (это продолжило череду исследований, где выяснилось, что людям обычно становится неудобно из-за неспровоцированного или неуместного взгляда, если, конечно, наблюдатель — не привлекательная женщина). В другой статье Кларка Макколи, опубликованной в 1978 году в журнале Environmental Psychology and Nonverbal Behavior, рассматривается общая готовность установить зрительный контакт в электричке в городе (Филадельфия) и пригороде. В городе пассажиры были более застенчивы (только 13% были готовы на зрительный контак в Филадельфии, в отличие от 31% в Брин-Мауре). Авторы связывают результаты не с грубостью, а с переизбытком информации для обработки — по их словам, «межличностная перегрузка ведет к социальной изоляции».

Конечно, реакция пассажира может зависеть от того, как долго он был в поезде: исследование, проведенное Гэри Эвансом, связало продолжительность поездки с уровнем стресса. Чем дольше поездка, тем выше уровни кортизола в слюне испытуемых и тем хуже они справляются с «заданием на исполнение» (корректура текста). Другие исследования показали, что стресс снижает даже отсутствие необходимости делать пересадку.

Размер толпы тоже имеет значение, хотя и не обязательно такое, как вы думаете. В еще одном исследовании, проведенном Эвансом и Ричардом Венером, более высокие уровни стресса были связаны не столько с общей загруженностью вагонов метро, сколько с тем, насколько плотно были заняты сиденья. Более загруженные поезда также увеличивают вероятность физического контакта. Дэвид Мейнс изучил, как люди сидят (в частности, положение локтей: «манипулирование локтями также становится одним из способов выразить свои чувства в отношении человека, сидящего рядом с вами») и держатся за поручни. Он обнаружил, что случайное касание с большей вероятностью происходит среди людей одной расы и пола. «Раса и пол переопределяют физическую дистанцию», — написал он. (Что касается пола, то теснота привела к появлению вагонов «только для женщин» в различных метро от Мехико до Мумбаи.)

Говорит ли об упадке психологии метро эпоха пассажиров, погруженных в девайсы и не замечающих, что происходит вокруг? Не совсем. Одно недавнее исследование, проведенное в парижском метро — в котором рассматривались рекламные объявления «упущенных знакомств», размещаемые жителями в поисках объекта случайной симпатии, — показало, что метро, «без сомнения, главный источник городских рассказов о любви с первого взгляда». Кажется, больше всего к тому, чтобы влюбиться в незнакомца, располагают места, находящиеся ближе всего к выходу. «Метро — это не эмоциональная пустыня, а социальный вакуум, в который мы иногда верим», — заметил начальник парижского метро. Действительно, свидетели или участники, мы все — часть продолжающегося эксперимента.

Мы все знаем людей, пострадавших из-за своей доверчивости: обманутые покупатели, брошенные влюбленные, отвергнутые друзья. Действительно, большинство из нас попадались на неуместном доверии. Этот личный и чужой опыт приводит нас к убеждению, что люди слишком доверчивы.

Но на самом деле мы доверяем недостаточно.

Возьмем данные о доверии в Соединенных Штатах (они отражают положение в большинстве богатых демократических стран). Межличностное доверие — оценка того, считают ли люди, что другие в целом заслуживают доверия, — сейчас самая низкая за почти 50 лет. При этом вряд ли люди на самом деле меньше заслуживают доверия, чем раньше: массовое падение преступности за последние десятилетия говорит об обратном. Доверие к средствам массовой информации также находится на рекордно низком уровне, даже несмотря на то, что у ведущих СМИ внушительный (если не безупречный) показатель достоверности.

Между тем доверие к науке сравнительно велико, большинство людей доверяют ученым. Впрочем, в некоторых областях — от изменения климата до вакцинации — часть населения доверяет науке недостаточно, что приводит к разрушительным последствиям.

У социологов есть множество инструментов для изучения того, насколько доверчивы и заслуживают доверия люди. Самый популярный — это игра на доверие, в которой участвуют два человека, как правило, анонимно. Первому участнику дают небольшую сумму денег, скажем $10, и просят решить, какую сумму передать другому участнику. Затем передаваемая сумма утраивается, и второй участник выбирает, сколько вернуть первому. В западных странах доверие вознаграждается: чем больше денег переводит первый участник, тем больше денег отправляет второй участник, и, следовательно, тем больше получает первый. Несмотря на это, первые участники в среднем переводят только половину полученных денег. В некоторых исследованиях был представлен вариант, в котором участники знали этническую принадлежность друг друга. Из-за предрассудков они меньше доверяли определенным группам — израильским мужчинам восточного происхождения (азиатские и африканские иммигранты и их потомки, рожденные в Израиле) или чернокожим студентам в Южной Африке. Им переводили меньше денег, хотя они и доказали, что заслуживают доверия так же, как и более уважаемые группы.

Если люди и институты заслуживают больше доверия, чем получают, почему мы этого не видим? Почему мы не слишком доверяем?

В 2017 году социолог Тошио Ямагиши любезно пригласил меня в свою квартиру в Мачиде, городе в столичном районе Токио. Он чувствовал себя слабо из-за рака, который унес его жизнь несколько месяцев спустя, но сохранил юношеский энтузиазм к исследованиям и острый ум. Мы обсуждали его идею, которая имеет важные последствия в рассматриваемом вопросе: информационная асимметрия между доверием и недоверием.

Доверяя кому-то, вы в конечном итоге понимаете, оправдано ли ваше доверие или нет. Знакомый спрашивает, можно ли остановиться у вас дома на несколько дней. Если вы согласитесь, вы узнаете, хороший ли он гость. Коллега советует вам новое приложение. Если вы примете совет, то узнаете, работает ли новый софт лучше, чем тот, к которому вы привыкли.

И напротив, не доверяя, вы чаще всего никогда не узнаете, можно ли было доверять. Если вы не пригласите знакомого, то не узнаете, хороший он гость или нет. Если не примете совет коллеги, не узнаете, лучше ли новое приложение, чем прежнее, и, следовательно, дает ли ваша коллега хорошие советы в этой области.

Эта информационная асимметрия означает, что мы узнаем больше, доверяя, чем не доверяя. Более того, доверяя, мы узнаем что-то не только о конкретных людях, но и о типах ситуаций, в которых нам нужно выбрать: доверять или нет. Мы получаем больше, доверяя.

Ямагиши и его коллеги продемонстрировали преимущества доверия. Их эксперименты были похожи на игры на доверие, но участники могли общаться друг с другом, прежде чем принять решение о переводе денег. Наиболее доверчивые участники лучше понимали, кому можно доверять, то есть кому можно перевести деньги.

В других сферах мы наблюдаем такую же картину. Люди, которые больше доверяют СМИ, лучше осведомлены о политике и новостях. Чем больше люди доверяют науке, тем более они начитаны. Даже если это доказательство остается корреляционным, в этом есть смысл: люди, которые доверяют больше, лучше разбираются, кому можно доверять. В доверии, как и во всем остальном, совершенство приходит с практикой.

Выводы Ямагиши дают нам основания для доверия. Но тогда головоломка усложняется: если доверие дает такие возможности, мы должны доверять слишком сильно, а не недостаточно. По иронии судьбы, причина, по которой мы должны доверять больше — тот факт, что мы получаем больше информации от доверия, чем от его отсутствия, — может сделать так, что мы будем доверять меньше.

Когда наше доверие подорвано — если мы доверились тому, кому не следовало, — последствия очевидны, и наша реакция варьируется от раздражения до ярости и отчаяния. Пользу — то, что мы узнали благодаря ошибке, — легко упустить из виду. В отличие от этого, последствия того, что мы не поверили тому, кому следовало доверять, как правило, почти невидимы. Мы не узнаем дружбы, которая могла бы сложиться (если бы мы позволили своему знакомому погостить у нас). Мы не увидим, насколько полезными могли быть некоторые советы (так как не воспользовались советом коллеги о новом приложении).

Мы недостаточно доверяем, потому что цена ошибочного доверия слишком очевидна, в то время как польза (вынесенные уроки) от него, а также цена ошибочного недоверия в значительной степени скрыты. Мы должны учитывать это: подумайте о том, чему мы можем научиться, если будем доверять, о людях, с которыми можем подружиться, о знаниях, которые можем получить.

Давать людям шанс — не просто правильно. Это также весьма разумно.

Джаклин Баумгартен выросла на озере Мичиган. Ее самые счастливые воспоминания связаны со временем, которое ее семья проводила на воде. Ее старшие братья, став взрослыми, купили лодки, чтобы продолжить свои водные приключения. Но они каждую неделю звонили сестре, чтобы пожаловаться, как дорого обходится содержание лодок, которыми они едва пользуются. Тогда Баумгартен нашла решение этой проблемы.

Баумгартен превратила головную боль своих братьев в Boatsetter, «Airbnb для лодок». Владельцы лодок могут выставить свои предложения на платформе, а люди, которые хотят провести день на воде, могут арендовать их за несколько сотен долларов. Платформа предоставляет страховку и предлагает выбрать капитана, который за определенную плату может брать группы без опыта навигации.

Boatsetter — один из растущего числа стартапов, создающих новые площадки для аренды предметов роскоши, таких как лодки, дополнительные спальни или пространство на заднем дворе. Назовем это субарендой. Все, что у вас есть, может стать источником дополнительного дохода, а все, что вы хотите арендовать, можно взять на время у приветливого незнакомца.

Эта модель была придумана и популяризирована Airbnb. Когда в 2008 году Airbnb начал свою работу, идея превратить свой дом в ночлежку или заплатить несколько сотен долларов, чтобы переночевать в гостевой комнате незнакомца, все еще выглядела маргинальной. В то время существовало несколько сайтов аренды жилья, такие как VRBO, но туристам с ограниченным бюджетом или студентам больше подходил вариант аренды одной комнаты.

Теперь арендная экономика везде и для всех. Есть площадки в стиле Airbnb для автомобилей (Turo), для гаражного хранения (Spacer), для частных самолетов (Jettly). Вы можете арендовать кровать, чтобы вздремнуть после обеда (Globe), или даже искупаться в чьем-то бассейне (Swimply).

«Люди заинтересованы в том, чтобы каждый месяц получать доход от своих активов, которыми они недостаточно пользуются», — говорит Спенсер Берли, соучредитель Rent the Backyard, которая позволяет домовладельцам превращать неиспользуемое пространство двора в арендное жилье.

Rent the Backyard строит коттеджи-студии на пустых дворах, а затем сдает их арендаторам-одиночкам. Компания покрывает расходы на строительство, а взамен оставляет себе половину арендной платы. Сайт обещает домовладельцам доход до $12 тысяч в год.

В районе залива, где Rent Backyard строит свои первые объекты, рынок жилья и так невелик, и это вызвало резкий рост цен на недвижимость. Для домовладельцев продажа места на заднем дворе дает облегчение в плане платежей по ипотеке. Для арендаторов это альтернатива квартирам, которые становятся все дороже. «Мы не просто урвали целый пирог и боремся с теми, кто пытается отхватить кусочек. По сути мы расширяем возможность получить свой кусочек для всех участников», — говорит Берли.

Hipcamp, «Airbnb для кемпингов», преследует аналогичную цель. Платформа направляет отдыхающих на пустующие дворы и частные земли, где они могут переночевать. За $50 можно поставить палатку в чьем-то частном цветочном саду рядом с государственным парком горы Тамалпаис, к северу от Сан-Франциско. Также можно встретить вигвамы, домики на деревьях и юрты на частных фермах и лугах по всей стране.

«50% США находится в частной собственности, и часто это самые нетронутые земли, потому что на них не так много людей, — говорит Алисса Равасио, основатель и генеральный директор Hipcamp. — Туристов так воодушевляет возможность побывать в новых местах, а землевладельцев — получить новый источник дохода».

Туристы, использующие Hipcamp, — это в основном городская молодежь, жаждущая сбежать из города и получить новый опыт, которым можно поделиться в Instagram. «Кое-что очень нас поразило. Наши землевладельцы такие разные — они по-настоящему деревенские», — говорит Равасио. Как и в Airbnb, хозяева не обязаны уделять время своим гостям, но, по словам Равасио, многие все равно это делают, рассказывая о своей земле и образе жизни. Она считает, что Hipcamp — не просто способ найти интересные места для кемпинга, но и способ познакомить людей, которые иначе никогда не встретились бы друг с другом.

Жажда персональных впечатлений вызывает интерес к этой субарендной экономике. Пользователи Airbnb могут взять урок кулинарии или поучиться у диджея, но только клиенты Hipcamp могут провести ночь в палатке на бескрайней овечьей ферме. Морская прогулка — это товар, но при помощи Boatsetter вы можете провести день на глубоководной рыбалке, заняться подводным плаванием или покататься на водных лыжах. Коммерциализация обмена впечатлениями охватила и такие стартапы, как BonAppetour и ChefsFeed, которые приглашают вас присоединиться к чужому семейному ужину.

Поскольку люди охотно делятся своими домами, машинами, лодками и жизнями, стартапам, которые занимаются этим, придется решать вопросы об ответственности. Раньше мы что-то давали взаймы только людям, находящимся в кругу доверия. Теперь, когда все больше людей открывают свои двери для незнакомцев, компании должны быть готовы к тому, что это доверие будет подорвано.

Много лет такие компании, как Airbnb и Uber, обходили вопросы ответственности, утверждая, что они всего лишь посредники. Обе компании начали предпринимать серьезные шаги по защите людей на своих платформах, но эти гарантии остаются ограниченными. Airbnb предлагает страхование ответственности на сумму до $1 млн для хозяев, но страховое возмещение не поможет, если кто-то украдет семейную реликвию или умрет из-за халатности домовладельца.

Новые стартапы субарендной экономики также пытаются решить вопросы доверия. Баумгартен говорит, что при запуске Boatsetter она потратила восемь месяцев на изучение всей возможной информации о страховании лодок, поскольку страховые полисы для отдыха не покрывают аренду. «Сейчас мы единственная компания, которая предоставляет одноранговое страхование в области совместного использования лодок, благодаря нашему партнерству с Geico Marine», — говорит она. Компания также предлагает круглосуточную поддержку на воде в случае чрезвычайных ситуаций.

Если не брать в расчет всевозможные несчастья, совместное использование частных пространств, таких как задний двор или спальня, может быть неудобным. Автору New Yorker, который недавно опробовал Swimply, «Airbnb для бассейнов», понравилось окунуться в освежающую воду, но пространство вокруг бассейна было грязным, заваленным пластиковыми пивными кружками. Домовладелец, который обещал уединение, все время был виден в окне. Увы, это был не бассейн отеля. Но «аутентичность» субарендной экономики требует компромиссов.