Метка: Главное

Джейми был одним из самых милых и теплых людей, которых я когда-либо встречал. И при этом он был одним из самых опасных.

Джейми был двукратным чемпионом страны по Кали. Кали — это боевое искусство, которому обучался Мэтт Дэймон для съемки в фильмах о Джейсоне Борне. Джейми готовился к чемпионату мира. День за днем, день за днем, ничего другого. Думать — это последнее, что тебе нужно делать в бою. Ты тренируешься до тех пор, пока каждый прием не станет инстинктивной реакцией.

Но после нескольких недель тренировок мистеру Убийственно-приятный парень понадобился перерыв. Месяцами он только и делал, что тренировался, вбивая навыки в мышечную память. Поэтому он отправился на вечеринку.

Он веселился, и, конечно, все хотели поболтать с парнем, который зарабатывает на жизнь тем, что надирает задницы, так что недостатка в поклонниках не было. И все его любили, ведь глянь, это Джейми. Но именно тогда что-то пошло не так…

Одна из девушек решила пофлиртовать с ним. Она игриво нанесла легкий удар ногой в сторону Джейми. Это было мило. Но мозг Джейми отреагировал не так…

Он увидел только «удар». Он даже не успел осознать этого, как его тело отреагировало именно так, как он программировал его долгими часами: удар — режим атаки.

Как молния, Джейми заблокировал «удар». Он опустился, захватил ее ногу, обхватил рукой бедро и…

К счастью — огромному счастью — в этот момент он осознал происходящее. Он застыл. Он был в шоке, потому что находился примерно в 0,3 секунды от того, чтобы сломать ей ногу. Он отпустил ее. Она была в ужасе. Все на вечеринке были в ужасе. Джейми был в ужасе. Он оглядел комнату со стыдом, которого хватило бы на двоих: что, черт возьми, я только что сделал?

Никто не пострадал. Все было хорошо — кроме глубокой, глубочайшей, экспоненциальной неловкости. Внутренние реакции Джейсона Борна великолепны в фильмах о Джейсоне Борне. Но не всегда так хороши в повседневной жизни.

Но мы с вами делаем то же самое. Метафорически. И психологически. Часто при общении с окружающими мы не думаем, а просто реагируем. Большинство реакций были запрограммированы давным-давно. И некоторые из них не способствуют хорошим отношениям.

Что-то провоцирует вас и вы становитесь неуместно враждебными. Или отстраняетесь. Или извиняетесь и уступаете, даже если не были неправы. Психологи называют это «схематическим совладающим поведением».

Схемы — это глубоко укоренившиеся бессознательные убеждения, которых вы придерживаетесь в отношении себя и окружающих. «Если вы не будете все время милым, люди отвергнут вас» или «Если вы сразу не покажете, кто здесь хозяин, люди будут пользоваться вами», и бесчисленное множество других схем. Часто мы даже не осознаем, что они есть.

Возможно, когда вы были ребенком, ваши родители сердились, и вы привыкли просто уступать и сдаваться. И теперь вы поступаете так со всеми. А возможно вас доставал хулиган на школьном дворе, и вам пришлось дать отпор, и теперь любой вызов превращает вас в разъяренного монстра. Мы выучили эти «уроки», как вести себя с людьми, и наткнулись на «решения», которые помогли в то время, в том контексте, но в долгосрочной перспективе они принесли больше вреда, чем пользы.

Если противостоять этой настройке, становится очень некомфортно. Все равно что пытаться избавиться от вредной привычки или зависимости. Мозг сходит с ума от мыслей, мучительно заставляя проходить через это. Это тот же самый голос в голове, который вынуждает нарушить диету или выпить еще, когда вы уже хватили лишнего.

Часто мы знаем, что это плохие привычки, но они заложены глубоко в результате многолетней «практики», как тренировки Джейми. Они вырываются наружу раньше, чем находится время на раздумья. Вы чувствуете себя скорее марионеткой, чем человеком. Возможно, вы чувствуете, как это происходит, и не хотите поддаваться, но… в итоге так злитесь на себя, что хотите кричать три месяца подряд.

Но есть способ измениться. Исследователи обнаружили, что очень мощный коктейль из схемной терапии и терапии принятия и ответственности помогает людям справиться с вредными привычками в межличностном общении, которые есть у каждого. Эти два метода помогают справиться с дискомфортом, связанным с сопротивлением плохому поведению — этому ужасному голосу в голове — чтобы вы выбирали более правильные способы взаимодействия и были тем человеком, которым хотите быть.

Возьмем кое-какие рекомендации из книги «Терапия принятия и ответственности при межличностных проблемах».

Ладно, приступим к делу…

Идентифицируйте

Начните с определения ваших схем. Сомневаюсь, что это сложно. Они есть у всех нас.

Возможно, вы склонны к эмоциональному замыканию. Кто-то вас критикует, а вы отвечаете с эмоциональной нежностью, как на форму налоговой службы. Или вы выходите из себя. Внезапно вы становитесь кем-то другим, а дружелюбие решает провести лето за границей в этом семестре. Это неизбежно приводит к тому, что в течение дня вы чувствуете сожаление до мозга костей: почему я всегда так поступаю?

Нет необходимости составлять полный список схем. Их хватит, чтобы заполнить гардеробную (тогда мне придется написать статью о депрессии). Просто выберите ту, что приносит больше всего проблем.

Если бы вы были персонажем пьесы Шекспира, каким бы был ваш трагический недостаток?

Затем подумайте, что обычно его вызывает. Это нам понадобится позже, Отелло.

Итак, вы определили крупную схему совладающего поведения. Не так уж и сложно.
Но именно здесь мы переходим от милой и приятной дискуссии о психологии на арену «Эрик, мне не нравится, к чему ты ведешь».

Потерпите меня…

«Творческая безнадежность»

Ух ты, какое название. (Это исследователи придумали, не я.)

Все схемы совладающего поведения проистекают из так называемого «эмпирического уклонения». Иными словами, мы делаем это, чтобы избежать эмоционального дискомфорта. Когда задействованы схемы убеждений («Я непривлекателен», «Они отвергнут меня» и так далее), нам очень неприятно. Мы ощущаем себя как алкоголик, которому нужна выпивка. А это поведение, помогающее справиться с ситуацией, — ваш любимый напиток. («Выскажи им все, что думаешь!» или «Просто извинись перед обидчиком, хотя ты ни в чем не виноват»). Если этого не сделать, мысли в голове становятся душераздирающими. Поэтому мы подчиняемся и делаем то ужасное, что всегда делали, чтобы заглушить дискомфорт.

Тут и возникает «творческая безнадежность». Примите этот факт: нельзя заглушить всю боль в жизни. Часть ее неизбежна. Хотите жизнь, свободную от дискомфорта? Извините, не та планета.

Очень депрессивный философ, которого вам, вероятно, никогда не следует читать — Эмиль Мишель Чоран. Однажды он сказал: «Важно только одно: научиться быть неудачником». Ох. Но у этой мысли есть и положительная сторона. Очень полезная. Мы становимся лучше, когда учимся справляться с трудными моментами в жизни, а не избегаем их. Легко пережить хорошие времена, а для сложных моментов нужны навыки.

Попытки избежать дискомфорта не помогают. Крики или отстранение только усугубляют ситуацию. Настоящая проблема заключается не в дискомфорте, связанном со схемой, а в попытках избежать его. Принятие — большой шаг. Необходимо встретиться лицом к лицу с плохими чувствами — и сделать что-то новое.

Что тут главное? Помнить, что мысли и чувства, толкающие вас к плохому поведению, временны. Конечно, в данный момент так не кажется, я понимаю вас. Но это так.

Плохие чувства подобны ненастной погоде. Это неизбежно, но временно. Они пройдут, если вы позволите. Исследования показывают, что в день у человека возникает более 60 тысяч мыслей. На смену предыдущей мысли всегда приходит другая. (Не позволяйте никому говорить, что в короткой концентрации внимания нет ничего хорошего.)

Как говорит Расс Харрис: вы — не погода, вы — небо. Чувства пройдут, а вы останетесь. Вы переживете их. Вы делали это бесчисленное количество раз в прошлом. Чувства рассеются, и вы снова будете в порядке — до тех пор, пока не станете вести себя плохо и не усугубите ситуацию.

В момент сопротивления старым моделям поведения вы будете чувствовать себя довольно паршиво. Как чемпион по боевым искусствам, вы оттачивали эти реакции в течение нескольких десятилетий. Ваше серое вещество считает, что все должно происходить именно так. И оно будет использовать все возможные уловки, чтобы заставить вас почувствовать беспокойство, ужас, грусть и страх, пока вы не подчинитесь.

Но эти мысли — не вы. Это всего лишь мысли. Необходимо осознать, что вы главный. Как же это сделать?

Замечайте момент выбора

Поставьте себя в ситуацию, когда обычно проявляется ваше совладающее поведение. Возможно, это дискуссия с партнером, в которой обычно вы проявляете враждебность или пассивную агрессию. Или случаи на работе, когда вас просят о чем-то нерациональном, а вы всегда складываетесь, как садовый стул.

Главное — заметить это. Быть осознанными, а не на автопилоте. «На этом моменте я обычно теряю самообладание и поступаю плохо»‎.

И потом срабатывает спусковой крючок. Вы реагируете, как обычно, но вместо этого вам нужно сделать что-то другое. Все, что необходимо сделать сейчас, это…

Ничего.

Не делайте ничего. Не делайте плохого. Не делайте хорошего. Просто остановитесь. Старое изречение гласит: «Не стой просто так! Сделай что-нибудь!»‎ Зачеркните это: «Не делай ничего просто так! Стой!»‎

Не делайте ничего. Наблюдайте за происходящим в голове. Мысли и чувства подталкивают вас на старые рельсы. Просто сделайте паузу и сделайте вдох.

Нет, это нелегко. В голове идет настоящая ядерная война. Мысли толкают вас на то, что вы делаете по умолчанию. Звуки сирены совладающего поведения пытаются заставить броситься на скалы. Хочется закричать, или сдаться, или бежать так быстро, как только можно, двадцать пять миль в любом направлении. Но просто ничего не делайте.

Это очень, очень особенный период времени: момент выбора. Вы создали зазор. Выберите что-то другое. Станьте автором своей судьбы. Мозг работает на полную катушку, но сейчас вы можете выбрать, каким человеком хотите быть. 

В конце дня выделите минутку, чтобы подумать о ценностях. Не следует замирать каждый раз, когда идете вперед. Люди подумают, что вы опоссум. Вы не опоссум. Опоссумы не читают блоги. Нужно заполнить эту пустоту новым поведением в будущем. Какое новое поведение заменит старое? Как бы поступил человек, которого вы уважаете? Каким человеком вы хотите быть?

У вас есть право выбора. Сделайте его.

Хорошо, у нас есть доказательство концепции. Вы успешно оказали сопротивление плохому поведению, но теперь нужно научиться реагировать на происходящее по-новому. Это сложно. Мозг будет бороться за то, чтобы вести себя, как обычно.

Как же лучше справиться с натиском мыслей и вести себя в соответствии со своими ценностями?

Разъединение

Когда вы сопротивляетесь схеме, кажется, будто вы заперты в ловушке отношений с самим собой, где нет любви. Мысли проносятся в голове, будто водитель-телепат твердит с заднего сиденья: «Это не сработает. Я не сделаю этого. Окружающие увидят, что я сделал что-то неправильно. Меня отвергнут. Мне будет больно. Я не могу ничего сделать правильно».

Да, быть собой бывает изнурительно.

Мозг начинает выкашливать мысли в неумолимом темпе, как одержимая демоном машина для игры в теннис. Помните, мысли — это не «вы»‎. Это просто мысли — но это так трудно помнить в данный момент. Водитель на заднем сиденье говорит, что если вы не поступите как обычно, худшие опасения сбудутся. Звучит действительно убедительно, потому что в отличие от любого другого человека, с которым вы спорите, этот голос читает ваши мысли.

Каждый раз, когда мозг говорит: «Все будут меня ненавидеть»‎, есть 1% вероятности, что это правда, и 100% вероятности, что вы поступаете правильно и сопротивляетесь схеме.

Проблема в том, что борьба с мыслями и их отрицание не помогают. Это их подпитывает. Что же делать?

Психологи называют это «разъединением». Не погружайтесь в мысли, наблюдайте и обозначайте их. Это поможет немного дистанцироваться. Напомнит вам, что они — это не вы. Это всего лишь варианты. Каждый день у вас рождаются тысячи мыслей, и большинство просто улетучиваются.

Как же лучше всего отделиться от них? Переформулируйте. Замените фразу «Если я не сдамся, они возненавидят меня»‎ на «В моей голове появилась мысль, что если я не сдамся, они возненавидят меня»‎. Это даст необходимую дистанцию.

Другой способ установить эту дистанцию — просто ответить на мысль словами «Спасибо, разум»‎. Когда мозг говорит: «Скажи им, чтобы катились к черту»‎, ведите себя как генеральный директор, дипломатично общающийся с надоедливым сотрудником: «Принято к сведению. Спасибо, разум»‎.

С практикой станет легче. Честно говоря, вам быстро наскучит голос в голове. В конце концов, это повторялось десятилетиями. Вы узнаете, что голос — это не великий и могущественный Оз — это просто ваш мозг за занавеской с мегафоном.

Сообщение Инстинкт Борна: 4 способа избавиться от навязанных сценариев поведения появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Самые первые изобретения человека не только облегчали ручной труд, но и расширяли восприятие мира и побуждали лучшие умы к новым открытиям. Почему современный прогресс все больше порабощает нас? Об этом в эссе «Любовь, которая возделывает болота» пишет известный журналист Николас Карр.

Он начинает свое эссе со строчки из стихотворения Роберта Фроста «Покос»: Явь – сладкая грёза, которую труд познаёт (перевод Елизаветы Антоненко — прим.ред.). Оно написано в годы неудач, когда Фрост, не имея ни денег, ни перспектив, ни диплома, выращивал яблоки и разводил кур на участке земли в Дерри. Долгие повторяющиеся дни, одиночество и близость к природе вдохновили его. Бремя труда облегчало бремя жизни.

«Если у меня и есть ощущение, что нет ни времени, ни смерти, то это потому, что на пять или шесть лет я потерял счет времени, — писал он о годах, проведенных в Дерри. — Мы бросили заводить часы. Наши идеи стали несовременными, потому что мы долгое время не брали в руки газет. Все могло бы быть гораздо лучше, если бы мы планировали или предвидели, во что ввязываемся». 

Герой стихотворения «Покос» — фермер, выполняющий тяжелую работу в тиши жаркого летнего дня.

Его ум сосредоточен на труде: телесном ритме косьбы, тяжести инструмента в руках, стеблях травы, уложенных в ряды вокруг него. Он не ищет какую-то великую истину за пределами работы. Его труд и есть истина. Труд, будь то труд тела или труда ума, — это не просто способ выполнения работы. Это форма созерцания, способ ясно увидеть мир, свободный от искажения. Являясь противоположностью трансцендентности, работа возвращает нас к реальности.

Воспевая ручной труд, Фрост придавал такое же значение и труду изобретателей, технологическому прогрессу. Так, он прославлял полет братьев Райт в «в неизвестное, в возвышенное». Совершив свой собственный «переход в бесконечность», братья сделали опыт полета и чувство беспредельности, которое он дает, возможным для всех нас. Отталкиваясь от этого сравнения, Николас Карр приводит своих читателей к выводу, что технология играет в процессе познания такую же решающую роль, как и труд. Человеческое тело само по себе — слабая вещь. Оно ограничено в силе, ловкости, диапазоне чувствительности, скорости вычислений и возможностей памяти. И эти пределы достигаются очень скоро. Но есть разум, способный осуществлять воображаемое и желаемое, выводить за рамки возможностей. И сделать это можно с помощью технологий. 

Технология не превращает нас в «постчеловека» или «трансчеловека», как полагают некоторые писатели и ученые в наши дни. Это то, что делает нас людьми. Технология заложена в нашей природе. С помощью инструментов мы придаем нашим мечтам форму. Практичность технологии может отличать ее от искусства, но обе они возникают из схожего, явно человеческого стремления.

Технологии меняют наше восприятие мира. Эта преобразующая сила очевидна в инструментах открытия, от микроскопа и ускорителя частиц до космического корабля. Но эта преобразующая сила присутствует и в повседневных инструментах. Даже в таких, как коса. По мнению Карра, это гениальный инструмент. Он не зря начал с нее свое эссе. Коса была изобретена в 500 году до н.э. римлянами, она представляет собой усовершенствованную разновидность более древнего серпа, который сыграл огромную роль в развитии сельского хозяйства. Коса — усовершенствованный серп, важнейшее новшество для своего времени, и ее польза выходила за рамки того, что можно было измерить урожайностью. В ее форме мы видим модель технологии в человеческом масштабе, модель гаджетов, которые способны расширить возможности общества.

Николас Карр считает, что не все инструменты так хороши. Некоторые не учат нас расширенным действиям, а, наоборот, забирают у нас возможность мыслить и искать новые возможности.

Технологии компьютеризации и автоматизации, которые так властвуют над нами сегодня, редко приглашают нас в мир или побуждают развивать новые таланты, расширяющие наше восприятие и возможности. В основном они имеют противоположный эффект. Они созданы для того, чтобы отталкивать нас. Они отталкивают нас от мира. Это следствие не только преобладающей практики дизайна, которая ставит простоту и эффективность выше всех других забот, но и того факта, что в нашей личной жизни компьютер, особенно в виде смартфона, стал медиа-устройством, его программное обеспечение тщательно запрограммировано на то, чтобы захватить и удержать наше внимание. 

Это верно даже для самых тщательно проработанных симуляций пространства, которые можно найти в приложениях виртуальной реальности, таких как игры, архитектурные модели, трехмерные карты и инструменты видеоконференций, используемые для имитации классных комнат, конференц-залов и коктейльных вечеринок. Искусственные визуализации пространства могут стимулировать наши глаза и, в меньшей степени, уши, но они, как правило, ущемляют другие наши чувства — осязание, обоняние, вкус — и значительно ограничивают движения нашего тела. Исследование грызунов, опубликованное в журнале Science в 2013 году, показало, что клетки мозга, используемые для навигации, гораздо менее активны, когда животные прокладывают свой путь через сгенерированные компьютером ландшафты, чем когда они путешествуют по реальному миру. «Половина нейронов просто не использовалась», — сообщил один из исследователей, нейрофизик из Калифорнийского университета Майанк Мехта. Он считает, что спад умственной активности, скорее всего, связан с отсутствием «ближних сигналов» — запахов, звуков и текстур окружающей среды, которые дают подсказки о местоположении — в цифровых симуляторах пространства. «Карта — это не та территория, которую она изображает», — заметил польский философ Альфред Коржибски, и компьютерная визуализация — это не та территория, которую она представляет. Когда мы входим в виртуальный мир, нам приходится отказываться от большей части нашего тела. Это не освобождает нас, это истощает.

Из-за способности приспосабливаться к упорядоченной среде, мы путешествуем по жизни с повязкой на глазах. Природа и культура перестают приглашать нас к действию и восприятию. Человек не получает опыта, который толкал бы его вперед.  Наша эпоха может быть временем материального комфорта и технических чудес, но это также время бесцельности и уныния.

Среди прочих многочисленных намеков в стихотворении Фроста есть предупреждение и об опасности технологии с точки зрения этики. Коса в руках человека несет жестокость. Она без разбора срезает цветы — нежные, бледные купавки, — вместе со стеблями травы. Она пугает невинных животных. Если технология воплощает наши мечты, то она также воплощает и другие, менее приятные качества нашего характера, такие как стремление к власти и сопутствующие ему высокомерие и бесчувственность. И в этом еще одна развивающая особенность технологий ручного труда — они побуждают нас брать на себя ответственность за их использование. Инструменты — это продолжение нашего тела, и у нас нет иного выбора, кроме как быть глубоко вовлеченными в этику их использования. Коса не выбирает, что срезать. И более сложные системы, такие как самолет, не выбирают, куда лететь.

Автоматизация ослабляет связь между инструментом и пользователем не потому, что системы с компьютерным управлением сложны, а потому, что они так мало от нас требуют. Их работа скрыта секретными кодами. Система сопротивляется любому участию оператора сверх необходимого минимума. Это препятствуют развитию мастерства в их использовании. В конечном итоге автоматизация оказывает замораживающее действие. Мы больше не ощущаем наши инструменты как часть нас самих.

В известной статье 1960 года «Симбиоз человека и компьютера» психолог и инженер Дж. К. Р. Ликлайдер хорошо описал сдвиг в нашем отношении к технологиям. «В прошлом, в системе «человек-машина», — писал он, — человек-оператор обеспечивал инициативу, направление, интеграцию и анализ. Механические части систем были всего лишь продолжением: сначала человеческой руки, а затем человеческого глаза». Появление компьютера все изменило. «На смену «механическому продолжению человека» пришла автоматизация, замена людей, а функция человека в этой системе стала скорее вспомогательной». Чем больше все автоматизируется, тем проще становится воспринимать технологию как некую неумолимую, чуждую силу, которая находится вне нашего контроля и влияния. Попытки изменить путь ее развития кажутся бесполезными. Мы нажимаем на кнопку включения и следуем запрограммированному распорядку.

Мы определили наши отношения с технологией не как отношения тела и конечности или даже брата и сестры, а как отношения хозяина и раба. Эти отношения лежат в основе повторяющейся мечты общества об освобождении от тяжкого труда. «Всякий неинтеллектуальный труд, весь монотонный, скучный труд, весь труд, связанный с ужасными вещами и тяжелыми условиями, должен выполняться при помощи машин», — писал Оскар Уайлд в 1891 году. «Будущее мира зависит от рабства механизмов, рабства машин», — Джон Мейнард Кейнс в эссе 1930 года предсказал, что механические рабы освободят человечество от «борьбы за существование» и приведут нас к «цели — экономическому благоденствию». В 2013 году обозреватель журнала Mother Jones Кевин Драм заявил, что «в конечном итоге нас ждет роботизированный рай для отдыха и созерцания». К 2040 году, по его прогнозам, наши компьютеризированные рабы («они никогда не устают, они никогда не раздражаются, они никогда не совершают ошибок») спасут нас от труда и приведут в новый Эдем: «Наши дни мы проводим, как нам заблагорассудится, возможно, за учебой, возможно, за видеоиграми. Это зависит от нас».

Но если мы становимся зависимыми от наших технологических рабов, то сами превращаемся в рабов. Сегодня люди часто жалуются на то, что чувствуют себя рабами своих приборов и гаджетов. «Умные устройства иногда расширяют возможности, — замечают в журнале The Economist в статье «Рабы смартфона», опубликованной в 2012 году. — Но для большинства людей слуга стал хозяином». 

«Технология не нейтральна, а служит непреодолимой позитивной силой в человеческой культуре, — пишет один эксперт, выражая самодовольную идеологию Кремниевой Долины, которая в последние годы получила широкое распространение. — У нас есть моральное обязательство развивать технологии, потому что они расширяют возможности». Соблазнительно поверить в то, что технология — это доброжелательная, автономная сила, способная самовосстанавливаться. Это позволяет нам с оптимизмом смотреть в будущее, снимая с нас ответственность за то, каким оно будет. В особенной степени это отвечает интересам тех, кто необычайно разбогател, благодаря сберегающему труду и концентрирующему прибыль эффекту автоматизированных систем и компьютеров, которые ими управляют. Это придает героический ореол повествованию в котором наши новые плутократы играют главные роли: потеря рабочих мест может быть прискорбной, но это необходимое зло на пути к окончательному освобождению человечества, при помощи компьютерных рабов, которых создают наши дружелюбные предприятия. Питер Тиль, успешный предприниматель и инвестор, ставший одним из самых выдающихся мыслителей Кремниевой Долины, допускает: «революция в роботехнике приведет в основном к тому, что люди лишатся работы». Но, спешит он добавить: «это принесло бы пользу, освободив людей для многих других дел». Освобождение звучит гораздо приятнее, чем увольнение.

Трудно представить, что современные технологические магнаты, с их либертарианскими наклонностями и нетерпением к правительству, согласятся на такую схему перераспределения богатства, которая была бы необходима для финансирования самореализации в освободившееся время множества безработных. Даже если общество придумает какое-то волшебное заклинание или чудесный алгоритм для справедливого распределения богатств, полученных в результате автоматизации, есть все основания сомневаться, что наступит что-то похожее на «экономическое блаженство».

Карр рассказывает о своей встрече с фотографом, который отказался от использования цифрового оборудования и вернулся к пленке. Он объяснил свой выбор тем, что цифровой фотоаппарат изменил подход к работе. Ограничения, связанные со съемкой и проявкой фотографий на пленке побуждали его работать вдумчиво, осознанно и глубоким, физическим ощущением присутствия. Прежде чем сделать снимок он направлял свое внимание на свет, цвет, кадрирование и композицию. Он терпеливо ждал подходящего момента, чтобы спустить затвор. С цифровой камерой он мог делать серию снимков один за другим, а затем с помощью компьютера сортировать их, обрезать и подправлять наиболее удачные. Составление композиции происходило уже после того, как фотография была сделана. Поначалу перемены казались пьянящими. Но результаты его разочаровали. Фотографии не трогали его чувств. Пленка, понял он, налагает дисциплину восприятия, видения, что приводит к более богатым, более искусным, более трогательным фотографиям. Пленка требовала от него большего. 

Подобно этому фотографу, заключает Карр, всем нам, возможно, стоит сделать шаг назад и критически осмыслить технологический прогресс. Технология — это опора и слава цивилизации. Но это также и испытание, которое мы сами себе устроили. Она заставляет нас задуматься о том, что важно в нашей жизни, спросить себя, что значит быть человеком.

Сообщение Рабство машин, рабство людей: что не так с развитием технологий появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Хотя успех вакцинации против COVID-19 позволил многим странам задуматься о «возвращении к нормальной жизни», тревога присутствует на всех уровнях общества – от частной жизни до больших социальных объединений. Особенно сильно пострадали от пандемии культурные институции. Организаторы отменили большинство концертов, фестивалей и других «живых» мероприятий в 2020 году и многие из них ограничили в 2021-м. Эти меры понятны, как понятно и стремление этих организаций снова собрать людей.

По мере того, как мир открывается, правительства, представители органов здравоохранения, организаторы мероприятий и многие другие задаются вопросом: «Как будут вести себя люди?». После более чем двух лет разъединенности некоторые беспокоятся о том, что радость от совместного пребывания может сделать людей менее сдержанными и осторожными в своем поведении.

Те же вопросы интересуют и нас как психологов. Классическая теория полагала, что люди в большой толпе теряют чувство собственного достоинства, становясь эмоционально импульсивными, восприимчивыми к влиянию других и, как следствие, безрассудными, жестокими и деструктивными. Хотя это описание психологии толпы устарело, но от него трудно избавиться. Многие люди по-прежнему считают, что группы с неизбежностью будут рискованно себя вести. Эти опасения возникают и в дискуссиях о новом «открытии» общества.

Наше исследование культурных мероприятий дает более тонкое видение этих проблем, основанное на современном понимании группового поведения. Толпа по своей природе не мудра, но и не обязательно безрассудна. Поступки и поведение в толпе определяются в первую очередь намерениями, которые свели людей вместе, и фундаментально связаны с тем, что большая группа собой представляет (ее идентичность) и что она отстаивает (ее ценности и нормы, например).

С начала пандемии у нас была возможность отслеживать ряд аспектов и поведения толпы, и усилий датского правительства по ограничению распространения коронавируса. Мы смогли изучить опыт людей в различные моменты разворачивающегося в здравоохранении кризиса: когда власти Дании принимали меры для защиты граждан и когда затем вновь «открывали» общество.

Проводя первоначальное исследование отношения людей к групповым мероприятиям, мы опросили более 18 000 потенциальных посетителей одного из крупнейших в Европе музыкальных фестивалей под открытым небом, запланированного на июнь и июль 2020 года. Результаты показали, что на людей, чувствовавших комфорт и безопасность в связи с перспективой посещения этих мероприятий, повлияли минимум два фактора. Во-первых, они чувствовали общую с другими гостями фестиваля идентичность. Во-вторых, воспринимали его как событие, определявшееся коллективистскими, а не индивидуалистическими ценностями, это означало, по их мнению, что и другие присутствующие были вовлечены в достижение общего блага.

В итоге музыкальный фестиваль 2020 года, на который надеялись попасть эти участники, был отменен. Хотя зрители чувствовали себя вполне готовыми, власти решили, что время еще не подходящее. Прежний взгляд на толпу мог бы увидеть в данной ситуации излишнюю нетерпеливость посетителей, но, согласно иному пониманию такого поворота событий, участники доверяли организаторам проводить мероприятие только в том случае, если оно будет безопасным.

Во втором исследовании, описанном в отчете для датского правительства, мы опросили около 5 000 человек, которые посетили как минимум одно из 85 различных мероприятий, проходивших в Дании летом и осенью 2021 года. В то время у страны был один из самых высоких в мире показателей вакцинированности, что могло дать организаторам и участникам чувство большей безопасности. Мы на месте наблюдали за посетителями 10 мероприятий и опросили более 200 человек. Наш опрос в очередной раз показал: люди чувствовали себя комфортно и в безопасности, потому что доверяли тем, кто их окружал, в том числе представителям власти и другим участникам.

Многие посетители говорили нам о большом желании общаться с другими участниками мероприятий. Они знали о рисках и не были беспечны, ради общения игнорируя опасность. Люди пришли, потому что радость совместно проведенного времени посчитали важнее риска заразиться коронавирусом. Они жаловались на разделенность во время пандемии и радовались быть частью относительно безопасного, по их мнению, окружения.

Кроме того, у людей были веские основания доверять организаторам. Мероприятия имели четкие требования к тестированию и вакцинации. Даже после смягчения этих правил в 2021 году участники заявляли, что ожидают друг от друга соблюдения таких социальных норм, как отказ от посещения в случае недомогания. Кроме того, они ясно осознавали остающиеся риски. Например, понимали, что на крупном мероприятии, несмотря на все меры предосторожности, вирус может распространяться через тех, кто был бессимптомным носителем инфекции.

Наша совместная работа показывает, что люди, стремящиеся посетить масштабные мероприятия, не являются теми, кто не знает о рисках или слишком безрассуден. На самом деле, они могут быть очень внимательны к протоколам и процедурам безопасности.

Конечно, есть много контрпримеров массовых мероприятий, где люди вели себя плохо или подвергались серьезному риску. Современный взгляд на групповое поведение показывает, что эти действия в некотором смысле предсказуемы, поскольку в первую очередь определяются мотивами, вынудившими собраться. Иначе говоря, толпа не меняет мотивацию людей в худшую сторону. Она позволяет людям воплощать в жизнь общие мотивы и намерения – положительные или отрицательные.

В нашей работе есть полезные выводы для общества в целом. Ключом к пониманию того, почему люди безопасно чувствовали себя в больших группах, постоянно фигурировало доверие. Еще до пандемии датчане имели высокий уровень доверия к своему правительству. С ее началом страна привлекла международное внимание своими действиями по борьбе с пандемией: введением локдауна и ограничений на передвижение, соблюдением дистанции, бесплатными массовыми тестированием и вакцинацией. И датские граждане сравнительно мало протестовали против связанных с пандемией ограничений.

В этой связи наша работа является напоминанием о важной силе доверия в хорошо функционирующем обществе. Доверие к властям и отождествление с другими членами группы могут создать психологическое чувство единения и безопасности. Более того, когда власти прилагают искренние и видимые усилия, чтобы поставить безопасность на первое место, они способны завоевать и удержать доверие людей.

Мы не знаем (и наши исследования не показывают), как найти правильный баланс между ощущаемой и реальной безопасностью. Но мы утверждаем: обществу необходимо принять современное понимание группового поведения, не демонизирующее толпу и осознающее смыслы, извлекаемые людьми из массовых событий, чтобы ценить как безопасность, так и человеческие связи.

Сообщение Не мудра, но и не безрассудна: как толпе не превратиться в толпу появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Степень нашего господства на Земле такова, что ответы на вопросы о том, остаемся ли мы по-прежнему частью природы — и нужно ли нам это вообще — зависит от понимания того, чего мы как Homo sapiens хотим. А чтобы это понять, нужно разобраться, что мы из себя представляем.

Это существенные вопросы — но они самые лучшие. И вот мое, как биолога, скромное предположение на эту тему и личный вывод. У вас может быть другой, но главное, чтобы мы задумались над этим.

Возможно, лучше всего начать с рассмотрения вопроса о том, что делает нас людьми в первую очередь, ведь это не так очевидно, как может показаться.

Много лет назад в романе Веркора под названием «Люди или животные?» рассказывалось о группе примитивных гоминидов тропи, найденных в неисследованных джунглях Новой Гвинеи и представляющих собой недостающее звено.

Предприимчивый бизнесмен по имени Ванкруйзен собирался использовать эту группу для рабского труда, и обществу пришлось решать, считать ли тропи просто сложными животными или же им следует предоставить права человека. И здесь кроется сложность.

Статус человека до сих пор казался настолько очевидным, что вскоре выясняется: у него нет конкретного определения. И целый ряд экспертов — антропологи, приматологи, психологи, юристы и священнослужители — не смогли прийти к единому мнению. А единственный вариант, который позволял хоть как-то продвинуться вперед, предложила дилетант.

Она спросила, можно ли назвать некоторые привычки гоминидов ранними признаками духовного или религиозного сознания. Есть ли признаки того, что, подобно нам, тропи больше не были «едины» с природой, а отделились от нее и теперь смотрели на нее со стороны — с некоторым страхом.

Это показательная перспектива. Наш статус изменившихся животных — существ, которые, отделились от мира природы — возможно, служит одновременно источником нашей человечности и причиной многих наших бед.

По словам автора книги, «все беды человека происходят от того, что мы не знаем, кто мы, и не согласны с тем, кем хотим быть».

Мы, вероятно, никогда не узнаем времени нашего постепенного отделения от природы, хотя наскальные рисунки содержат подсказки. Но одно недавнее ключевое событие в наших отношениях с окружающим миром хорошо задокументировано. Это произошло солнечным утром в понедельник, ровно в 8.15 утра.

Новая эра

Атомная бомба, потрясшая Хиросиму 6 августа 1945 года, была настолько громким сигналом к пробуждению, что он все еще звучит в нашем сознании спустя многие десятилетия.

День, когда «солнце взошло дважды», был не только убедительной демонстрацией новой эры, в которую мы вступили, но и напоминанием о том, насколько парадоксально примитивными мы оставались: дифференциальное исчисление, передовая электроника и почти богоподобное понимание законов Вселенной помогли создать… ну… очень большую палку. Современные Homo sapiens, казалось бы, развили в себе силы богов, сохранив при этом психику шаблонного убийцы из каменного века.

Мы стали бояться не природы, а того, что сделаем с ней и с собой. Короче говоря, мы по-прежнему не знали, откуда пришли, но начали панически бояться того, куда идем.

Сейчас мы гораздо больше знаем о своем происхождении, но по-прежнему не уверены в том, какими хотим быть в будущем. Или, что становится все более очевидным по мере ускорения климатического кризиса, есть ли оно у нас вообще.

Технологический прогресс предоставил нам более широкий выбор, и, возможно, из-за этого нам еще сложнее решить, какой из множества путей выбрать. Такова цена свободы.

Я не спорю против нашего господства над природой и, даже будучи биологом, не чувствую необходимости сохранять статус-кво. Большие изменения — это часть нашей эволюции. В конце концов, кислород сначала был ядом, который угрожал самому существованию ранней жизни, а теперь это топливо, жизненно необходимое для нашего существования.

Точно так же, возможно, нам придется признать, что все, что мы делаем, даже наше беспрецедентное господство, — это естественное следствие того, во что мы превратились, причем не менее естественное, чем сам естественный отбор. Если искусственное ограничение рождаемости противоестественно, то и снижение детской смертности тоже.

Меня также не убеждает аргумент против генной инженерии на том основании, что она «неестественна». Искусственно отбирая определенные сорта пшеницы или собак, мы более или менее слепо изменяли геномы на протяжении веков до генетической революции. Даже наш выбор романтического партнера — это форма генной инженерии. А секс — способ природы быстро создавать новые генетические комбинации.

Похоже, даже природа может быть нетерпелива к самой себе.

Изменение нашего мира

Однако достижения в области геномики открыли дверь к еще одному ключевому поворотному моменту. Возможно, можно не допустить, чтобы мир взорвался, а вместо этого изменить его и себя — медленно, возможно, до неузнаваемости.

Разработка генетически модифицированных культур в 1980-х годах быстро перешла от первых стремлений улучшить вкус пищи к более эффективному способу уничтожения сорняков или вредителей.

Наши первые шаги в новой технологии, которую некоторые называли генетическим эквивалентом атомной бомбы, снова были в значительной степени связаны с убийством, а также с беспокойством по поводу заражения. Не то чтобы до этого все было радужно. Искусственный отбор, интенсивное земледелие и взрывной рост населения уничтожали виды быстрее, чем мы успевали их регистрировать.

Участившиеся «тихие весны» 1950-х и 60-х годов, вызванные уничтожением сельскохозяйственных птиц — и, соответственно, их пения — были лишь верхушкой более глубокого и зловещего айсберга. В принципе, нет ничего противоестественного в вымирании, ведь оно было повторяющейся закономерностью (иногда огромных масштабов) в эволюции нашей планеты задолго до того, как мы появились на свет. Но действительно ли это то, чего мы хотим?

Аргументы в пользу сохранения биоразнообразия обычно основаны на соображениях выживания, экономики или этики. В дополнение к сохранению очевидных ключевых сред, необходимых для выживания нашей экосистемы и всего мира, экономический аспект подчеркивает возможность того, что какой-то невзрачный лишайник, бактерия или рептилия могут содержать ключ к лечению будущей болезни. Мы просто не можем позволить себе уничтожить то, что нам неизвестно.

Но придание жизни экономической ценности делает ее подверженной колебаниям рынков. Разумно ожидать, что со временем большинство биологических решений можно будет синтезировать, а поскольку рыночная стоимость многих форм жизни падает, нам необходимо тщательно проанализировать значение этического аргумента. Нужна ли нам природа из-за присущей ей ценности?

Возможно, ответ можно найти, заглянув за горизонт. Ирония судьбы заключается в том, что если третье тысячелетие совпало с расшифровкой генома человека, то начало четвертого может быть связано с вопросом о том, не стал ли он ненужным.

Так же, как генетическая модификация может однажды привести к концу «Homo sapiens naturalis» (то есть людей, не тронутых генной инженерией), мы можем однажды попрощаться с последним экземпляром Homo sapiens genetica. То есть с последним полностью генетически-измененным человеком, живущим в мире, все менее обремененном нашей биологической формой — разумом в машине.

Если сущность человека, включая наши воспоминания, желания и ценности, каким-то образом отражается в узорах тонких нейронных связей нашего мозга (а почему бы и нет?), наш разум также может однажды стать подверженным изменениям, как никогда раньше.

И это подводит нас к главному вопросу, который мы должны задать себе сейчас: если, или, скорее, когда у нас будет власть изменить что-либо, что мы не изменим?

В конце концов, мы можем превратиться в более рациональных, более эффективных и более сильных людей. Мы можем пойти дальше, получив больше власти над обширными пространствами и отвесив себе достаточно проницательности, чтобы преодолеть разрыв между проблемами, порожденными нашей культурной эволюцией, и возможностями мозга, заточенного для решения гораздо более простых проблем. Возможно, мы даже решим перейти к бестелесному интеллекту: в конце концов, даже удовольствия тела находятся в мозге.

А что потом? Когда секреты Вселенной больше не будут скрыты, что заставит нас оставаться ее частью? В чем удовольствие?

«Сплетни и секс, конечно же!» — скажут некоторые. И в сущности, я соглашусь с этим (хотя, возможно, выражусь по-другому), так как это касается фундаментальной потребности во взаимосвязи с другими людьми. Я считаю, что атрибуты, определяющие нашу ценность в этой огромной и изменчивой вселенной, просты: сочувствие и любовь. Не сила или технологии, которые занимают так много наших мыслей, всего-навсего (почти скучно) связанные с возрастом цивилизации.

Истинные боги

Как и многие путешественники, Homo sapiens нуждается в цели. Но по силе, которая появляется при ее достижении, человек понимает, что его ценность (как индивидуума или вида) в конечном итоге лежит в другом месте. Поэтому я считаю, что степень способности к сопереживанию и любви станет мерилом, по которому будут судить о нашей цивилизации. Возможно, это станет важным критерием, по которому мы будем судить о других цивилизациях, с которыми можем столкнуться, или, напротив, быть судимыми ими.

В основе всего этого лежит нечто действительно поразительное. Тот факт, что химические вещества возникают из строгих ограничений древнего молекулярного варева и, следуя холодным законам эволюции, объединяются в организмы, которые умеют заботиться о других формах жизни (то есть о других кучках химических веществ), выглядит настоящим чудом.

Некоторые древние верили, что Бог создал нас «по своему образу и подобию». Возможно, в каком-то смысле они были правы, поскольку сочувствие и любовь — это действительно черты богов, по крайней мере, благожелательных из них.

Берегите эти черты и используйте их сейчас, поскольку в них кроется решение нашей этической дилеммы. Именно эти черты должны побуждать нас делать лучше жизнь своих собратьев, не делая хуже окружающую среду.

Сообщение В статусе бога: остается ли человек частью природы? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Согласно данным многих опросов, людей серьезно беспокоит рост агрессии в интернете. Масштабные исследования в области социальных сетей были посвящены тому, как противостоять недоброжелательности в сети. Однако исследователи в проекте «Гражданские сигналы» (Civic Signals) Национальной конференции по вопросам гражданской позиции и Центра вовлечения СМИ использовали другой подход. «Если начать с нуля, — спросили они, — как бы выглядело процветающее, здоровое цифровое пространство?»

Очень быстро они поняли, что такое пространство не всегда будет вежливым.

Проект «Гражданские сигналы», который был запущен около четырех лет назад, первоначально включал в себя проведение тщательного обзора публикаций и интервью с экспертами из разных стран, чтобы определить ценности — или «сигналы» — которые люди хотят обозначить при создании онлайн-пространств. Затем команда проекта опросила более 22 000 представителей 20 стран, которые часто пользуются социальными сетями, поисковыми платформами и сервисами обмена сообщениями. Джина Масулло, профессор Школы журналистики и СМИ Техасского университета в Остине, привнесла в проект свой опыт в области изучения агрессивного общения. Но, по ее словам, в процессе работы команда довольно быстро пришла к выводу, что если одной из целей является поддержка продуктивного политического дискурса, то одной вежливости недостаточно.

«Не то чтобы мы ратовали за грубость, — говорит Масулло. — Но если вы хотите жарких политических дискуссий, которые важны для демократии, я настаиваю на том, что люди не всегда будут вести себя идеально вежливо». В своей книге «Гадкие разговоры: грубость в сети и публичные дебаты» она отмечает, что «идеальная» речь может быть настолько продезинфицирована, что мы не сможем ничего толком выразить.

Никто не спорит, что соцсети должны бороться с наиболее вредными формами высказываний: угрозами, целенаправленным преследованием, расизмом, призывами к насилию. Но программы искусственного интеллекта, которые компании используют для отбора, обученные на основе мягких и, возможно, наивных представлений о цивилизованности, пропускают некоторые из худших форм хейта. Например, исследование, проведенное Либби Хемфилл, профессором Школы информации Мичиганского университета и Института социальных исследований, продемонстрировало, как сторонники превосходства белой расы переходят границы, прикрываясь мантией поверхностной вежливости.

«Нам нужно понимать не только цивилизованность и вежливость, чтобы понять, как распространяется ненависть», — сказала она.

Даже если интернет платформы станут лучше сражаться с многоголовой гидрой хейта, если целью является не только получение прибыли, но и создание цифрового пространства для продуктивного дискурса, им придется перестроить алгоритмы определения приоритетов контента. Как показывают исследования, поощрение получают публикации, которые вызывают сильные эмоции, особенно гнев и возмущение, потому что, как и авария на шоссе, они привлекают внимание и, что особенно важно, дают больше просмотров платной рекламы. Те, кто охотятся за вовлеченной аудиторией, повысили ставки в игре, распространяя токсичность, которая так беспокоит пользователей социальных сетей.

Проект «Гражданские сигналы» показал, что люди действительно хотят иметь цифровое пространство, в котором они чувствуют себя желанными гостями, где они чувствуют связь с другими, получают достоверную информацию и обладают правом действовать в решении вопросов, которые их затрагивают. По словам Масулло, в мире социальных сетей, который оптимизирован для кликов, такой позитивный опыт все же происходит, несмотря на то, как устроена эта цифровая среда. «Очевидно, что нет ничего плохого в том, чтобы зарабатывать деньги на платформах, — считает она. — Но, может быть, можно делать и то, и другое, например, зарабатывать деньги, и при этом не разрушать общество».

Насколько токсичным стал политический дискурс, настолько причудливым кажется тот факт, что чуть более десяти лет назад многие социологи надеялись, что, позволив политическим лидерам и гражданам напрямую общаться друг с другом, платформы социальных сетей улучшат отношения, омраченные недоверием. «Это прямое общение, — объясняет Яннис Теохарис, профессор цифрового управления в Техническом университете Мюнхена, — было тем, что вселило в людей, — и я не исключение, — оптимизм. Все думали, что это именно то, что обновит наше понимание демократии и демократического участия».

И что же произошло?

По словам Теохариса, социальные сети в определенной степени сблизили политиков и избирателей, но они также дали возможность высказаться маргиналам, чье намерение состоит в том, чтобы выплеснуть эмоции или агрессию. Человеческая природа такая, какая есть, мы тяготеем к сенсациям. «Чем громче человек заявляет о чем-то, тем больше внимания он получает в социальных сетях», — говорит Теохарис. Его исследования показывают, что люди более позитивно реагируют на информацию, когда она немного скандальна, особенно если она совпадает с их политическими взглядами.

И политики стали лучше разбираться в правилах игры. Исследование, проведенное в апреле этого года, в котором с помощью искусственного интеллекта было проанализировано 1,3 миллиона сообщений, показало, что с 2009 года твиты политиков становились все более нецивилизованными. Результаты также выявили правдоподобную причину этого: грубость окупается. Самые грубые и неуважительные твиты набирают в восемь раз больше лайков и в десять раз больше ретвитов, чем вежливые.

По мнению исследователей, пользователи социальных сетей в целом не одобряют грубые сообщения, но передают их для развлечения. Джонатан Хайдт, социальный психолог из Школы бизнеса Стерна Нью-Йоркского университета, отметил, что простой выбор дизайна около десяти лет назад для функций «нравится» и «поделиться» изменил способ, которым люди предоставляют друг другу социальную обратную связь. «Новые платформы были почти идеально разработаны для того, чтобы вывести на чистую воду самые морализаторские и наименее склонные к размышлениям черты нашей натуры, — написал он в мае этого года в журнале The Atlantic. — И громкость возмущенных криков была шокирующей».

Одно из решений проблемы нарастающей грубости — это заставить пользователей платформ быть вежливыми, как школьников младших классов. Но, как говорит Масулло, принуждение к вежливости в цифровом общественном пространстве — дурацкая затея. Начнем с того, что, оказывается, агрессию довольно сложно определить. Социологи используют стандартизированные программы искусственного интеллекта, обученные людьми, чтобы классифицировать речь как агрессивную на основании таких факторов, как ненормативная лексика, разжигание ненависти, фразы, написанные ЗАГЛАВНЫМИ буквами, оскорбления или уничижительные слова. Но эти инструменты недостаточно тонкие, чтобы регулировать речь в реальном мире.

Ненормативная лексика — это самый простой способ определить грубость, потому что можно просто создать поиск по определенным словам, как считает Масулло. Но лишь небольшой процент потенциально агрессивных высказываний содержит ненормативную лексику, и, добавляет она: «сексистские, гомофобные или расистские высказывания гораздо хуже, чем оставленная тут и там матерная ругань».

Кроме того, по ее словам, разговоры на повышенных тонах — это необязательно плохо. «Важно, чтобы люди участвовали в обсуждении, — говорит она, — и иногда разговоры будут, вероятно, скатываться к недоброжелательности, но не стоит снижать градус дебатов, если не хотите полностью их «обеззаразить». Наконец, если конечной целью выступает вежливость, это, как правило, ставит в привилегированное положение тех, кто находится у власти и определяет, что является «уместным»».

Более того, политика вежливости возможно и работает не очень-то хорошо. Исследование, проведенное Хемфилл, показывает, что алгоритмы модерации пропускают некоторые из худших форм хейта. Поскольку разжигание ненависти представляет собой столь малую часть огромного языкового пространства интернета, системы машинного обучения, обученные на больших выборках общей речи, обычно не распознают его. Чтобы обойти эту проблему, Хемфилл и ее команда обучили алгоритмы на постах с крайне правого сайта националистов Stormfront, сравнив их с постами альтернативных правых в Twitter и собранием обсуждений на Reddit.

В своем докладе «Очень Хорошие Люди» (Very Fine People) Хемфилл подробно описывает выводы, показывающие, что платформы часто упускают из виду обсуждения теорий заговора о геноциде белых и злобные претензии к евреям и цветным людям. Сторонники превосходства белой расы обходят модерацию, избегая ненормативной лексики или прямых нападок, но используют характерную речь, чтобы показать свою идентичность таким образом, который очевиден для людей, а не для алгоритмов. Они подчеркивают свою превосходство, добавляя слово «белый» ко многим терминам, таким как «власть», и дегуманизируют различные группы, используя существительные во множественном числе, такие как «черные, евреи и геи».

Еще одно решение проблемы ненависти и преследования в интернете — это регулирование. Цифровой мир контролируется горсткой гигантских коммерческих компаний. Сафия Ноубл, профессор гендерных исследований Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, и Рашад Робинсон, президент организации Color of Change, в своей статье в газете Los Angeles Times, посвященной попыткам Илона Маска приобрести Twitter, отметили, что несколько избранных людей контролируют технологические компании, которые влияют на несметное количество жизней и общественный строй.

«Проблема не только в том, что богатые люди имеют влияние на общественное пространство, а в том, что они могут доминировать и контролировать полностью частное пространство. Они создали его, они владеют им, они формируют его так, чтобы извлекать из него прибыль», — пишут Ноубл и Робинсон. Они выступают за введение правил, подобных тем, которые действуют в сфере телевидения и телекоммуникаций. Эти правила устанавливают рамки справедливости и ответственности за причинение вреда.

Многие социологи ратуют за то, чтобы платформы создавали более здоровое пространство, настраивая алгоритмы, чтобы уменьшить акцент на потенциально агрессивном контенте. По словам Теохариса, у компаний уже есть инструменты для этого. Они могут заблокировать публикацию поста, определенного как грубый, или понизить его рейтинг в ленте пользователей, чтобы меньше людей увидели и поделились им. Или, как уже пробовал Twitter, они могут подтолкнуть пользователей к тому, чтобы они передумали публиковать что-то обидное. Команда Теохариса изучает, работают ли такие меры по снижению агрессивности.

Команда проекта «Гражданские Сигналы» рекомендует компаниям сосредоточиться на оптимизации лент с учетом того, насколько ценным является контент для пользователей, а не только для кликов. Если компании изменят свои алгоритмы таким образом, чтобы приоритет отдавался так называемым связующим сообщениям, то есть сообщениям, в которых приводятся аргументы, даже с использованием крепких выражений, без прямых нападок на других людей, то нецивилизованные сообщения будут меньше просматриваться и, следовательно, ими будут меньше делиться, и, в конечном итоге, они исчезнут из поля зрения.

Что касается прибыли, Масулло отметила, что люди недовольны нынешней обстановкой в социальных сетях. Если вы очистите общественный парк, полный гниющего мусора, больше людей будут им пользоваться.

Сообщение Прикрытая агрессия: нужна ли соцсетям тотальная «дезинфекция» от грубости появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Одно сообщество оказалось жертвой QAnon: мир йоги, велнеса и духовности, где скептицизм по поводу вакцин пересекся с быстрым распространением дезинформации, чтобы создать ядовитую похлебку, известную как «заговор». – WNYC

Люди Нью-эйдж склонны придавать огромное значение своей интуиции, тому, что кажется истинным и что находит отклик. – Жюль Эванс, писатель, академический историк и духовный искатель.

Красивые, заботливые люди вдруг стали говорить, что Covid-19 не существует. – преподаватель йоги из Мельбурна, The Sydney Morning Herald.

Нью-эйдж (или альтернативная духовность), велнес и теории заговора — странные соседи.

В 2011 году Шарлотта Уорд и Дэвид Воас обратили внимание на удивительное сходство между системами убеждений, которые обычно кажутся совершенно противоположными. Духовность, особенно альтернативная духовность или нью-эйдж, в основном считается привлекательной для людей, которые определяют себя политически левыми, и, как правило, это культурное явление, в котором доминируют женщины.

С другой стороны: мы обычно считаем веру в заговоры ультраправым (и преимущественно мужским) явлением. Авторы статьи ввели термин «конспиритуализм» для обозначения этого неожиданного слияния конспирологического мышления и духовности.

Эта статья вновь привлекла к себе внимание во время пандемии, поскольку теории заговора подпитывали противодействие введенным правительством ограничениям и массовым кампаниям по вакцинации, и это противодействие стало серьезной угрозой для общественного здоровья.

Теории заговора отрицателей Covid-19 и протесты против мер общественного здравоохранения обычно исходят от преимущественно правых демографических групп. Неудивительно, что они привлекли непропорционально много сторонников среди религиозных людей из консервативных конфессий. А вот то, что они также непропорционально привлекают людей, которые относят себя к верующим в альтернативную духовность, и тех, кто придерживается велнес-культуры, действительно поражает.

Вера в альтернативную духовность часто сопровождает велнес-культуру, причем сторонники обеих, как правило, происходят из преимущественно левых демографических групп, которые придерживаются «комплексных» представлений о разуме, теле и «духе».

Что между ними общего?

Почему сторонников «альтернативной» духовности и велнес-культуры притягивают теории заговора?

Все три системы убеждений привлекают людей с более сильной потребностью в контроле над своей жизнью, а также сложными и часто случайными факторами. Эти убеждения создают иллюзию контроля и чувства расширения возможностей.

Эти системы убеждений также притягательны для людей с сильным желанием чувствовать себя тем, кто обладает особым доступом к уникальным знаниям о мире, которого нет у обычных людей. Люди с такими убеждениями часто считают всех остальных излишне наивными (без чувства иронии в этом предположении).

Альтернативную духовность и конспирологию, в конце концов, объединяет нарциссическая идея: якобы в мире есть вещи, требующие объяснения, и только вы один разгадаете истину.

Повсеместная доступность информации в интернете приводит к тому, что люди, не имеющие формальной подготовки в чрезвычайно сложных областях знаний, с уверенностью заявляют, что они «провели собственное исследование».

Людям, которых привлекают все три системы убеждений, как правило, трудно понять и принять центральную роль случайности и непредвиденных обстоятельств в мире, они склонны видеть закономерности, причинно-следственные связи и намерения там, где их нет.

Кроме того, им, как правило, присущи такие черты личности, как чрезмерная «открытость к опыту и новым идеям» и склонность к магическому мышлению.

В частности, они склонны переоценивать и чрезмерно полагаться на интуицию и внутреннее чутье при формировании своего понимания мира.

Интуитивисты

Профессор политологии Чикагского университета и эксперт по теориям заговора Эрик Оливер и профессор политологии Университета штата Огайо Томас Вуд подробно изучили и описали, как люди, верящие в теории заговора, сверхъестественные и паранормальные явления, убежденные в ненаучной альтернативной медицине используют интуитивное мышление вместо доказательного.

Контент, который кажется и чувствуется правильным, с большей вероятностью убеждает людей, которые полагаются на интуицию, чтобы понять мир.

Сам по себе разум — недостаточное основание для принятия решений. При этом интуиция, внутреннее чутье и вера — да. Интуиционист истину ощущает, а не выводит. В результате он понимает политику так же, как Бога — через эмоции, символы и метафоры.

Оливер и Вуд обнаружили, что консервативные религиозные американцы (в основном евангелические или ортодоксальные общины) и люди, верящие в нью-эйдж/альтернативную духовность, как правило, имеют очень высокие показатели интуитивизма и восприимчивости к теориям заговора.

Альтернативные убеждения и практики здоровья

Они также обнаружили, что люди, которые верят в теории заговора, и те, кто придерживается альтернативных духовных убеждений, чаще бывают антипрививочниками и последователями множества других ненаучных/антинаучных убеждений и практик в отношении здоровья и диеты:

Миллионы людей отвергают доказательства хорошо зарекомендовавшей себя науки в пользу идей, не имеющих эмпирического подтверждения. Многие не только скептически относятся к современной медицине, но и питают всевозможные фантастические представления о своем здоровье и питании.

Миллионы людей занимаются альтернативными методами лечения, начиная от акупунктуры и заканчивая гомеопатией. И еще миллионы покупают органические или безглютеновые продукты.

Чем выше показатель интуитивизма у человека, тем больше вероятность того, что он:

• Верит в паранормальные идеи, такие как реинкарнация, призраки или экстрасенсорное восприятие.
• Отрицает устоявшиеся научные объяснения или советы медицинских экспертов.
• Не доверяет своим согражданам, СМИ и общественным институтам.
• Легче поддается эмоциональным призывам и вызывающим воспоминания символам.
• Подписывается на теории заговора.
• Принимает популистские характеристики денег, власти и политики.
• Придерживается резко националистических и этноцентристских взглядов.
• Одобряет альтернативную медицину и святость натуральных продуктов.
• Нетерпим к основным демократическим нормам и гражданским свободам.

Связность всех вещей

Общая привычка мыслить и верить, лежащая в основе теорий заговора, духовности и многих альтернативных медицинских верований, — это склонность видеть связи между вещами, когда это просто случайность, совпадение или корреляция.

Преподаватель йоги и журналист Мэтью Ремски исследовал феномен создания кумиров в современном мире йоги и критически высказывался по поводу «парадоксального на первый взгляд союза» между правым конспирологическим мышлением и велнес-сообществами:

У людей, которые интересуются йогой, альтернативным здоровьем и велнесом […], как правило, есть общие интересы и обязательства. Три из них связаны с представлением о том, что все взаимосвязано, все не так, как кажется, и все происходит по какой-то причине […] Это аксиома, например, для восточной духовности, но также и принципы, которыми руководствуется конспиративное мышление.

Точно так же Уорд и Воас обнаружили, что убеждения в том, что ничто не происходит случайно, все не так, как кажется, и что все взаимосвязано, лежат в основе большинства теорий заговора и альтернативной духовности — то есть феномена, который они назвали конспиритуализмом.

Режим мышления по умолчанию

Убеждения, противоречащие фактам, — это норма, а не исключение. Большинство людей склоняются к духовной вере. Это нормально. Преодолеть эту склонность с помощью научного мышления нелегко, и часто это противоречит здравому смыслу. Во многих отношениях интуитивный стиль — и, в частности, уверенность в том, что все происходит не просто так, — это естественный, стандартный способ мышления для людей. С точки зрения эволюционной психологии это побочный продукт более адаптивных методов мышления, помогающих выживанию.

Истинная ценность интуиции

Интуиция лежит в основе эмоциональной восприимчивости, социальных навыков, а также многих практических и профессиональных навыков. Отточенная опытом и обучением, она особенно ценна — например, диагностическая интуиция опытного клинициста или интуиция ученого, генерирующего гипотезы.

Однако существует опасность чрезмерной самоуверенности человека, обладающего таким уровнем интуиции, и риск того, что ему будет еще труднее распознать, когда его интуиция ошибочна и ведет по ошибочному пути предположений.

Наука это сложно

Когда дело доходит до проверки достоверности научной гипотезы и прогностической точности, ничто не заменит объективные данные, тщательно собранные в ходе спланированных исследований с контролем сопутствующих переменных.

Даже в этом случае для большей уверенности в выводах они должны быть воспроизведены независимыми учеными и подвергнуты критическому анализу опытными коллегами, которые выявят методологические недостатки, когнитивные предубеждения и ошибочные предположения в исходном исследовании.

Такого рода критический обзор — это то, что подразумевается под выражением «я провел свое исследование». Наука — это кропотливая, отнимающая много времени коллективная работа, которая требует значительного опыта. Важно отметить, что она также включает в себя готовность — настоящую готовность — опровергнуть чьи-то убеждения и предположения, если к этому ведут данные.

Такие же строгие подходы применяются к изучению сложных вопросов политологии, экономики и истории.

Наука и критическое мышление сложнее, чем кажется. Свое понимание сложных тем легко переоценить.

Сообщение Ядовитая похлебка: что общего у людей, верящих в конспирологию, велнес и духовное начало появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Несмотря на то, что легкость виртуальных встреч сделала возможным переход к широко распространенной удаленной работе, новое исследование показало, что встречи онлайн имеют существенный недостаток: они препятствуют творческому сотрудничеству.

Исследование, соавторами которого являются Джонатан Левав из Стэнфордской высшей школы бизнеса и Мелани Бракс из Колумбийской школы бизнеса, показало, что команды, работающие лично, создавали больше идей, чем команды, работающие над той же проблемой удаленно.

В ходе лабораторного эксперимента, проведенного в Стэнфорде, половина команд работала вместе лично, а половина — онлайн. Те, кто находился в непосредственном общении, генерировали на 15-20% больше идей, чем их виртуальные коллеги. Во время отдельного эксперимента с участием почти 1500 инженеров транснациональной корпорации команды, работавшие лично, предложили больше идей, и эти идеи получили более высокие оценки за оригинальность.

Исследователи утверждают, что они определили причину, по которой на онлайн-встречах предлагалось меньше хороших идей: когда люди сосредотачиваются на узком поле экрана, их мышление также становится более узким. «Если ваше поле зрения узкое, то и ваше познание, скорее всего, будет таким же, — говорит Левав. — Для создания творческих идей суженный фокус является проблемой».

И напротив, при личной встрече взгляд человека блуждает по пространству, в котором он находится, что повышает вероятность когнитивных поисков. «При видео-взаимодействии необходимо фиксировать взгляд на экране, потому что в противном случае ваш партнер может решить, что вы смотрите на что-то еще и отвлекаетесь», — объясняет Левав. Но это отвлечение на самом деле полезно, когда дело доходит до рождения новых идей: «Если вы думаете о взрывных идеях, то они появляются в результате объединения широких концепций, которые на первый взгляд не связаны между собой».

Будучи профессором маркетинга, Джонатан Левав изучал, как сигналы окружающей среды влияют на выбор людей. Он предупреждает, что эти выводы не означают, что виртуальные встречи не имеют никакой ценности. Его исследование также показало, что команды, проводящие совещания онлайн, работают не хуже, а возможно, и лучше, чем команды, проводящие встречи лично, когда речь идет об отборе лучших идей.

Анализируя пространство

По словам ученого, настоящий урок заключается в том, что затраты и преимущества удаленной работы более тонкие и менее очевидные, чем думают многие.

«Переход к работе из дома уже наступил, — говорит он. — Но пандемия случилась, не дав нам возможности подумать о том, как правильно работать удаленно. Если мы собираемся сохранить этот переход, нам нужно поразмыслить о том, как мы управляем этим процессом. Это станет управленческой задачей на ближайшие несколько лет».

Левав и Бракс, в то время аспирант Высшей школы бизнеса Стэнфордского университета, начали свое исследование задолго до появления COVID. Они начали с лабораторного эксперимента, в котором участники объединились в команды, чтобы придумать новое применение фрисби и пузырчатой пленке — обычная задача в научной литературе по творческому потенциалу. Участники находились в офисах, где был одинаковый набор предметов, начиная от картотечных шкафов и папок и заканчивая более необычными вещами, такими, как миска с лимонами, коробка с мячом для йоги и плакат со скелетом.

Исследователи наблюдали за участниками с помощью видео, отслеживая движения их глаз и речь, а также идеи, которые они предлагали. В целом, команды, проводившие встречи лично, создавали на 15–20 % больше идей, чем те, которые встречались по видеосвязи. Очные участники также больше наблюдали и больше запоминали свое окружение, и это улучшение процессов памяти было связано с более творческим подходом.

Затем исследователи провели аналогичный эксперимент в реальной жизни, привлекая 1490 инженеров из многонациональной компании, расположенной в пяти странах Европы и Азии. В отличие от лабораторного эксперимента, у инженеров были подлинные стимулы для выдвижения хороших идей, потому что они потенциально могли превратиться в новые бизнес-предприятия.
И снова команды, работавшие в очном режиме, предложили примерно на 15% больше идей. Кроме того, они чаще рассматривали вопрос с разных сторон, создавая идеи, которые сильно отличались друг от друга, а не были лишь незначительными вариациями на одну и ту же тему. «Вы хотите создавать идеи, которые структурой больше похожи на раскидистый дуб, а не на высокий и узкий кипарис, — говорит Левав. — В видео-встречах структуры идей больше похожи на кипарисы».

Интересно, что Левав и Бракс обнаружили, что виртуальные встречи, похоже, не повлияли на то, насколько хорошо участники ладили друг с другом. Используя семантический анализ того, как участники общались, они обнаружили, что виртуальные и очные команды демонстрируют одинаковую степень взаимного доверия и социальной связи.

Поскольку удаленная работа остается неотъемлемой частью жизни многих людей, Левав считает, что стоит изучить, как виртуальные встречи работают в других контекстах, таких как собеседования при приеме на работу или совместная работа в больших группах. «Но пока, — говорит он, — мы еще не знаем достаточно, чтобы делать категоричные выводы о преимуществах удаленной работы по сравнению с личной. Наше исследование показывает, что здесь есть тонкости». Другими словами, делать выводы еще слишком рано.

Сообщение Дефицит обзора: онлайн-команды генерируют меньше идей? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Трудней всего работать с начальником, который не уверен в себе.

«Обычно сотрудники ожидают, что руководитель — авторитетный и уверенный в себе человек, на которого они будут равняться. Но есть и такие начальники, которым не хватает этого образа», — говорит эксперт по вопросам труда и автор книги «Приручить офисного тирана» Линн Тейлор.

Когда руководитель недостаточно верит в собственные навыки или не чувствует, что окружающие ценят его способности, он вымещает недовольство на подчиненных. 

«Их уверенность в основном основывается на способности контролировать вас и ваше поведение», — говорит Лоурез Браун, основательница компании C-Track Training, которая занимается обучением сотрудников.

Такие властные руководители используют множество тактик, чтобы держать под контролем непосредственных подчиненных. Вот явные признаки неуверенного в себе босса — и советы, как с этим бороться.

1. Они присваивают себе ваши заслуги

«Часто неуверенные руководители самоутверждаются, присваивая себе чужие достижения, — говорит Тейлор. — Это разочаровывает, расстраивает и снижает мотивацию к работе».

Один из способов борьбы с начальником, который крадет идеи и препятствует росту, — иметь численное преимущество, советует Браун.

«Для сотрудничества ищите коллегу и делитесь с ним идеей, но также попытайтесь найти защитника, которому вы будете доверять, и на более высоком уровне», — говорит он. Так боссу будет трудно выйти сухим из воды, выдав вашу идею за свою.

2. Они — привратники, которые не дают познакомиться с другими коллегами и получить повышение

Не стоит ждать поздравлений от такого руководителя. Они либо страшатся успеха окружающих, либо чувствуют неуверенность в своих силах, поэтому и считают подчиненных потенциальными врагами. «Я не хочу, чтобы вы угрожали мне или разоблачали меня, — говорит Браун о мышлении неуверенных в себе начальников.

Чтобы ограничить вашу силу, они часто становятся привратниками, которые пытаются контролировать ваши переговоры с другими командами и получаемую информацию. «Они в самом деле ограничивают то, что люди знают о вас, и то, какой вклад вы вносите в работу отдела», — говорит она.

В худшем случае они мешают получить повышение.

«В конечном счете они не хотят, чтобы вы добились успеха, потому что он им угрожает, — объясняет Тейлор. — Никто не должен конкурировать с начальником. Такой тип руководителя препятствует продвижению вашей карьеры — по крайней мере, до тех пор, пока сохраняется их неуверенность».

3. Они чрезмерно контролируют вас

Руководители не доверяют суждениям членов своей команды и стоят над душой, чтобы контролировать каждый шаг.

«Если руководитель не уверен в собственной компетентности, он будет жестко контролировать все, — говорит организационный психолог Лора Галлахер из консалтинговой компании Gallaher Edge. — Это выглядит как микроменеджмент, чрезмерное участие или подрыв ваших решений. Все потому, что они боятся почувствовать себя неловко, если будет сделано не так, как сделали бы они».

Если вы столкнулись с микроменеджером, которому не хватает доверия к вам, то «один из лучших способов противостоять ему — регулярная коммуникация, например, частые отчеты, говорит Тейлор. «Нужно довести до того момента, когда руководитель скажет, что нужно сократить общение».

4. Они взрываются при малейшей ошибке

Руководитель такого типа замыкается и обижается, когда вы предлагаете обратную связь. «Когда люди чувствуют себя неуверенно, они меньше сотрудничают и меньше приходят к консенсусу, — говорит Браун. — Это чрезмерная реакция на брошенный вызов».

Иногда у людей, работающих с такими руководителями, поведение изменяется к худшему. По словам Браун, они становятся сверхбдительными к тому, что расстраивает начальника, хотя это и несправедливо, потому что им следует самим регулировать эмоции. Кроме того, подчиненные стремятся не задавать им вопросов и не выводить из себя.

Если у вас слишком остро реагирующий руководитель, Браун рекомендует ограничить общение с ним наедине и задавать вопросы в групповой обстановке.

«Если кто-то взрывается в общении с вами, и это направлено непосредственно на вас, то он знает, что неуместно обращаться с вами таким образом в присутствии других людей», — сказала она.

5. Они настолько отстранены, что вы забываете об их существовании

Они не доверяют своим суждениям и не умеют настаивать. Неуверенность в своей компетенции «выглядит как уклонение от принятия решений, дистанцирование от проекта или отказ от участия в нем». В случае неудачи они сохраняют за собой право сказать: «Эй, я не участвовал», — рассказала Галлахер, отметив, что такое поведение не делает их эффективными лидерами.

Она считает, что лучший способ справиться с проблемой — создать психологическую безопасность в отношениях с руководителями, чтобы они не воспринимали вас как сурового критика.

«В ваших интересах, чтобы руководитель чувствовал, что вы не собираетесь его осуждать. Именно страх осуждения провоцирует неуверенное поведение, — говорит она. — Предполагайте позитивные намерения за всем, что делают лидеры… Проявляйте любопытство, а не ярость. Узнавайте о его чувствах по поводу определенных проектов или ситуаций, и практикуйте активное слушание».

Конечно, нужно установить границы того, насколько сильно следует пытаться обсуждать это. Если общение с неуверенным в себе начальником разрушает ваше психическое здоровье, то лучше подумать об увольнении.

«Помните, ваша работа — это не пожизненное заключение, — говорит Тейлор. — Если она невыносима, самое время заняться незаметным поиском другого места».

Сообщение Как приручить тирана: 5 признаков, что босс не уверен в себе, и что с этим делать появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

В начале 90-х, пожалуй, моя любимая часть недели приходилась на период с 7:00 до 7:22 по воскресеньям, когда шла передача «Самые смешные домашние видео Америки».

Трудно передать, насколько драгоценными были эти видео в то время. Ролик о том, как кто-то роняет праздничный торт с лестницы или падает в детский бассейн во время шуточных соревнований — тогда это было редким и уморительным зрелищем. Эти идеальные моменты комичных человеческих случайностей лишь изредка попадали на пленку, потому что видеокамеры все еще были предметом роскоши. Собрать все лучшие ролики, снятые на видеокамеру, в одной видеопередаче — было поистине чем-то особенным. Времена, когда мы смотрели эти передачи вместе с родителями и сестрой и смеялись, я запомнил как одни из лучших семейных моментов.

Однако это длилось всего двадцать две минуты в неделю. Как и в случае с самыми приятными вещами, предложение было очень ограниченным. И потом нужно было заниматься чем-то другим.

Сегодня этих естественных ограничений потребления не существует. Вы можете целыми днями смотреть на то, как люди роняют торты и падают в бассейны. Все постоянно что-то снимают, а интернет предлагает бесконечные видео смешных моментов. Можно наблюдать неудачные свадебные танцы, как домашние собаки воруют оставленные без присмотра бутерброды, как супруги разыгрывают друг друга с помощью воздушных рожков и фальшивых пауков, — целые тонны того, что раньше было доступно лишь двадцать две минуты раз в неделю.

Если вы когда-нибудь смотрели хоть немного такого контента, случайно или нет, то вы могли заметить, что за последние два года резко возросло количество фальшивых или постановочных видео. Человек специально падает и «уморительно» швыряет свой молочный коктейль в стену. Мужчина «разыгрывает» свою жену, которая изображает удивление и негодование. Собака показывает выученный трюк, а семья делает вид, что это неожиданное событие, которого они никогда раньше не видели.

Постановочные видео были всегда. Но что меня беспокоит, так это то, что подделки в последнее время стали более распространенными, чем реальность. Просто погуглите «разыграл жену», и вы увидите в основном очевидные видео постановки, хотя настоящий розыгрыш потребовал бы лишь немного больше усилий.

Спрос на такой контент, который можно потреблять без особых усилий, недавно взлетел до абсурдных показателей, особенно после марта 2020 года. Когда разразилась пандемия, сотни миллионов людей внезапно оказались дома, скучающие и несчастные, и стали потреблять гораздо больше такого рода низкопробных экранных развлечений, чем когда-либо прежде. Даже если миллиарды людей будут снимают друг друга со свадебными тортами и на одноколесных велосипедах, удастся запечатлеть ограниченное количество по-настоящему смешных неожиданностей. И этого недостаточно, чтобы удовлетворить безграничный аппетит скучающих людей, ежедневно пролистывающих эти видео сотнями.

Больше всего настораживает то, что большинство людей, похоже, не способны распознать натянутый смех, надуманные декорации и проницательность «оператора». Подавляющее большинство комментариев состоит из доверчивых смеющихся смайликов и выражений удивления. Когда редкий комментатор указывает на очевидный обман, публика либо отвергает обвинения, либо утверждает, что, подделка это или нет, все равно смешно.

Если вы никогда не были поклонником TikTok или передач с любительскими съемками по телевидению, то все это может показаться вам разглагольствованием о непонятном явлении, происходящем в каком-то дальнем уголке интернета. Но я считаю, что феномен поддельных видео — предзнаменование гораздо большей опасности для всей культуры, о которой вот уже полвека предупреждают философы.

Сначала я был озадачен тем, как много зрителей могут быть одурачены плохими подделками, хотя для меня они так же убедительны, как фальшивые усы. Затем мне пришла в голову пугающая мысль: я вижу обман насквозь, потому что родился в 80-е году и еще помню, как выглядит реальная жизнь. Например, я знаю, как люди реагируют на комичные ситуации в реальной жизни, потому что, хотя и рос в эпоху телевидения, я все же провел гораздо больше времени в своей юности, наблюдая реальность, а не искусственные представления о ней. Сегодняшней молодежи не так повезло.

Как сужается реальность

Жан Бодрийяр в конце 20-го века обратил внимание на такой феномен: искусство и культура начинают фокусироваться на изображении реального мира вокруг нас — природы, людей и космоса — но в итоге приходят к тому, чтобы воспроизводить самих себя.

По сути, культура — это то, что мы создаем для отображения реальности: фильмы, книги, сообщения в блогах, фотографии, картины, песни, видеоклипы, твиты — контент, другими словами. Человек создает вещи, отображающие реальность, потому что находит ее значимой, особенно когда она грустная, смешная, справедливая, несправедливая, красивая или внушающая благоговение. Люди пишут стихи о природе, снимают фильмы о безответной любви, строят храмы, украшенные эмблемами солнца.

Но что происходит в эпоху, когда культурный контент создается и потребляется в таких огромных количествах, что большая часть реальности человека состоит из потребления контента? И что происходит, когда большая часть этого контента уже даже не отображает реальность, а воспроизводит другой контент, созданный в прошлом?

Вам может понравиться подкаст о сериале, который снят по книге, основанной на традиционных религиозных идеях. Сатира на сатиру. Мемы о мемах. Реальность — первоначальная точка отсчета всего этого — становится все более отдаленной и туманной в сознании и жизни людей.

С этой точки зрения эпидемия постановочных видео и неспособность молодых зрителей определить их фальшь имеет смысл. Люди не только теряют способность различать реальность и вымысел, но и утрачивают ощущение того, что в реальности есть что-то лучше или важнее. Для человека, чья жизнь содержит столько же изображений смеха, сколько и реальных переживаний, постановочная шутка с принудительным смехом становится столь же достойной внимания, как и искреннее удивление и вызванный им непроизвольный смех. (Даже упоминаемая передача 90-х была известна нарочитым смехом студийной аудитории за кадром).

Мы все подвержены этому эффекту «сужающейся реальности», но чем вы моложе, тем большей опасности подвергаетесь. У меня нет готового решения этой проблемы, кроме как принять ее всерьез и осознать, что она существует. Реальность может быть обесценена слишком большим потреблением контента, особенно если это контент о контенте. Возможно, нам следует убедиться, что мы намеренно принимаем ежедневные дозы реальности, в виде регулярных прогулок на природе, хобби, когда мы что-то делаем руками, и разговоров с глазу на глаз, так же как стараемся выпивать достаточное количество воды.

Привычки к автоматическому потреблению контента, такие как просмотр фильмов, пока вы моете посуду, кажутся особенно опасными. Когда эти привычки включают в себя бесконечное пролистывание или прокрутку, мы можем не осознавать этой опасности, поскольку в таких ситуациях реальность явно проигрывает войну за ваше внимание.

Во всяком случае, это более здоровый идеал, который я себе представляю, и я говорю это как весьма зависимый от контента человек. Очень страшно, как далеко мы можем зайти, даже если будем осторожны. Так же, как некоторые из нас уже оплакивают уход эпохи, когда интернет был веселым и интересным, я подозреваю, что однажды мы будем с тоской вспоминать то невинное время, когда реальность все еще составляла большую часть нашей действительности.

Сообщение Реальность сужается: как общество становится потребителем контента о контенте появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Современные подходы к экономике и развитию общества зачастую фокусируются на развитии промышленности, урбанизации, информационных технологиях, оставляя сельское хозяйство и производство самых востребованных товаров без внимания. Роботехника и ИИ гораздо интереснее выращивания хлопка и сахара. Между тем, именно сельское хозяйство и зоны его производства формируют картину развития капитализма, как считает профессор истории Свен Беккерт, автор статьи «Больше земли, больше труда».

Привычные вещи: кофе или чай, хлопья на завтрак, простыни и одежда, мыло, пластиковая упаковка для еды — все это результат расширения товарных границ за последние 600 лет. Многое из того, что нас окружает, привезено издалека: из Китая, Индонезии, Малайзии, Индии, Саудовской Аравии. Мы редко задумываемся об этих потоках. В представлении современной экономики, где доминируют промышленность и сфера услуг, они кажутся незначительными, но влияние их драматично. Чтобы обеспечить привычный человеку уровень комфорта, природным угодьям наносится колоссальный ущерб: например, для выращивания сои вырубаются тропические леса Амазонки, в Камбодже ради полей сахарного тростника многие деревни сравняли с землей. Но потребность в землях и ресурсах только растет.

В 2022 году, согласно отчетам, к 28 июля мир уже израсходовал все ресурсы, которые мог бы восполнить в течение календарного года; для поддержания такого уровня эксплуатации природных ресурсов потребовалась бы планета, почти вдвое превышающая размеры Земли.

Спрос на многие товары все время растет. Чтобы преодолеть рост цен, приходится все больше и больше перестраивать сельскую местность в глобальном масштабе. Несмотря на растущие экологические издержки и транспортные расходы, наиболее распространенные продукты питания остаются относительно дешевыми. За этим парадоксом стоит неумолимая логика, имеющая глубокие исторические корни и заключающаяся в том, чтобы вовлекать все больше земли и труда, логика, которая часто ускользает от внимания истории и экономической статистики.

Автор статьи призывает нас осознать не только то, как модели потребления связаны с текущими глобальными проблемами, но и то, как потребительское поведение, товарные кризисы и сельское хозяйство повлияли на капитализм в последние столетия. Только так мы сможем изменить ход экономического развития таким образом, чтобы одной планеты было достаточно.

Один из способов переосмыслить глобальный капитализм — это взглянуть на сельское хозяйство вместо промышленности и на сельскую местность вместо города. Именно эти силы и сформировали капиталистическую экспансию, охватившую весь мир в поисках дешевых товаров. И именно проблемы сельской местности выявляли уязвимые места капитализма, приводившие к восстаниям и революциям. 

По всему миру люди, которые ранее обеспечивали преимущественно собственные потребности, были перенаправлены на глобальное производство.  Это относилось не только к выращиванию сельскохозяйственной продукции, но и к добыче полезных ископаемых. К примеру, вчерашние крестьяне стали работать на рудниках, в производство сырьевых товаров было вовлечено в том числе много женщин и детей. Объединение земли, энергии, сырья, дешевой рабочей силы сформировало капиталистическую мировую экономику. И оно с нами по сей день — ни экологические, ни социальные, ни экономические сдвиги не изменили характер этого процесса кардинально. Наш мир по-прежнему формируется теми же силами. 

Очаги капитализма появились в Евразии еще в 13-14 столетиях. Однако решающий момент в расширении товарных границ наступил в 15-16 веках. Именно тогда европейские капиталисты стали импортировать товары сначала со своей периферии, а затем расширили сферы влияния: так спрос на многие товары, произрастающие в тропической местности, привел к порабощению миллионов людей. Эти преобразования изменили структуру потребления в городах и коренным образом поменяли суть экономики.

В конце XVIII века пить кофе с небольшим количеством сахара — оба ингредиента производились порабощенными рабочими на Карибах — стало привычным для городских жителей Парижа, и даже слуги, работавшие в домашних хозяйствах сельской Англии, пили чай с сахаром. Виргинский табак наполнял трубки европейских мужчин, которые вскоре начали носить хлопчатобумажную, а не шерстяную одежду, окрашенную индиго или кошенилью с плантаций в Карибском бассейне.

В XIX веке промышленная революция в Европе привела к еще большему экологическому дефициту. Чтобы обеспечить растущие потребности спроса городов, была введена принудительная обработка земли на Яве, открытие новых территорий для плантаций каучука или табака в Юго-Восточной Азии и расширение товарных границ в Индии. Некоторые регионы, например, рисовые плантации Юго-Восточной Азии, кормили не только жителей Европы и США, но и обеспечивали других, таких же, производителей —  к примеру каучуковые и табачные плантации на Суматре, которые должны были импортировать продовольствие, чтобы их рабочие могли сосредоточиться на производстве экспортных товаров. Зачастую эти процессы игнорировали нужды и потребности местного населения колоний, граничили с жестокостью. Так, на юге Чили тысячи коренных жителей были убиты, чтобы освободить место для продвигающейся границы выращивания овец (и производства шерсти).

Вместе с расширением зон производства развивалась и инфраструктура: железные дороги, судоходство и мореплавание, телеграф — и колониальная бюрократия. Финансовая отрасль укрепила приток капитала к зонам производства, а правовая система изменилась, укрепив положение финансовых институтов по контролю за плантациями и горнодобывающими предприятиями.

Важнейшую роль в этом наступлении играло именно государство. Сами изменения, безусловно, были вызваны технологическими инновациями, но решающую роль в том, что капитализм смог противостоять различным социальным и экономическим кризисам, сыграла политика.

Течение истории неоднородно, поэтому важно обозначить основные характеристики товарных границ в определенные моменты времени. Беккерт выделяет три важных периода развития товарных зон:

• доиндустриальный режим, характеризующийся быстрым глобальным расширением, в котором технология играла лишь скромную роль;
• промышленная революция, когда увеличились технологические возможности, улучшилась инфраструктура и усилилась государственная власть;
• современный режим, начиная с 1970-х, характеризующийся огромной концентрацией мирового производства и сбыта товаров среди ограниченного числа участников.

Переход от одного периода к другому не происходил линейно и постепенно, фактически, эта история писалась постоянными кризисами и мерами по их исправлению. За последние шесть веков границы товарного рынка пережили их множество. Истощение земель и водных ресурсов, изменение климата и нашествие вредителей, бунты порабощенного населения, исчерпание запасов полезных ископаемых — все это требовало активного политического вмешательства и приводило к участию в решении кризиса не только экономических и правовых сил, но и полицейских, и военных. В определенные моменты истории эти кризисы приобретали глобальные масштабы. Именно в них, по словам Беккерта, капитализм развивает важнейшее качество, обеспечившее ему столетия устойчивого развития. Автор приводит ряд примеров:

Когда в начале XV века засуха уничтожила обильный экспорт сахара из Египта, Кипр, Сицилия и Пиренейский полуостров попытались восполнить этот пробел. Но средиземноморские тростниковые поля не могли удовлетворить растущий спрос на сахар, и итальянские купцы и иберийские монархи перенесли границы сахарного производства в Атлантику, сначала на Мадейру и Канарские острова, затем в Бразилию и страны Карибского бассейна. Географ Дэвид Харви ввел термин «пространственная фиксация» для описания этой экспансии товарного производства.

Эта экспансия стала возможной благодаря порабощению рабочей силы. Но рабство в итоге привело к новым кризисам, например, восстанию сотен тысяч порабощенных африканцев, перевезенных на сахарные и кофейные поля Сан-Доминго в 1791 году, которое положило конец крупнейшему в мире плантационному комплексу. Многочисленные восстания рабов в конечном итоге привели к отмене рабства. И капитализм столкнулся с масштабным кризисом рабочей силы. Товарные границы не только переместились в новые регионы мира, но и стали опираться на принципиально иные режимы труда и иные группы работников. Новый империализм последней трети XIX века в значительной степени был обусловлен стремлением расширить целый ряд товарных зон и построить новый режим товарных границ.

Авторы отмечают, что кризис отмены рабства не привел к сокращению товарных зон, а как раз наоборот: после 1860 года произошел еще один масштабный рост мирового товарного производства. Это стало результатом быстро развивающихся технологических возможностей, успешной мобилизации рабочей силы и растущей роли государственной бюрократии.

Главенствующая роль государственного регулирования экономики, контрактная рабочая сила и переход власти от торгового к промышленному капиталу, стабилизировались после Второй мировой войны, что позволило вновь значительно расширить производство товаров.

Третий этап укрепления роли капитализма, по мнению автора статьи, наступил после нефтяного кризиса 1979 года и последовавшего за ним глобального экономического спада, из-за которого сильнее всего пострадали многие страны-производители сырья на Мировом Юге. Решением проблемы стало принятие экономики свободного рынка и жесткой экономии государственных расходов. Этот подход стал также известным как неолиберализм, и это позволило еще больше сконцентрировать капитал в руках избранной группы транснациональных корпораций и массово расширить производство и добычу сырья.

Отказ государства от жесткого регулирования экономики обеспечил корпорациям свободу действий. При активном содействии местных правительств стран-производителей сельхоз-продукции — зоны основного товарного производства, — они стали владеть или финансировать освоение все большего количества земель, часто путем отчуждения, а нередко и с помощью государственной власти и ее вооруженных сил. Как и в случае с рабством это вызвало волну негодования в обществе, привело к призывам принимать более ответственные модели ведения бизнеса. Капитализму вновь приходится адаптироваться к новым требованиям общества, хотя для серьезных изменений в сторону «зеленого капитализма» есть предпосылки, но нет уверенных шагов.

Какие выводы можно сделать, рассмотрев 600 лет развития капитализма как 600 лет непрерывных изменений зон товарного производства, кризисов и борьбы с их последствиями? По словам автора, во-первых, облик современного мира формируется сельской местностью и тем, какие изменения она претерпевает. Сельская местность может казаться далекой — но почти все, что вас окружает, является результатом добычи на все более крупных, все более динамичных и все более обширных границах товарного производства.

Во-вторых, стоит осознать, что гибкость и способность адаптироваться — это одна из характерных черт капитализма. В любой из кризисов, за последние 600 лет, сталкиваясь с ограничениями, сопротивлениями, капитализм переходил в новый режим, новую фазу своего развития, при этом сохраняя одну из важных своих характеристик:

Товарные границы оставались важнейшей чертой капиталистической революции на протяжении последних шести веков, но то, как они выглядят, функционируют и добывают ресурсы, изменилось до неузнаваемости.

Нынешние кризисы товарных границ, включая глобальное потепление и разрушение окружающей среды, не приведут к концу капитализма. Капитализм и раньше справлялся с фундаментальными вызовами, которые в итоге приводили к новому витку развития.

В-третьих, расширение границ зон товарного производства никогда не было чисто экономическим процессом. Это результат сопротивления социума и, что еще более важно, политического вмешательства. В этом процессе были как и неприглядные факты, так и значительные возможности. В выборе пути развития главную роль играют политические решения.

Как когда-то порабощенным рабочим пришлось долго и упорно бороться, чтобы донести до своих соотечественников нечеловеческие условия на сахарных плантациях, так и сегодня перед нами стоит задача вновь обратить внимание общественности на зоны товарного производства, которые значительно определяют нашу повседневную жизнь.

Возможно тогда целого мира будет вполне достаточно.

Сообщение Целого мира мало: как товарные границы поглотили землю и людей появились сначала на Идеономика – Умные о главном.