Метка: Будущее

Искусственному интеллекту в классическом представлении, вероятно, потребуется тело. Чтобы сделать интеллект, соответственный нашему, — чтобы мы могли сотрудничать с ним — ему нужен нематериальный разум в какой-то физической форме, способный взаимодействовать с реальным миром. В противном случае ИИ не сможет понять такие фундаментальные понятия, как причина/следствие, которые мы постигаем из повседневной реальности. На сегодняшний день большинству ИИ не хватает здравого смысла двухлетнего человека. Малыш понимает гравитацию, непрерывность, близость/дальность, причину и следствие, чего сегодня не знает ни один ИИ.

Тело обеспечивает постоянный поток сенсорных данных, которые придают контекст текущему моменту. Такие ощущения необходимы для работы в режиме реального времени. Поведение в реальном времени задействует такие черты, как ожидание и прогнозирование, ключевые аспекты интеллекта. Не обязательно, чтобы тело было отдельным человекоподобным роботом. Тело ИИ может быть распределено по многим машинам, оснащенным тысячами датчиков.

Это мнение разделяет меньшинство. Многие исследователи, занимающиеся ИИ считают, что при наличии достаточного количества данных, например, петабайтов сканирования реального мира автомобилями и роботами, работающими на заводах, бестелесный разум сможет овладеть логикой физического мира.

Есть и еще одна точка зрения: ИИ необходимо физическое тело, но только на один раз, как только он познает мир, он может перенести это познание на все виды нематериальных разумов. Он может изучать причины и следствия, близость/дальность, как он изучал бы другие вещи. Таким образом, у него будет память о теле, точно так же мы могли бы представить себе какого-нибудь мутанта, живущего целиком в своей отрубленной голове. Здесь тело может быть только опорой для разума. Оно необходимо для его создания, но не требуется для его эксплуатации.

Я скептически отношусь к тому, что бестелесный человеческий разум долго будет оставаться в здравом уме, поэтому я присоединяюсь к меньшинству, которое считает, что ИИ, обладающий телом, лучше подходит для сотрудничества, чем тот, у которого нет физического воплощения. Он будет более полезен для нас (для этого мы его и создаем), если будет обладать постоянным чувством здравого смысла в отношении того, как устроен мир.

Формы тела ИИ будут самыми разнообразными. Безусловно, будут роботы гуманоидной формы, потому что они наиболее просты для нас в обращении и взаимодействии. Чем больше они повторяют нашу форму, тем проще с ними работать. Но воплощение может напоминать и транспортное средство (трансформеры!), здание или обширную сеть мелких предметов.

Не все формы ИИ будут нуждаться в теле для того, что они делают. Но те, кого мы проектируем как партнеров для повседневной работы и взаимодействия, вероятно, должны будут иметь активное тело, способное самостоятельно ориентироваться в мире. Как это делаем мы.

Сообщение Телесный опыт: нужно ли искусственному разуму физическое воплощение? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Каждый долгожитель рискует дожить до своего Альцгеймера… В этой горькой медицинской шутке есть значительная доля правды. Книга нейробиолога Джозефа Джебелли «В погоне за памятью» посвящена ученым и врачам из самых разных уголков мира, ищущим способы предотвратить болезнь. В одной из глав книги Джабелли рассказывает о секретах народов, среди которых болезнь Альцгеймера почти не встречается.

Человек в белых одеждах вручает мне чашку чаю; полуденное солнце обжигает его мозолистые пальцы. Это Хари Чанд, крестьянин из деревни Шахпур-Калан в североиндийском округе Баллабгар. Хари — деревенский старейшина: еще бы, ведь ему уже 94 года. И он не один такой: неподалеку еще несколько старейшин пристроились на деревянных скамейках, чтобы, как всегда, покурить кальян за негромким разговором, и поглядывают на меня с робким любопытством.

Баллабгар — россыпь из 89 деревушек примерно в 35 километрах к югу от Дели. Его пожилые жители — в основном неграмотные нищие крестьяне, многие никогда в жизни не покидали родную деревню. Я здесь, чтобы проследить ход шестнадцатилетнего исследования, которое началось в 1988 году, когда Американский национальный институт старения решил раскинуть сети по всему миру в поисках сведений о болезни Альцгеймера.

Большинство жителей деревни тонкокостные и явно недоедают. Живут они в полуразрушенных домиках из самодельного кирпича или жердей, крытых ржавой жестью. Печи топят коровьим навозом. Электричество — роскошь для избранных. А воду берут из одной-единственной цементной цистерны и нескольких ржавых водокачек. Но есть у них еще одна особенность: устойчивость к деменции. В отчетах Центра исследований старения в Нью-Дели то и дело мелькают сведения, что болезнь Альцгеймера для этой части Индии «нетипична», а патологические бляшки и клубки обнаруживаются при вскрытии «редко».

— Память у меня хорошая, — гордо говорит Чанд. — Думаю, кое-кто в Баллабгаре и рад бы что-нибудь забыть, но я никогда не слышал, чтобы кого-то подводила память.

Эти поля Чанд возделывает с десяти лет. Он помнит себя подростком — помнит, как ссорились мать с отцом, когда приходилось занимать деньги, чтобы выплачивать высокие налоги при британских колониалистах. С 85 лет Чанд не работает и коротает дни в компании десятерых своих детей, восьми внуков и семи правнуков. Он перечислил мне всех по именам и добавил, что я не первый ученый, кто приехал к ним в деревню. Не так давно приезжали и другие, но вопросы задавали те же.

Исследование Национального института старения возглавляла Мэри Гангули, уроженка Индии, психиатр из Питсбургского университета в штате Пенсильвания. Мэри Гангули с ходу взяла быка за рога. Для исследования нужна была группа пожилых людей из региона, где многие не знали, сколько им на самом деле лет, требовалось собирать семейный анамнез в местах, где ни у кого никогда не было медицинских карт, проводить тесты на когнитивные способности там, где почти никто не держал в руках карандаша и бумаги и не следил за календарем.

Чтобы преодолеть культурные и образовательные различия, сотрудники Гангули придумали «культурно-нейтральные» тесты на когнитивные способности. Поскольку жители деревни говорят на фонетическом диалекте языка хинди, им, в частности, предлагали не читать или писать, а повторять звуки. Вопросы на абстрактный устный счет — вроде упражнения «вычти семь» — были сформулированы конкретнее, превратились в задачки про рупии и билеты на автобус. Стандартное задание «напишите предложение» ученые заменили просьбой «скажите мне что-нибудь» — это тоже способ оценить способность высказать законченную мысль.

На это частенько следовал растерянный ответ: «А что мне вам сказать?», который, как писала Гангули, зачастую приводил к «неловким и бессмысленным диалогам испытуемого и исследователя». В результате многочисленных проб и ошибок появилась окончательная формулировка: «Расскажите мне что-нибудь про ваш дом». Однако многие испытуемые никак не могли взять в толк, что такое проходить тест. Когда жителей деревни просили запомнить несколько слов, они только смеялись: «Зачем?!» Когда им рассказывали историю и просили повторить, многие отвечали: «Это, по-вашему, история? Вот я вам расскажу историю так историю!» — после чего первоначальный сюжет украшался массой драматических подробностей. А когда исследователи настаивали, что все надо делать по правилам, испытуемые искренне удивлялись: «Почему?»

В какой-то момент ученые попытались провести так называемый Бостонский тест на называние: испытуемому показывают линейные рисунки разных предметов — лодка, дудочка, кенгуру — и просят их назвать. Однако многое из этого списка жители деревни видели впервые, а у некоторых испытуемых возникли трудности с самим понятием рисунка: они щупали бумагу, чтобы лучше понять.

Да, требовался совсем другой подход, и тогда Гангули решила, что лучше изучать способность испытуемых исполнять обычные повседневные дела. От этих стариков никто ничего особенного не требовал: приготовлением пищи, работой в поле и очагом занимались младшие члены семьи. Ухаживать за стариками обычно поручалось невесткам.

— В определенном возрасте многие женщины передают ключи от кладовой старшей дочери, — объясняла Мэри Гангули, — а потом просто отдыхают. Если они могут позволить себе бездельничать — если у них много дочерей и есть кому делать всю работу — то так и поступают.

Однако и у этих видавших виды старцев есть свои обязанности, например, присматривать за внуками и организовывать праздники и свадьбы, поэтому группа Гангули разработала новую шкалу, основанную на вопросах вроде «Выражает ли он свое мнение по важным семейным делам?», «Помнит ли она важные праздники — холи, двали?», «Терялся ли он когда-нибудь в деревне?». Результаты подтвердили то, что многие уже говорили: в этой деревне болезнь Альцгеймера встречается на удивление редко.

Я узнал об этой истории из статьи на сайте ВВС News в феврале 2010 года. Статья называлась «Секрет победы над деменцией, вероятно, скрыт в индийской деревушке», и там говорилось, что низкая заболеваемость болезнью Альцгеймера объясняется здоровым образом жизни обитателей Баллабгара: «Жители Баллабгара обладают необычайным здоровьем. Это земледельческая община, поэтому здешние обитатели в основном ведут активный образ жизни и придерживаются вегетарианской диеты с низким содержанием жиров. Об ожирении здесь даже не слышали. Кроме того, жизнь на этих плодородных полях избавляет от стрессов, а семейные связи здесь по-прежнему крепки, в отличие от других, более урбанизированных районов Индии».

Но доктор Гангули рассказывает совсем другую историю. Хотя инструменты для оценки разрабатывались с предельной тщательностью, интуиция подсказывала исследовательнице, что она что-то упускает и что не стоит питать надежд на какой-то неочевидный защитный фактор, спрятавшийся за суровыми реалиями баллабгарского быта. Слишком много «если», слишком мало данностей. Например, рацион деревенских жителей состоит в основном из лепешек из цельнозерновой муки, бобовых, овощей и йогурта. Поскольку так питаются абсолютно все в деревне, невозможно сказать, влияет ли это на распространенность деменции и в какой степени. Да и мысль о том, что жизнь в Баллабгаре лишена стрессов, кажется наивной. Существование крестьян зависит от причуд климата, а засухи и неурожаи — причина высокого уровня самоубийств, которыми печально известны индийские крестьянские хозяйства. Более того, во время моего визита в деревню Чанд рассказывал, как индийское правительство лишает их последних средств к существованию — за бесценок скупает пахотные поля и урбанизирует эти края в интересах заграничных инвесторов. Чтобы сохраниться как индустрия, нужно повышать урожаи, поэтому, по словам Чанда, они каждый день до изнеможения молятся, чтобы «боги даровали дождь».

Мэри Гангули и по сей день размышляет, что же еще это может быть. Другая неизвестная, которую не удалось оценить в ходе исследования, — защищает ли крестьян подвижный образ жизни, хотя Гангули склоняется именно к этой гипотезе как к самой вероятной.

Чанд говорил мне, что пахал землю по десять-двенадцать часов в день, а его родные иногда даже ночевали в поле.

— Мы знаем, что все, что полезно для сердца, полезно и для мозга, — продолжает доктор Гангули. — Беда в том, и вы, не сомневаюсь, с этим тоже сталкивались, что патология болезни Альцгеймера начинается в мозге еще в очень юном возрасте, за десятки лет до первых симптомов. Так что нам нужно провести испытания, в ходе которых половина молодых жителей деревни будет обязана следовать одному и тому же протоколу физической активности лет 40–50, и тогда мы увидим, действительно ли это снижает риск.

Какую-то роль, вероятно, играет генетика. Сотрудники Гангули собрали генотипы более 4000 крестьян от 55 до 95 лет и обнаружили, что ген APOE4 встречается здесь реже, чем в более развитых регионах планеты. Но и у этого объяснения есть свои недостатки: ген APOE4 повышает и риск ишемической болезни сердца, так, может быть, носители APOE4 просто погибают от ишемической болезни сердца до того, как у них появляются симптомы болезни Альцгеймера? А из этого следует другой вопрос: может быть, все это просто функция низкой ожидаемой продолжительности жизни
у индийцев — она составляет, по последним оценкам, в среднем 62 года?

Чтобы ответить на него, нужно понять, в чем разница между заболеваемостью и распространенностью болезни. Распространенность — это доля больных тем или иным недугом в данный момент времени, своего рода мгновенный снимок популяции. А заболеваемость — это темп появления новых случаев заболевания в популяции за определенный отрезок времени, например, за год. Отношение между заболеваемостью и распространенностью — это продолжительность, а в случае Альцгеймера — продолжительность так называемого дожития. Поэтому в двух популяциях может быть одинаковая заболеваемость болезнью Альцгеймера, однако распространенность болезни будет выше в той популяции, где дольше живут.

Мы, представители западной культуры, следим за здоровьем пожилых, а значит, они дольше живут с деменцией. Однако в Индии и в других развивающихся странах культурные влияния иногда мешают подобного рода длительному медицинскому уходу. Дети обычно оставляют родителей дома, делают всю работу по хозяйству, кормят и моют стариков и ухаживают за ними, когда те болеют. Поэтому, вероятно, многие случаи болезни Альцгеймера не попали в исследования Мэри Гангули не потому, что у индийцев низкая ожидаемая продолжительность жизни, а потому, что о них просто никто не узнал, ведь сами баллабгарские старики ничего особенного от жизни не ждали, а младшее поколение относилось к ним с беспрецедентным уважением и заботой.

Доктор Гангули упомянула похожее исследование, проведенное в 1995 году: ученые сравнили тогда распространенность болезни Альцгеймера у афроамериканцев Индианаполиса и у нигерийцев-йоруба из города Ибадан. Контраст был настолько разительным, что, в сущности, свел на нет генетические различия: афроамериканцы попали в Америку 200 лет назад в результате работорговли, а этого времени, как полагают, недостаточно, чтобы межрасовые браки перевесили воздействие окружающей среды. Представьте себе, распространенность болезни Альцгеймера в Нигерии оказалась ниже, чем в Индианаполисе. И снова никто не знает почему. Очевидно, все же есть какой-то внешний фактор.

Эти подозрения подтверждают результаты исследования, проведенного той же группой на несколько лет раньше. На этот раз изучали популяцию индейцев племени кри в Виннипеге, в канадской провинции Манитоба. Дело в том, что индейцы кри живут в Канаде в обособленных резервациях, где полностью сохраняют свою культуру и традиции. Мужчины, как правило, охотятся и рыбачат до глубокой старости. Большинство женщин сохраняют интерес к сложным ремеслам — резьбе по дереву и лоскутному шитью. Они пользуются всеми благами современного общества (вигвамы из бизоньих шкур только для туристов), однако распространенность болезни Альцгеймера среди них остается необычайно низкой. Если считать, что неизвестный защитный фактор скрыт в их среде обитания, то, по словам ученых, «бросается в глаза приверженность пожилых испытуемых-индейцев прежним занятиям». То есть веди активный образ жизни. Найди себе занятие.

Отказ от культурных традиций также чреват последствиями. Исследование Национального института старения «Распространенность деменции у пожилых мужчин японского происхождения на Гавайях», опубликованное в 1996 году, показало, что у пожилых японцев, живущих в Америке, риск болезни Альцгеймера выше, чем у живущих в Японии. В исследовании участвовали свыше 4000 испытуемых с 71 до 93 лет — это много даже по сегодняшним меркам. Хотя причину расхождения так и не удалось определить, исследователи склонны думать, что дело в западной диете, особенно если учесть, что заболеваемость болезнью Альцгеймера в Японии стремительно растет с тех пор, как рацион японцев постепенно меняется в сторону западных традиций. У биологов есть поговорка: «Ружье заряжает генетика, а на курок нажимает образ жизни». Это отчасти отвечает на вопрос, что важнее, природа или среда, а все эти исследования лишний раз об этом напоминают.

Подробнее о книге «В погоне за памятью» читайте в базе «Идеономики».

Сообщение Будь активным, найди себе занятие: можно ли защитить мозг от старения? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Ежегодно в мире производится 80 млрд предметов одежды. Индустрия быстрой моды наносит огромный ущерб окружающей среде, злоупотребляет трудовыми, природными и интеллектуальными ресурсами. Журналист Дана Томас считает, что мир нуждается в гуманистической концепции моды. В книге «Fashionopolis. Цена быстрой моды и будущее одежды» она доказывает, что это не фантастика, а вполне реальная альтернатива.

Хлестал косой дождь. Из черных седанов на площади Оперы выходили укрытые плащами фигуры и, прячась под приготовленными для них зонтами, семенили в своей невообразимой обуви по видавшим виды ступеням барочного театра Опера Гарнье. Редакторы, ретейлеры, лидеры мнений. Те, кто сезон за сезоном, год за годом решает, что входит в моду, а что выходит.

Тем хмурым мартовским утром в Париже предметом их интереса был показ женской коллекции сезона осень-зима 2017−2018 гг. британского дизайнера Стеллы Маккартни. По широкой мраморной лестнице они спускались на нижний уровень здания Оперы, болтая и раздавая воздушные поцелуи, и устраивались на белых скамьях, окружающих маленькую ротонду. В 9:45 свет стал приглушенным, и через миг толпа затихла.

«Don’t you fuck with my energy!» — взорвались динамики голосом рэпперши Princess Nokia. Вспыхнули слепящие прожекторы.Засверкали вспышки «никонов». Модели Маккартни шествовали в мини-тренчах в «гусиную лапку», шерстяных трикотажных комбинезонах карамельного цвета, угольно-черных фланелевых брючных костюмах с белоснежными хлопчатобумажными рубашками, кожаных байкерских смокингах и в колышущихся вискозных коконах с изображением скачущих мустангов и голубых небес в облаках. На ногах — замшевые лодочки и балетки, в руках — мягкие кожаные сумки.

Чего иронично-взыскательная аудитория, наблюдавшая за дефиле, никак не могла знать, так это детали поставок: шерсть прибыла с действующей на принципах устойчивости овцеводческой фермы в Новой Зеландии, вискоза была изготовлена из целлюлозы из шведской древесины, сертифицированной Лесным попечительским советом, хлопок представлял собой старый негибридный сорт, выращенный на органических удобрениях в Египте, а кожа и замша были на самом деле полиэстером и полиуретаном. Множество компаний одежды демонстрируют свои новые коллекции во время Парижской недели моды, но только Маккартни позиционирует себя как «сознательный дизайнер». Ее бесспорная приверженность своим принципам на высшем уровне моды со временем оказала колоссальное влияние на модную индустрию.

Будучи всю жизнь вегетарианкой и активно поддерживая организацию «Люди за этичное обращение с животными» (People for the Ethical Treatment of Animals, PETA), Маккартни всегда использовала и производила одежду и аксессуары animal-free, что означает «никакой кожи, никакого меха». Ее цепочки поставок прозрачны, и их легко проследить. Ее магазины построены из переработанных материалов, многие снабжаются экологичной энергией. Маккартни уверена: в бизнесе, который всегда находится в поиске нового, быть ответственным — «самое современное, что вы можете сделать».

Ситуация была совершенно иной в середине 1990-х гг., когда она начала заниматься дизайном. Принадлежность к зеленому движению долго ассоциировалась с набором в духе «коричневая одежда и хрустящие мюсли» — с людьми того типа, которые обычно избегают культовых сумок и смелых образов. «Меня высмеивали, — говорила Маккартни спустя неделю после шоу в здании Оперы […]. — Это была ярость; это была конфронтация».

Однако по мере того, как устойчивое развитие и права работников превращались в мейнстрим, рос запрос общества на сознательное отношение к дизайну и изготовлению модных изделий. Социальную и экологическую ответственность покупатели из числа миллениалов и поколения Z включали в список пяти главных факторов, которые они учитывали перед приобретением продукта. Согласно международному исследованию Nielsen (Nielsen global survey), в 2015 г. 66% респондентов сказали, что готовы платить больше за «продукты и услуги компаний, приверженных позитивным социальным изменениям и уменьшению воздействия на окружающую среду».

«Миллениалы хотят, чтобы их бренды вели себя ответственно, — говорит Элиза Немцова, директор потребительских секторов организации «Бизнес за социальную ответственность» (Business for Social Responsibility, BSR), крупнейшей в мире некоммерческой профессиональной сети, специализирующейся на вопросах устойчивого развития. — Они ждут от своих брендов большего в экологическом и социальном отношениях».

Маккартни — идеальный предводитель. Она дочь бывшего битла Пола Маккартни, одного из самых знаменитых хиппи, и преданность идее искоренения социальных и экологических зол у нее не просто искренняя, она у нее в крови. Второй ребенок сэра Пола и его жены, фотографа Линды Истман, умершей в 1998 г. от рака груди, Стелла Маккартни вместе с двумя сестрами и братом росла на органической ферме в Сассексе. Их хозяйство славилось защитой прав животных и вегетарианством — мать писала кулинарные бестселлеры и создала линию готовых блюд, успешную и по сей день.

Маккартни, по ее собственным словам, росла сорванцом, носилась на пони по английским проселкам и играла в ручьях. Однако ее окружала и мода — отец был самым щеголеватым из битлов, а мать культивировала крутую эстетику жены рок-звезды, — и Стелла часами рисовала наряды. Подростком она сконструировала куртку из искусственной замши — первый предмет одежды, придуманный и созданный ею. Очевидно, это было предзнаменование. В пятнадцать, в 1987 г., она устроилась в парижскую студию французского дизайнера Кристиана Лакруа, готовившего дебютную коллекцию от кутюр для нового бренда своего имени. Позднее она поработала у лондонского дизайнера Бетти Джексон и в британском Vogue.

В 1992 г. поступила в бакалавриат по специальности «фэшндизайн» в Центральный колледж искусств и дизайна Св. Мартина в Лондоне, альма-матер Джона Гальяно и Александра Маккуина. Сочтя программу слишком теоретической, пошла стажироваться к Эдварду Секстону, портному ее отца из компании индивидуального пошива Savile Row, — эта подготовка до сих пор видна в ее работе: крой костюмов Стеллы Маккартни — среди лучших в мире моды.

[…]К Маккартни обратились владельцы французского бренда элитной готовой одежды Chloé в Париже с предложением заменить Карла Лагерфельда, покидающего пост их дизайнера. На первой встрече с руководителями Chloé Маккартни выдвинула свои ключевые требования к дизайну: никакой кожи, никакого меха. Никогда. После некоторых колебаний в конце концов они сдались.

В апреле 1997 г., когда соглашение было подписано и обнародовано, двадцатипятилетняя Стелла Маккартни восторженно прокричала репортерам: «Вау! Я получила должность Карла Лагерфельда!» Очень многие в мире моды думали о том же, хотя и со скепсисом, брюзжа, что ей удалось это благодаря отцу, а не собственному таланту. Лагерфельд, отвечая журналистам, отрезал: «Думаю, им понадобилось великое имя. И они его получили — но в музыке, а не в моде».

Вскоре Маккартни одевала таких знаменитостей, как Гвинет Пэлтроу, Кейт Хадсон, Николь Кидман и Мадонна; последняя предстала в сексуальных костюмных брюках с низкой посадкой и блестящим ремнем от Chloé в своем видеоклипе “Ray of Light”. Бренд Chloé стал занимать больше торговых площадей в универмагах, и продажи взлетели.

Однако политика полного отказа от кожи и меха навлекла на себя огонь. Критики указывали, что искусственная замша, значительная часть которой делается из нефти, наносит больший урон планете, чем натуральная.

«Вранье! — заявила Маккартни. — Животноводческое производство — одна из главных причин глобального потепления, истощения земель, загрязнения воздуха и воды и утраты биоразнообразия», — парировала она; при этом больше 50 млн животных разводят и забивают ежегодно только для того, чтобы изготавливать сумки и обувь. Традиционно при выделке кожи используют тяжелые металлы, в частности хром, что приводит к появлению токсичных для человека отходов. «Дубильни являются главными загрязнителями в списке Superfund Агентства по охране окружающей среды — федеральной программы, призванной гарантировать очищение загрязненных промышленных площадок», — продолжала она. До сих пор около 90% всей кожи дубится с использованием хрома.

«Убивать животных — самое деструктивное, что можно делать в индустрии моды, — сказала она мне. — Дубильни, химикаты, вырубка лесов, использование земельных массивов, зерна и воды, жестокость — это путь в никуда. В тот миг, когда вы не убиваете животное, чтобы сделать туфли или сумку, вы оказываетесь на шаг впереди всех».

Маккартни ушла из Chloé в 2001 г. и основала собственную марку, базирующуюся в Лондоне. Конгломерат компаний элитной одежды Gucci Group (теперь известный под названием Kering) приобрел 50% акций, остальные 50% остались у нее. (В марте 2019 г. она завершила обратный выкуп половины Kering, и теперь бренд полностью принадлежит ей.)

Из-за этой стартовой сделки ее моментально обвинили в связях с врагом: Gucci в своей основе является компанией — производителем товаров из кожи. Сама же она воспринимала это как «проникновение изнутри». Маккартни не только твердо намеревалась придерживаться своей этики сознательной моды в собственном бренде, она хотела перетянуть на свою сторону другие бренды группы, такие как Yves Saint Laurent и Alexander McQueen.

Безусловно, ее принципиальный отказ от натуральной кожи заставил руководство Gucci Group поломать голову. В конце концов, кожаные товары с логотипом бренда, такие как сумки, кошельки и ключницы, — дойная корова люксовой индустрии: их легко купить, они мгновенно сообщают о статусе владельца и приносят в розничной продаже в двадцать — двадцать пять раз больше, чем составляют затраты на их производство. «Это было нечто вроде: “Как мы можем это сделать? О господи! Нужно прикинуть, во что нам обойдется потеря продаж кожаных изделий”, — вспоминала она во время нашего разговора в Ноттинг-Хилле. — Мне было сказано: “Невозможно создать здоровый бизнес на аксессуарах, не используя кожу”. Я доказала, что они ошибаются».

В 2006 г. компания Маккартни стала прибыльной — через пять лет после основания и на год раньше плана. «Существенная» часть выручки, по словам пресс-секретаря Маккартни, поступила от продажи аксессуаров; согласно оценке в одном опубликованном отчете, они составили до трети ее оборота.

Доказав, что отказ от натуральной кожи — жизнеспособная бизнес-модель, она решила узнать, какие еще вредные для окружающей среды материалы можно исключить из своей линейки. И нашла один такой материал: поливинилхлорид, или ПВХ.

ПВХ на сегодняшний день один из самых распространенных пластиков. Пищевая пленка, соломинки для напитков, кредитные карты, детские коляски, игрушки, искусственные рождественские елки, клейкая лента и водопроводные трубы — все это делается из него. В моде он используется для прозрачных каблуков, виниловых дождевиков, синтетической лакированной кожи и гибких трубок внутри ручек сумок. Однако это известный канцероген, и при его разложении выделяются ядовитые вещества, проникающие в почву и водоносный слой. В 2010 г. Маккартни полностью запретила использование ПВХ в своей компании.

Подробнее о книге «Fashionopolis. Цена быстрой моды и будущее одежды» читайте в базе «Идеономики».

Сообщение Красота не спасет: может ли мода быть гуманной? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

В прошлом году, после выхода моей книги об изменении климата, несколько друзей посоветовали мне прочитать роман «Министерство будущего» Кима Стэнли Робинсона. По их словам, они подумали об этом романе, потому что в нем очень подробно объясняется то, чему я посвятил всего одну главу в своей книге — последствиям неспособности серьезно заняться проблемой изменения климата. Книга хорошо объясняет научную точку зрения, рассказывает замечательную историю и имеет удивительно обнадеживающий финал.

В начале этого года у меня, наконец, появилось время, чтобы последовать совету друзей, и я рад, что сделал это. В «Министерстве будущего» лучше, чем в любой другой книге, которую я читал, драматично, но реалистично показано, как повышение температуры окружающей среды может буквально убивать людей. Как и во многих других произведениях научной фантастики — я имею в виду таких писателей, как Нил Стивенсон, чьи книги я очень люблю, — здесь хорошо объясняются многие научные аспекты. И хотя я не согласен со всем тем, что люди делают в романе для решения проблемы, в нем есть много интригующих идей.

Действие книги «Министерство будущего» происходит в недалеком будущем, во время исторического максимума жары в Уттар-Прадеш, Индия, где Фрэнк Мэй, американский сотрудник гуманитарной организации, делает все возможное, чтобы спасти людей. Но ничего не получается. День за днем проходит без снижения температуры и влажности, и в конце концов электрическая сеть дает сбой, превращая жизнь в ад для всех, кто живет в северном индийском штате.

Отчаявшись, многие бросаются к ближайшему озеру, надеясь, что оно принесет хоть какое-то облегчение, но вода в нем тоже обжигает. К концу аномальной жары более двадцати миллионов человек погибли, а Фрэнк едва выжил.

Это самая жуткая сцена из всех, что я читал в научно-фантастических книгах, потому что события, описанные в ней, вполне могут произойти в реальном мире. Я не думаю, что в ближайшие несколько лет нас ожидают такие же продолжительные и сильные волны жары, как в книге. Но если мы решительно не сократим выбросы углерода и, в конечном итоге, не устраним их, в ближайшие десятилетия мы вполне можем наблюдать череду дней со смертельно опасным сочетанием чрезвычайно высоких температур и высокой влажности. (Только в прошлом месяце в некоторых районах северной Индии температура воздуха составляла около 60 градусов по Цельсию, или около 140 градусов по Фаренгейту.)

Но эта книга не о безнадежности. На протяжении 106 (!) глав романа Робинсон представляет захватывающую и увлекательную историю, охватывающую десятилетия и континенты, наполненную интересными идеями и людьми.

Наряду с Фрэнком, другим главным героем является Мэри Мерфи, дипломат, возглавляющая вымышленное Министерство Будущего, организацию, созданную ООН, когда подписавшие Парижское соглашение по климату не смогли выполнить поставленные задачи. Их миссия состоит в том, чтобы «защищать будущие поколения граждан мира, чьи права, определенные во Всеобщей декларации прав человека, так же действительны, как и наши собственные». На самом деле это означает, что они обязаны делать все возможное для борьбы с изменением климата и спасения человечества. И к концу книги — не раскрывая слишком многого — они добиваются определенного успеха.

В истории Робинсона нет единого решения проблемы изменения климата, как нет его и в реальном мире. Вместо этого он сплетает воедино истории о множестве новых стратегий и инноваций, которые работают вместе, чтобы предотвратить катастрофу. Некоторые из этих идей действительно интригуют, как, например, идея Министерства Будущего. Если мы хотим решить проблему изменения климата, то наши политические институты должны начать делать то, что делает Министерство: действовать от имени будущих поколений.

Еще одна важная идея, представленная в книге, — это карбони, новая резервная валюта, поддерживаемая крупнейшими мировыми центральными банками и предназначенная для стимулирования декарбонизации. Компаниям платят в карбони всякий раз, когда они удаляют углерод из атмосферы или предотвращают выбросы в атмосферу.

Это интересная идея. Создание карбони было бы равносильно установлению цены на углерод, отражающей ущерб, который он наносит, и я поддерживаю эту идею. Но у нее есть и отрицательные стороны, поскольку это решение выигрышное в одном плане, но проигрышное в другом. Оно потребует от людей компромиссов с ограниченными ресурсами. Это может побудить вас потратить свою жизнь на сокращение углеродных выбросов вместо того, чтобы, скажем, стать учителем или фермером. За такой компромисс придется заплатить: общество в итоге получит меньше учителей или менее продуктивный сельскохозяйственный сектор.

Мне бы хотелось, чтобы Робинсон уделил больше времени общим решениям, которые позволят нам достичь нулевого уровня выбросов и одновременно помочь людям избежать бедности: лучшие семена, не требующие большого количества удобрений и способные противостоять изменениям погоды, или способы производства цемента и стали без выбросов углерода.

Но это незначительные разногласия. «Министерство будущего» — отличная книга. Робинсон написал роман, в котором острота этого кризиса представлена в оригинальной форме и оставляет у читателей надежду на то, что мы можем что-то с этим сделать. Следующая глава в истории нашей планеты все еще пишется, и финал зависит от нас.

Сообщение «Если мы хотим решить проблему климата, мы должны говорить от имени будущих поколений» появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Космическое пространство — это не то, что большинство людей считают экосистемой. Его бесплодная и холодная пустота не похожа на зелень тропических лесов или переливающиеся отмели среди коралловых городов. Но если мы хотим лучше управлять полосой орбитального пространства над нашей атмосферой, возможно, пора воспринимать ее как экосистему — часть взаимосвязанной системы живых существ, взаимодействующих с физической средой.

В публикации в журнале Nature Astronomy коллектив из 11 астрофизиков и ученых, занимающихся космосом, предложил сделать именно это, сославшись на распространение антропогенных космических объектов. В настоящее время на орбите Земли вращаются тысячи спутников, а коммерческие интернет-провайдеры, такие как Starlink компании SpaceX, запускают новые спутники с головокружительной скоростью. Если основываться на предложениях по будущим проектам, то их число достигнет более ста тысяч в течение десятилетия. Искусственные спутники, давно ставшие жизненно важной частью космической экосистемы, превратились в чужеродный вид.

Полоса орбитального пространства над атмосферой плотно заселяется спутниками, а это угрожает астрономической практике. Если раньше основным источником световых помех были города внизу, то теперь все чаще это спутники наверху. Эти искусственные звезды в миллиард раз ярче тех объектов, которые надеются изучить астрономы, и они излучают радиоволны, которые создают помехи для телескопов. По некоторым оценкам, примерно каждое двадцатое изображение с телескопа «Хаббл» отмечено полосами пролетающих спутников. К 2030 году, по мнению авторов, таких снимков будет треть из общего количества.

Призыв авторов статьи в Nature Astronomy считать орбитальное пространство вокруг Земли экосистемой, отражает тот факт, что не только астрономы страдают от вторжений в ночное небо. Скорее всего, загромождение орбитального пространства влияет на благополучие существ как над небом, так и под ними.

Начнем с того, что в любой текущий момент некоторое число астронавтов называют низкую околоземную орбиту своим домом, а наряду с ними растения, черви и тихоходки, которых они прихватили на международную космическую станцию. Космический мусор, образующийся в результате редких, но неизбежных столкновений между быстро вращающимися спутниками, становится угрозой для их жизни. В прошлом году обломки неизвестного происхождения пробили 5-миллиметровую дыру в роботизированной руке Международной космической станции.

Беспорядок на низкой околоземной орбите также угрожает образу жизни целых сообществ людей на земле. Например, традиции и космология многих коренных народов уходят корнями в движение звезд. Подвиги полинезийских моряков в навигации при свете звезд не имеют себе равных. Народ Паликур в Амазонии считает созвездия лодками, которыми управляют шаманы, приносящие дождь и сезонную рыбу. При отсутствии необходимого контроля количества спутников, световое загрязнение ночного неба станет больше, чем просто головной болью для всех коренных народов, чья космология под угрозой исчезновения. Новые искусственные мегасозвездия заслоняют собой старые, на которые люди полагались тысячелетиями. (Это дает редкую точку соприкосновения между коренными народами и профессиональными астрономами, которые исторически связаны с колониализмом в связи со строительством новых телескопов на священных землях).

Для многих животных ясное ночное небо — одна из основных потребностей выживания. Туманная полоса Млечного пути используется навозными жуками для навигации к норам. Перелетные птицы, морские котики и некоторые виды мотыльков используют движение звезд в качестве компаса. Сколько еще существ зависит от чистоты ночного неба?

Для защиты космической экосистемы следует проявлять к ней такое же отношение, как к атмосфере и океанам: как к глобальному достоянию, ресурсу, который находится за пределами национальной, корпоративной или индивидуальной собственности. Договор по космосу 1967 года предпринял шаги к достижению этого идеала, признав, что все страны в равной степени заинтересованы в исследовании и использовании космического пространства. Однако даже этот договор обозначает космос как ресурс, который люди используют в своих интересах. Это все равно, что определять экосистему с точки зрения природного капитала, предлагаемого людям, вместо того, чтобы признать защиту среды обитания и биоразнообразия в качестве неотъемлемого блага.

Более уместно обозначить не потенциальные выгоды, которые космос предоставляет людям, а потенциальные угрозы для орбитального пространства, исходящие от человека. Чрезмерное использование глобального достояния одним участником налагает на всех общие расходы. Например, в управлении Антарктидой сохранение идет рука об руку с деятельностью человека на континенте. Нам следует рассматривать низкую околоземную орбиту не как следующий рубеж капиталистической добычи, а как экосистему, которую нужно защищать, ведь, как и в других экосистемах, в ней есть свои ограничения и точки невозврата.

Некоторые группы начали открывать дискуссии и создавать инициативы в этом направлении. Например, авторы статьи в журнале Nature Astronomy предлагают понятие «след космического трафика», наподобие углеродного следа. В феврале международный астрономический союз открыл центр защиты темного и тихого неба от помех спутниковых созвездий. Центр, который будет создан NOIRLab Национального научного фонда совместно с обсерваторией Square Kilometer Array, призван стать информационным и пропагандистским центром, который объединит заинтересованные стороны — астрономов, экологов и коренные народы. Впереди еще многое предстоит сделать, и это касается не только политики, но и перспективы. Чтобы сохранить орбитальное пространство для будущих поколений, потребуется общая приверженность ценности чистого ночного неба и сотрудничество между различными сообществами.

Почти полная бесплодность пространства, лежащего за атмосферой, делает его уникальным и ценным. И это окно должно оставаться прозрачным, чтобы мы могли видеть далеко за его пределами.

Сообщение Живой космос: почему необитаемое пространство нужно оберегать появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Представьте стеклянный шар со снегом внутри как символ офисной жизни. Столетие назад в нем могла бы быть пишущая машинка или небоскреб среди кружащихся хлопьев. Там мог быть письменный стол или шкаф для картотеки. Эти вещи стали устаревшими, только когда появился интернет. Мы действительно не придавали значения такому развитию событий, пока пандемия не заставила представителей умственного труда работать дома за кухонными столами и гладильными досками, что оказалось крупнейшим со времен промышленной революции экспериментом с рабочим местом.

В сегодняшнем стеклянном шаре могут быть ноутбук и смартфон, и всё что угодно. Потрясения последних двух лет доказали: привычный офис с девяти до пяти уже утрачен; навыки, а не расписание и близость расстояния, будут определять, кто, где и как работает – и это дает стимул к найму вне часовых поясов и границ. Вместо того чтобы каждый день ездить в офис, люди сами будут выбирать, где им трудиться – эту новую модель я называю «нигде-офис». Почему нигде? Отчасти потому, что мы находимся в промежуточном состоянии между двумя этапами развития рабочей модели, и отчасти потому, что «нигде» представляет собой крушение прежнего долгосрочного планирования. Больше нет ничего определенного, всё быстро меняется. Мы далеки от того, где была наша прежняя рабочая жизнь, и вряд ли вернемся туда снова.

Появляются совершенно новые модели работы. Детали гибридного варианта пока неясны и будут продолжать меняться, но это уже новая норма. Так, опрос, проведенный в США в 2021 году Prudential Insurance Company of America, показал, что из 2000 работавших удаленно респондентов 87% намерены и после снятия ограничений, связанных с COVID-19, работать хотя бы один день в неделю из дома. В глобальном масштабе работники всего мира хотят трудиться из дома значительно чаще, чем это было возможно до начала пандемии в 2020 году. Ожидается, что сегодня в офисах работодателя или на объектах клиентов сотрудники будут проводить 40–60% своего рабочего времени, а остальную часть – дома (working from home – WFH). И компании, вынуждающие персонал вернуться в офис на полный рабочий день, сталкиваются с противодействием: когда генеральный директор Goldman Sachs Дэвид Соломон, назвавший WFH «аномалией», попытался это сделать – подчинились только 50% сотрудников. Что же привело нас к подобной практике и что ждет дальше?

История обычно движется медленно, а потом делает резкий скачок. Так и с эволюцией офиса. В 2020 году, проводя исследование для британского аналитического центра Demos, я заинтересовалась изменениями офисной жизни, которые начали проявляться сразу после Второй мировой войны. Этот период я выбрала, потому что тогда мир в последний раз был объединен чувством обновления, необходимости сосредоточиться на восстановлении экономики и общества после глобального потрясения. Организационная поддержка высадки в Нормандии в день «Д» была своего рода прототипом «нигде-офиса»: столы, шкафы для картотек, машины Холлерита и табуляторы для перфокарт были установлены прямо на продуваемом ветром берегу позади захваченных плацдармов. Офисная инфраструктура для крупной военной операции – своего рода мобильный офис, где значение имело не место, а люди и их миссия. В книге «Административная история операций 21-й группы армий на европейском континенте, 6 июня 1944 г. – 8 мая 1945 г.», опубликованной британской армией в конце войны, сухо отмечалось, что «учитывая масштабы и характер операции, количество потерянных или поврежденных пишущих машинок было на удивление невелико».

Период с 1945 по 1977 я называю Годами оптимизма, потому что в развитых странах работа была связана с необходимостью переделывать мир, создавать глобальные институты и развивать капитализм. За этим последовали Мезонинные годы (1978–2006) – период, отмеченный появлением настольных компьютеров и рождением полностью цифрового общества, а также определением понятия work-life баланс. Затем наступили Годы совместной работы (2007–2020), в течение которых были заложены самые узнаваемые основы сегодняшнего «нигде-офиса»: интернет и смартфон сделали работу полностью мобильной. Культурные сдвиги произошли тогда, когда на работу пришли миллениалы и поколение Z, принеся с собой не только цифровые навыки и ожидания свободы, но и ценности, связанные с целеустремленностью, которые бросили вызов культуре «всегда на связи», предпочитая осознанность и смысл.

Шок от внезапного отключения в марте 2020 года и последующие испытания и эксперименты должны были научить лидеров и руководителей ничего больше не принимать как должное. Достаточно взглянуть на быстрые изменения рынка корпоративной недвижимости, чтобы понять динамику: лондонская Canary Wharf Group, которой принадлежит одноименный офисный комплекс, перешла к гибким офисным предложениям, связанным с изменением рабочего графика, гигант недвижимости Cushman & Wakefield в 2021 году начал сотрудничать с компанией WeWork, специализирующейся на создании «гибких» офисов. Гибридная модель означает планирование меньшего числа работников, находящихся в офисе меньшее временя. Настал момент, когда agile – возможно, самая влиятельная управленческая концепция последнего десятилетия – вступает в свои права. Гибкость и итерации будут ключевыми.

Каковы же тогда приоритеты? Вот три ключевых изменения, на которые следует обратить внимание и к которым стоит адаптироваться в течение следующих нестабильных лет.

«Как» и «почему» будет иметь большее значение, чем «где» и «когда»

Самый большой сдвиг – это отношение к презентеизму, который слишком долго воспринимался как приверженность графику, а не конкретным причинам. В настоящее время существует понимание и признание того, что технологии изменили отношение между местом работы и временем на поездку до офиса. Вместо того чтобы тратить на это в среднем по часу ежедневно и испытывать основное давление инфляции из-за повышения цен на энергоносители и газ, работники сочтут гораздо более привлекательным выходить на работу, когда это важно, а когда нет – оставаться дома и использовать видеоконференции.

Когда люди физически собираются вместе, это может происходить в пространстве для коворкинга, отеле или офисе компании. Что будет иметь значение, так это две ключевые вещи – социальное взаимодействие и обучение. Приходить, чтобы сидеть за столом, писать электронные письма или обмениваться сообщениями в корпоративном чате, – в «нигде-офисе» это не будет иметь большого смысла. Лидеры, создающие свое рабочее пространство больше похожим на университет или закрытый клуб, где люди могут учиться и неформально общаться, создают культуру, которая прочнее кирпичей и цемента. Интересно отметить, что в марте 2022 года финансовая компания Citi назначила своего первого международного руководителя по ответственности, культуре и трансформации кадров – это новая постпандемическая роль, подчеркивающая изменение потребностей офисных работников.

«Нигде-офис» – это позитивное место, где производительность будет стимулироваться целями и смыслом, где сотрудники, избавленные от необходимости просто появляться, не будут сталкиваться с тем, что социальный историк Стадс Теркел в своей программной книге «Работа» остроумно назвал «умиранием с понедельника по пятницу». Это требует лучшего управления, но также меньшего контроля и большего доверия. Николас Блум и его коллеги из Стэнфордского университета продемонстрировали, что свобода действий, автономия и гибкость работы из дома способствуют повышению производительности.

Рабочий «этап жизни» станет новым способом идентификации людей

Жизненный этап на работе для вас и ваших коллег станет гораздо важнее, чем что-либо еще. Я выделяю эти этапы с помощью трех идентичностей: Ученика, Выпускника и Лидера. Например, если вы являетесь Учеником, молодым специалистом, то физическое пребывание в офисе может иметь большое значение и с точки зрения социального капитала, и с точки зрения комфорта: труднее выполнять работу дома, если вы делите пространство с другими, или у вас медленный интернет. А полезное обучение у других часто происходит в процессе эпизодического офисного общения. «В офисе есть что-то вроде птичьего щебетания», – сказал мне Кевин Эллис, председатель PWC UK, когда я брала у него интервью для своей книги. «Птичье щебетание» – хороший образ, чтобы описать уникальное общение между людьми: обмен знаниями, мнениями, информацией, интеллектом и эмоциями – и его невозможно полностью зафиксировать и воспроизвести в цифровом виде.

В США к 2030 году, по прогнозам, практически каждый второй работник станет фрилансером. Так формируется новая группа сотрудников, которую я называю Выпускниками – они будут посещать офис по договоренности. Им не нужно постоянное место с полной занятостью, а нужно где-то время от времени собираться, подобно зябликам у кормушки. Кроме того, есть Лидеры, которым нужно больше слушать и учиться и меньше навязывать устаревшие методы мониторинга и оценки, основанные на алгоритмах. Ключевым моментом будет создание рабочих мест и моделей, соответствующих жизненному этапу ваших сотрудников.

Социальное здоровье – это новое благополучие

До пандемии здоровью и благополучию уделялось много внимания. Но теперь мы можем видеть, что нежелание возвращаться в офисы отчасти связано с тем, что сам мир работы не был благополучен. До пандемии Всемирная организация здравоохранения фактически назвала эпидемией 21-го века стресс, подсчитав, что ежегодно он обходится американским предприятиям в 300 миллиардов долларов США из-за потери производительности.

Здоровье, как известно, бывает физическим и психическим. А также бывает и социальным. Социальное здоровье я определяю как состояние взаимосвязи между организацией и ее сотрудниками, главным образом с помощью сети информационных потоков. На мой взгляд, выстраивание связей необходимо поощрять и преподавать как часть стратегии социального здоровья, укрепляющей доверие и социальный капитал, а также физическое и психическое здоровье, которое любая приличная компания поддерживает как нечто само собой разумеющееся.

Чем крепче связи – независимо от возраста, расы и опыта – тем выше производительность и социальная сплоченность. Люди – социальные существа. Принести дивиденды может и вложение времени и сил в разнообразие. Почти десять лет назад исследователи Сильвия Энн Хьюлетт, Мелинда Маршалл и Лора Шербин в статье для Harvard Business Review показали, что компании могут увеличить долю рынка до 45% непосредственно за счет наличия разноплановой команды.

Кроме того, социальное здоровье также зависит и от времени – люди хотят свободы действий и выбора в том, как они его тратят. Это одна из основных причин сопротивления возвращению в офис (return-to-office – RTO). Британский бренд предметов роскоши Fortnum & Mason обнаружил, что создание программы «Благополучная Среда», предусматривающей для сотрудников в середине недели несколько часов, свободных от встреч и бизнес-задач, способствует укреплению доверия и вовлеченности. «Предоставив нашим командам некоторое время, свободное от рабочих приоритетов, мы увидели, что наши сотрудники используют его, чтобы сделать что-то небольшое и перезаряжающее батарейки – подышать свежим воздухом, испечь торт, заняться йогой. И мы делимся этим в нашей еженедельной ленте новостей, чтобы вдохновлять других, – рассказал мне Том Атрон, генеральный директор Fortnum & Mason. – Из всех инвестиций, сделанных в сотрудников во время пандемии, это было, безусловно, самым простым и популярным решением, и теперь оно стало постоянной частью жизни нашей компании».

Управление временем, отношениями и связями, хорошее взаимодействие – это социальное здоровье. В «нигде-офисе» оно будет иметь большее значение, чем визуальные атрибуты благополучия, которые были распространены до пандемии: например, кресла-мешки и спальные капсулы.

И это только некоторые изменения, которые превратят офис из стационарного места, полного недовольных и застрявших в старой модели сотрудников, в свежее и новое пространство – метафорическое и физическое одновременно. «Нигде», оказывается, может быть хорошим местом для работы – продуктивным и прибыльным.

Сообщение «Нигде-офис» – лучшее место для работы появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Социальные сети, опекающие родители, повышенные требования успешности — все это затрагивает современных детей. Взрослеют ли они из-за этого быстрее или медленнее в сравнении с предыдущими поколениями?

Дети в наши дни больше не дети, говорят взрослые, которые помнят детство, свободное от правил, чрезмерного надзора и цифрового давления, с которым сталкивается современная молодежь. В некоторых отношениях это действительно так. Среднестатистический родитель покупает ребенку смартфон в возрасте 10 лет, открывая мир, незнакомый предыдущим поколениям — с неограниченным доступом к новостям, социальным сетям и другим привилегиям, которые раньше были доступны только взрослым. Это делает детей эмоционально зрелыми еще до того, как они достигают совершеннолетия.

Для обозначения этого процесса существует термин «KGOY» (kids getting older younger), который означает, что сегодняшние дети более сообразительны, чем предыдущие поколения.

На этом основана маркетинговая идея, которая гласит, что товары нужно рекламировать детям, а не родителям, так как им более интересны разные брендовые истории. Эта теория возникла в нулевые годы, и с тех пор эксперты пытаются доказать раннее завершение детства, указывая на различные причины — начиная с возраста, в котором детям покупают смартфон, и заканчивая тем, что дети сейчас смотрят больше телевизионных программ для взрослых. Также затрагивается проблема давления на девочек-подростков со стороны бьюти-индустрии в социальных сетях.

Хотя многие переживают, что дети взрослеют слишком быстро, есть свидетельства того, что они взрослеют медленнее. Поколение Z достигает традиционных показателей взрослости, таких как законченное образование и уход из дома, позже, чем предыдущие поколения. Исследования показали, что подростки начинают заниматься «взрослыми» делами, такими как секс, свидания, употребление алкоголя, прогулки без родителей и вождение, намного позже, чем более старшее поколение.

Технологии открывают детям новые возможности, делая их более интеллектуально развитыми. Однако действительно ли они взрослеют быстрее — это вопрос перспективы. Возможно, пришло время пересмотреть то, что мы считаем этапами взросления.

Что такое детство?

Чтобы понять, как оценивать взросление, важно решить, что же большинство людей подразумевает под понятиями «детство» и «взрослая жизнь». Исключая биологические показатели, такие как достижение половой зрелости, наше понимание детства в значительной степени лишь социальная конструкция. Люди смотрят на это по-разному в зависимости от того, когда и где они выросли, и это мешает выделить конкретные признаки и дать количественную оценку.

В большинстве стран люди считаются взрослыми с восемнадцати лет, но в некоторых странах бывает по-другому. В Японии вы считаетесь ребенком до двадцати лет, в то время как в других странах, например, в Иране, взрослыми становятся уже в девять. Определения детства также исторически менялись: в XIX веке детям в возрасте до десяти лет было свойственно работать, а понятия «подросток» не существовало до 1940-х годов. До этого считалось, что люди просто переходят из детства во взрослую жизнь.

Как же тогда мы понимаем идею быстрого взросления – и есть ли оно на самом деле? «Основные этапы развития детей не меняются, — говорит старший вице-президент и директор Центра детей и технологий Шелли Пасник. — Внешний мир постоянно меняется, но когнитивные и эмоциональные этапы развития детей остаются неизменными».

По ее мнению, идею «взросления» в социальном и культурном смысле трудно измерить и оценить количественно. Существует огромное количество межкультурных, языковых и связанных с развитием аспектов детства, и практически невозможно выделить что-то одно в качестве основного фактора, влияющего на скорость роста и взросления детей.

По некоторым свидетельствам, люди склонны идеализировать детство, представляя его беззаботным и счастливым временем. Взрослые, жалующиеся на стремительное взросление современных детей, вероятно сравнивают их с искаженным и ностальгическим представлением о собственной юности, которое не вполне соответствует действительности.

Медиа-концепции

«Что изменилось, так это доступ детей к информации, — утверждает Пасник. — Все эти видео-платформы, социальные сети и интерактивные колонки с неограниченными возможностями для распространения контента». Дети теперь постоянно получают так называемые медиа-концепции — контент, предназначенный для взрослых и просматриваемый в основном через интернет. И это происходит гораздо раньше в сравнении с предыдущим поколением.

«Мы наблюдаем повышенное воздействие материалов насильственного и сексуального содержания, которое ведет к снижению чувствительности к подобным вещам. Это связано с тем, что детский мозг не полностью развит для обработки информации по сравнению со взрослым мозгом, — говорит психиатр детской больницы в Сан-Франциско Уиллоу Дженкинс. — Конечно, часть воздействия приходится на других людей. Дети общаются с незнакомыми людьми без присмотра, что приводит к повышенному риску кибербуллинга или взрослых разговоров, к которым они не готовы».

По словам Пасник, это приводит к тому, что дети сталкиваются с реалиями взрослой жизни раньше, чем они бывают готовы по уровню развития, и это часто интерпретируется как «слишком быстрое взросление».

Однако Дженкинс отмечает, что технологии — это ни плохо, ни хорошо, и существует множество пугающих фактов, связанных с увеличением доступа молодежи к социальным сетям. В связи с этим часто цитируют анекдот, в котором родители предыдущего поколения беспокоились о том, что дети смотрят телевизор, а теперь социальные сети стали новой социальной болезнью, которой людям следует опасаться.

На самом деле, в знакомстве с контентом, недоступном предыдущим поколениям, есть и позитивные моменты. Технологии позволяют детям самостоятельно учиться и критически мыслить, благодаря доступу к более широкому кругу источников. Возможность получить больше знаний и социальных связей вне семьи для детей из отдаленных районов бесценна, как и доступ к поддержке и сообществу для групп меньшинств.

Или дольше оставаться детьми?

Технологии — далеко не единственная социальная сила, влияющая на темп развития детей. За последние несколько десятилетий воспитание во многих странах стало более интенсивным, и дети сегодня привыкли к более структурированным играм, к внеклассным занятиям и родительскому присмотру.

Влияние этого на детей горячо обсуждается — один из аргументов заключается в том, что мы возлагаем на детей завышенные ожидания в отношении того, что они могут распоряжаться своим временем, как взрослые. Это приводит к ненужному стрессу (и потере важного беззаботного этапа детства). Другой аргумент гласит, что это приводит к появлению поколения изнеженных молодых взрослых, не способных принимать самостоятельные решения (и затяжному и нездоровому детству).

«В последние годы идут дискуссии о том, что жизнь детей становится более регламентированной и контролируемой», — говорит почетный профессор социологии Университета Индианы Уильям Корсаро. Он называет активное участие родителей и детей во внеклассных мероприятиях и уроках вне школы, а также «завышенные» опасения по поводу детской безопасности и более низкий уровень рождаемости (меньшее количество друзей для игр) факторами, которые заставляют детей взрослеть медленнее.

Эту теорию повторила Джин Твенге в книге «Поколение I» в 2017 г. Основываясь на опросе 11 миллионов молодых людей из США, Твенге утверждает, что дети, родившиеся после 1995 года, вопреки распространенному мнению, взрослеют медленнее, гораздо позже проходя этапы, традиционно считающиеся «взрослыми».

Это объясняется тем, что смартфоны позволяют детям общаться, не выходя из дома, и поэтому они меньше вовлекаются в такие занятия, как выпивка со сверстниками или секс. Но это указывает на эволюционную идею, известную как «теория истории жизни», которая разделяет созревание видов на «медленные» и «быстрые» стратегии – чем безопаснее окружающая среда, тем медленнее они мужают.

В эпоху низкой рождаемости и высокой продолжительности жизни, дети тесно связаны с родителями и растут в более безопасной среде, а значит, взрослеют медленнее. Их не подталкивают к независимости так же, как детей, растущих в условиях быстрого взросления, – то, что пережили предыдущие поколения.

Пандемия, похоже, только усугубила эту проблему. Вместо школы дети были дома, не уезжали в университеты и не могли устроиться на работу, которая давала возможность почувствовать первый вкус независимости. По большинству традиционных показателей они взрослели медленнее, чем дети, родившиеся всего на несколько лет раньше, но с другой стороны им пришлось столкнуться с неприятной действительностью и социальной ответственностью, такой как ношение масок, что стимулировало более активное противостояние со взрослым миром.

Вопрос перспективы

Хотя факты свидетельствуют о том, что в культурном и социальном смысле дети взрослеют не быстрее, чем раньше, это связано с нашим пониманием термина взросления.

С одной стороны, дети действительно растут медленнее, оставаясь маленькими благодаря социально дистанцированному и цифровому миру, где родители — ближайшие спутники в реальной жизни. С другой стороны, дети показывают, как выглядит взросление в современном мире. На самом деле проще всего заявить, что более широкий взгляд на жизнь за пределами родного города и местной компании друзей, который дают технологии, или умение ориентироваться в онлайн-мире — это такие же важные этапы и маркеры взросления, как вождение автомобиля и переезд из семейного гнезда.

В конечном счете, существует множество факторов, влияющих на скорость взросления детей, и эти обстоятельства сугубо индивидуальны. Наше понимание того, где же заканчивается детство и начинается взрослая жизнь — и где между ними проходит граница — весьма субъективно и размыто. Общество не стоит на месте — оно постоянно развивается, и то, как выглядит и ощущается детство, меняется тоже. В наши дни процесс «взросления» кажется более сложным, но дети не видят разницы, так же как родители не знали жизни без интернета, телевидения, телефонов или чего-либо еще, что, по мнению их собственных пап и мам, подталкивало их взрослеть быстрее или медленнее.

Сообщение Вечный KGOY: как технологии влияют на процесс взросления детей появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

В 1938 году Коко Шанель писала: «В двадцать лет у вас лицо, которое подарила вам природа, в тридцать — то, которое вылепила вам жизнь; а в пятьдесят у вас лицо, которого вы заслуживаете». Идея в том, что на лицах остается отпечаток нашей жизни, открывающий нечто важное: все морщины и черты нашего лица — это карта души.

Осознанно или нет, мы все оцениваем людей по лицам. Вы формируете первое мнение о человеке в течение нескольких секунд общения (возможно, даже быстрее), а согласно исследованиям, 69% опрошенных формируют свое первое впечатление о человеке еще до того, как он заговорит. Наши лица — и то, как мы их оцениваем — имеют значение как для межличностных отношений, так и для формирования взаимного доверия и сотрудничества в обществе.

Именно поэтому вызывает беспокойство новое исследование, которое показало, что люди склонны оценивать лица, созданные Искусственным Интеллектом, как более заслуживающие доверия, чем реальные лица людей. Но чтобы понять, почему так происходит, и как технология создания лиц может навредить нам в будущем, стоит разобраться, почему некоторые лица вызывают у нас доверие.

Лицо, которому доверяют

Итак, что конкретно мы оцениваем, когда видим лицо? За те доли секунды, что мы обрабатываем информацию, какие черты или особенности подмечает наш мозг и определяет их как заслуживающие доверия или нет?

В одной работе 2013 года говорится, что мужчина воспринимается как заслуживающий доверия, если у него «крупный рот, широкий подбородок, крупный нос, выступающие брови, расположенные близко друг к другу». В то же время, женщина, которая вызывает больше доверия, должна обладать «выступающим подбородком, уголками губ, направленными вверх, близко посаженными глазами». Люди с карими глазами часто считаются более надежными, необязательно из-за цвета, а скорее из-за черт, которые ассоциируются с карими глазами.

Вполне предсказуемо, что и здесь играют роль бессознательные предубеждения. Мы с гораздо большей вероятностью назовем заслуживающими доверия людей, которые выглядят или ведут себя так же, как знакомые нам личности. Мы тепло относимся к тем, кто ведет себя, как мы. Как показало одно исследование 2011 года, хотя этническая принадлежность и фигурирует в этом анализе, причина скорее связана с тем, что мы доверяем тем, кто «имеет общий с нами опыт» — другими словами, если наша социальная группа широко многонациональна, этническая принадлежность практически не будет играть роли в качестве признака благонадежности.

Неестественно хорошо

Интерес к вопросу, что делает лицо«заслуживающим доверия», теперь имеет вполне реальные последствия. Мы живем в эпоху лиц, сгенерированных ИИ. Некоторые из них совершенно безвредны, скажем, в компьютерных играх или на аватарах в соцсетях. В то же время, другие могут быть довольно гнусными, например, цифровое наложение лиц для мести в сети или для разных видов мошенничества. Возможность создать убедительное фальшивое лицо связана с большими деньгами.

А где деньги, там быстрое развитие. Согласно новым исследованиям, опубликованным в ведущем научном журнале Proceedings of the National Academy of Sciences (PNAS), сейчас мы находимся на той стадии, когда «искусственно сгенерированные лица не просто очень фотореалистичны, они практически неотличимы от реальных». Авторы исследования Найтингейл и Фарид обнаружили, что сейчас мы живем в мире, где трудно достоверно отличить реальные лица от сгенерированных ИИ, а это значит, что мы теряем основания доверять достоверности видео- и фотоснимков или документации. Это мир, в котором временные метки, записи о редактировании и тонкие цифровые проверки должны будут выполнять работу, на которую наши дремучие, одураченные чувства больше не способны.

Правление роботов

Другим интересным наблюдением в исследовании Ланкастерского университета стало то, что мы не только не можем отличить подделку от настоящего лица, но и больше доверяем лицам, созданным ИИ. Команда ученых отмечает: «искусственно созданные лица оказались по другую сторону долины сверхъестественного». Эти лица больше не выглядят странными или жутковатыми, они более приятные, чем мы наблюдаем в кофейне или на школьной линейке. Пока не вполне понятно, почему именно. Исследователи Ланкастерского университета ссылаются на научную работу, которая предполагает: «это может происходить из-за того, что синтезированные лица кажутся, как правило, более похожими на обычные, что вызывает больше доверия у наблюдателя».

Независимо от причины ясно лишь то, что исследование Найтингейла и Фарида представляет собой еще одну часть того, что становится определенной закономерностью: цифровой мир больше не является каким-то четко очерченным «отдельным пространством». Скорее наоборот, границы между реальностью и фальшивкой становятся зыбкими и размытыми. Альтернативные реальности во всех их обличиях все больше вторгаются в нашу жизнь.

Сообщение Искусственная симпатия: синтезированные лица вызывают больше доверия, чем живые появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

У меня эксцентричный взгляд на интеллектуальную собственность. Я пришел к выводу, что идеи должны быть общественным достоянием, что ими нельзя «владеть» очень долго. Моя точка зрения не так широко распространена и не отражается в действующем законодательстве. Более того, я даже не видел, чтобы она была сформулирована где-либо еще, но я считаю это лучшей альтернативой, поэтому представляю ее здесь.

В современной модели интеллектуальной собственности все идеи, истории, изобретения, персонажи, названия продуктов, техники понимаются как неотъемлемая собственность их создателя. Эти ставшие реальными мысли принадлежат разуму, который их порождает. Вы их создаете, вы ими владеете. При таком статусе собственности нематериальные творения, такие как роман, музыкальная мелодия, сюжет, фраза, формула и т. д. — все вещи, созданные разумом, — получают монополию прав, чтобы поощрять создателя творить дальше. И побуждать других делать то же самое. Эта правовая монополия — авторское право, патенты, товарные знаки — защищает творение от использования другими людьми в корыстных целях. Согласно действующему законодательству, эта монопольная собственность длится довольно долго, от десятилетий до века, в зависимости от концептуального типа (патенты могут составлять 17 лет, а авторское право иногда превышает время жизни). Есть, правда, и исключения для очень ограниченных особых случаев, таких как «добросовестное использование» и общественное достояние. При этих условиях любой желающий может честно использовать изобретение в своих целях.

Также интеллектуальную собственность можно использовать в образовательных целях или в пародии, для преобразования или улучшения. Эти исключения сведены к абсолютному минимуму, чтобы довести до максимума монополию трудолюбивого творца. Такие рамки соответствуют и современной идее собственности как священной основы богатства и процветания, и представлению о творце как о герое или, как минимум, основе прогресса.

Я считаю, что эта форма взаимоотношений ошибочна. Весь каркас должен быть перевернут. Общественное достояние и добросовестное использование должны применяться по умолчанию, а монополия на интеллектуальную собственность должна быть исключением.

Сегодня можно смело говорить о том, что в науке и технике, и даже в удивительной степени в литературе и искусстве, одновременно появляются одинаковые идеи у разных людей. Большинство технологичных, а зачастую и художественных, изобретений создаются более чем одним человеком одновременно и независимо друг от друга. Другими словами, если это не придумал Х, вскоре придумает Y, если он или она не изобрели это раньше. Далее, мы теперь знаем, что почти все «новое» — это рекомбинация старого (новая книга — это рекомбинация ранее существовавших словарных слов), и даже самая изобретательная творческая работа состоит в основном из старых идей, концепций, моделей, заимствованных у других. Прорывные идеи обычно рождаются тогда, когда одна маленькая идея добавляется к горе других, более старых мыслей. Таким образом, идеи — это действительно экосистемы. Они не могут существовать по одиночке, их сила зависит друг от друга. Конечно, в любой работе может таиться жемчужина, но она глубоко запутана в паутине старых шаблонов. Что еще более важно, мы ошибочно романтизируем появление важных мыслей. Бытует мнение, что герой создает ключевую идею в одиночку ценой тяжелых усилий, и если бы не он, то это великолепие никогда бы не возникло.

Мы верим, что идеи или закономерности Эйнштейна, Пикассо или Толкина появились исключительно в их голове, но это не так. Факты говорят об обратном (прочитайте хорошую биографию), вот почему сегодня на каждое отдельное творение (художественное, техническое или научное), которое становится суперуспешным, предъявляют иски другие люди, утверждающие, что изобрели, открыли или создали что-то подобное в то же время или раньше. Чем больше взаимосвязей в современном мире, тем более заметным становится это множественное творчество. Людям приходит в голову одна и та же великая идея в одно и то же время. И это случается все чаще. Потому что все идеи рождаются из общественного достояния.

Именно в нем расцветают идеи. Если работать над научными открытиями совместно, они случатся быстрее. Если делиться (а не скрывать) чертежами изобретений, что-то новое появится раньше. Уолт Дисней заработал состояние, перерабатывая общеизвестные сказки. Он интерпретировал их в современных формах. Как и многие другие. В последние годы Дисней начал создавать новые сказки, но они — не общедоступны. Даже после смерти Диснея его сказкам дана монополия. А для общества было бы максимально полезно, если бы они были возвращены в общественное достояние.

Нынешняя система не признает, что существует несколько источников, а вознаграждает первого человека, который заявляет, что он первый. Но право собственности, которым награждается первый претендент на оригинальность, довольно произвольно, хотя оно действительно побуждает к большим усилиям. Лучший способ учета — признать, что все идеи и интеллектуальные блага на самом деле рождаются из общего достояния и в нем, в совокупности всего, что известно. То есть идеи возникают из общности всех знаний и текущих идей: и без этой общности новых идей просто не было бы.

Однако, если работа по воплощению новых идей в жизнь не будет вознаграждена, то мало кто будет пытаться. Поэтому награда за оригинальность хоть и произвольна, но все же полезна. И мое предложение состоит в том, чтобы на короткое время давать монополии тем, кто претендует на преимущественное право (при этом признавая, что оно в основном произвольно). То есть на короткое время мы удаляем эту идею из общего доступа и даруем ей монополию. «Владелец» имеет исключительные права в этот монопольный период. Но идею как можно скорее нужно возвратить в общественное достояние, где происходят великие дела — и возникают новые идеи.

Для общества лучше всего, если эта монополия будет как можно короче по продолжительности и привилегиям. «Как можно скорее» — ключевая фраза. Никакая интеллектуальная собственность не должна длиться столетие, несмотря ни на что. В нашем быстро меняющемся мире 20 лет защиты более чем достаточно для большинства идей. А еще у монополий должны быть не только права, но и обязанности. Например, публикация, распространение, образование, предоставление инструментов, которые облегчат использование идеи, когда она вернется в общественное достояние.

Книги, которые я написал, созданы из слов, придуманных другими людьми, и наполнены идеями, которые создали другие люди. Сработает ли новая идея, зависит от старых. То, что я должен был сказать, вероятно, сказал бы кто-то другой вскоре после меня. (Более вероятно, что это уже было сказано кем-то, о ком я не знаю.) Я могу быть счастливчиком, заявившим об этих редких новых идеях, но ценность моего искусства прежде всего заключается в том, что я аккумулировал идеи и работы тысяч писателей и мыслителей до меня — то, что я называю общим достоянием. Моя работа была рождена в этом достоянии, она получает свою ценность благодаря тесной связи с ним и должна вернуться в него как можно скорее и всеми возможными способами.

Это может показаться столь же романтичным, как и героическая позиция. Что происходит в деталях? Мы можем представить себе очень короткий период защиты идей в патентах и науке, но как быть с персонажами и рассказами в литературе. Они больше похожи на детей, чем на изобретения. Хотели бы мы, чтобы Гарри Поттер вернулся в общественное достояние до того, как Джоан Роулинг умрет? Не жестоко ли это? Таким образом, появляется другая шкала времени для авторских прав и патентов (но, конечно, я думаю, что текущий подход к авторским правам смехотворен и безумен). Но если бы мы руководствовались этой перевернутой перспективой, мы бы сделали все возможное, чтобы расширить общее использование, сделать добросовестное использование позицией по умолчанию, предполагать, что нематериальные активы должны зарождаться в общественном достоянии и возвращаться в него как можно скорее. Использование сниппетов, транзитных копий, выборок, ремиксов, серых зон — все это будет естественно. Создатели будут легко заимствовать и щедро делиться, а мы сведем к минимуму преимущества иллюзорного единоличного владения.

Эта иллюзия, кстати, царит не только в искусстве, но и во всей культуре, особенно в деловом мире — в виде повествования об одиноком гении, который борется с укоренившимися предрассудками истеблишмента и прорывается наверх благодаря внезапному озарению. Если добавить слой политики, где герой-одиночка борется с социалистическими тенденциями, отягощающими массы жертвенностью, получаем историю этого десятилетия.

Я не питаю иллюзий относительно того, что мой коммунитаристский взгляд на идеи будет принят добровольно. Но, как и первоначальное сопротивление тому, что копии нужно распространять свободно (еще одна коммунистическая тенденция), это сопротивление в конце концов подавляется присущими технологии предубеждениями. Посмотрите на музыкальную индустрию, которая десятилетиями боролась со стримингом, прежде чем поддалась неизбежному.

Идеи хотят, чтобы ими делились. Это заложено в их природе. Они не хотят, чтобы ими владели, поскольку это снижает их полезность. Идеи будут двигаться в направлении максимального обмена, независимо от того, что говорит закон. И со временем закон закрепит то, чего хотят технологии.

Парадокс социальных медиа и большинства современных технологий в том, что они держат нас на привязи в вечном настоящем, в то же время создавая архив, который никогда не исчезнет. В результате не только повышается уровень тревожности, депрессии и одиночества, это также затрудняет наш рост и развитие, которые, в конце концов, и являются основной целью жизни в любой духовной или философской традиции. Эволюция не остановилась в том моменте, как мы произошли от обезьян. В нас заложен инстинкт, четвертый инстинкт, помимо трех известных — выживания, секса и власти, — который ведет к развитию и росту через ошибки, боль и открытие себя.

Но сейчас мы достигли опасного момента, предположив, что есть некий застывший идеал, состояние окончательного развития, в котором нет роста или возможности для улучшений. Поскольку рост невозможен без необходимых элементов искупления, прощения и самопрощения. Нам не позволяют научиться на своих ошибках, искупить их, стать лучше, поэтому мы не можем вырасти ни как личности, ни как общество. В конце концов, великие декларации, по которым мы живем, предполагают движение вперед, будь то бесконечное путешествие к «более совершенному союзу» или «моральная дуга Вселенной», которая «гнется к справедливости» Мартина Лютера Кинга, и даже в Конституцию вносились поправки.

Но настоящие перемены на уровне системы должны сопровождаться переменами на личностном уровне. Александр Солженицын писал об этом: «…линия, разделяющая добро и зло, проходит не между государствами, не между классами, не между партиями, — она проходит через каждое человеческое сердце». Мартин Лютер Кинг знал: чтобы изменить общество, «нужно изменить сердце».

Слово «искупление» происходит от латинского redemptionem, оно означает освобождение. Искупление позволяет нам процветать, освобождаясь от худших воспоминаний. Но благодаря современным технологиям и нынешней культуре, это тяжело выполнить. Сохраняя самые плохие моменты в вечности, оставляя раны свежими, не давая им затянуться, мы никогда не сможем освободиться от них, развиваться и делать себя и свой мир лучше. В бизнесе мы превозносим мышление роста, но мир без возможности искупить вину представляет собой его противоположность, презираемое многими фиксированное мышление.

Еще один способ, с помощью которого технология усложняет задачу, это так называемый «коллапс контекста». Он происходит, когда исчезает не только первоначальный контекст того, когда и где произошел инцидент, но и весь контекст жизни правонарушителя, предшествовавший этому моменту. «Эти алгоритмы не могут провести различие между возмущением и стыдом, которые пропорциональны, и возмущением и стыдом, которые несоразмерны первоначальному проступку», — говорит Молли Кроккет, доцент психологии Йельского университета, изучающая процессы моральных оскорблений в интернете. В результате возникает то, что профессор Элис Марвик из Университета Северной Каролины назвала «сетевой травлей, вызванной моралью», когда множество людей обрушиваются на того, кто был выбран «мишенью дня» в Twitter.

«Социальные медиа похожи на горючее для пожара, — говорит Леон Ботстайн, президент Бард-колледжа. — Все происходит быстро и бесконтрольно. Так, малейшая песчинка порождает лавину возмездия. Нет права на ошибку. И реакция заключается не в том, чтобы начать разговор или диалог, а в том, чтобы каким-то образом изолировать человека».

Мы видели, как это все происходит. Посылается оскорбительный твит, или всплывает твит десятилетней давности, и алгоритмы поднимают бурю, такую, которая будет жить вечно, давать кому-то определения на всю жизнь и ограничивать его возможности роста. Это происходит каждый день в социальных сетях. Это происходит с кем-то прямо сейчас, когда вы читаете эти строки. И это нужно остановить. Мы можем выбирать быть теми, кто расширяет круг своей заботы, или мы можем стать круговой расстрельной командой. Это будет не первый случай в истории. Во время Французской революции видные революционеры, которые вместе работали над свержением французской аристократии, начали обвинять и даже убивать друг друга. Максимильен Робеспьер провозгласил царство добродетели, превратившееся в царство террора, призыв к добродетели превратился в культуру отмены в крайних ее проявлениях.

Прощение не отменяет правосудия, не означает отказа от привлечения людей к ответственности, игнорирования несправедливости или забвения прошлого. Оно просто дает обидчику возможность искупления и прогресса. Конечно, прощение дается нелегко, но кто хочет жить в мире, где нет прощения, сострадания и любви?

Причина, по которой мы прощаем, не только в том, чтобы отпустить обидчика, но и в том, чтобы освободить себя. Преподобный Дж.К. Остин из Обернской теологической семинарии в Нью Йорке сказал: «Мы это делаем не для того, чтобы снять с крючка обидчиков. Мы делаем это, чтобы сохранить нашу собственную человечность».

Прощение необходимо не только для духовного здоровья. Исследования показывают, что прощение также хорошо для нашего психического и физического состояния. В исследовании ученых из Hope College участников попросили подумать о тех, кто плохо с ними обращался. Когда они размышляли о прошлых обидах, реакции стресса увеличивались: повышалось кровяное давление, учащалось сердцебиение, появлялось напряжение на лице и потоотделение. Когда тех же участников попросили подумать о прощении обидчиков, их физическое возбуждение уменьшилось. Также было установлено, что прощение снижает уровень стресса, тревоги и депрессии, уменьшает риск сердечного приступа, улучшает сон и даже снижает уровень холестерина.

Мы также можем наблюдать противостояние между местью и искуплением в системе уголовного правосудия. Большинство приговоров не являются пожизненными без возможности условно-досрочного освобождения. Тот факт, что есть дата окончания срока, является косвенным признанием того, что обидчик может оставить позади свои худшие моменты и вновь стать частью общества.

Последние несколько лет одна из моих любимых передач — это сериал Вэна Джонса «Проект искупления», в котором уголовные преступники встречаются лицом к лицу со своими жертвами. Это невероятно впечатляет, иллюстрирует возможности системы, основанной не на возмездии, а на искуплении. Этот проект дает ответ на вопрос, однажды высказанный Белл Хукс: «Как привлечь людей к ответственности за правонарушения и в то же время сохранить связь с их человечностью настолько, чтобы верить в их способность к преображению?» Как это объясняет Ван Джонс, цель торжества справедливости для «всех сторон — и общества в целом — в восстановлении благополучия и целостности, насколько это возможно. Оно стремится к ответственности для нарушителя, но в конечном итоге и к восстановлению всех участников процесса».

Это возвращает нас к роли технологий сегодня. Чтобы технологии были инструментом личного и общественного искупления, нам нужно использовать их таким образом, чтобы усилить нашу фундаментальную потребность в росте и развитии, а не работать против нее. То, что наши технологии провоцируют коллапс контекста и культуру отмены, не значит, что мы должны в этом участвовать.

Существуют, конечно случаи для культуры исключения, но, как писала профессор Колледжа Смит Лоретта Р. Росс, наступают времена и для культуры «включения» — которая означает не стыд, но создание связи и возможности для роста. «Что меня действительно выводит, когда люди подвергаются порицанию за что-то, что они сказали, когда были подростками, а сейчас им уже 55 лет, — говорит Росс. — Я имею в виду, что на каком-то этапе мы все делаем невероятно глупые вещи, будучи молодыми, верно? Культура «включения» означает, что вы оставляете для них жизненное пространство, если они вернутся».

Еще одним примером улучшения нашего использования технологий являются законы, закрепляющие право людей на забвение, которое реализуется в том, что люди могут удалить личную информацию о себе из системы поисковых запросов в интернете. Правило действует в Евросоюзе и нескольких других странах. Издание Boston Globe запустило программу «Свежий старт» (Fresh Start), которая позволяет людям, упомянутым в статьях, подать заявление на обновление или удаление информации. «У нас никогда не было намерения, чтобы короткая и относительно бессодержательная статья в Globe повлияла на судьбы обычных людей, которые могут быть в ней затронуты», — говорит главный редактор газеты Брайан Макгрори.

Мы все хотим перемен, как для себя, так и для нашего общества. И чтобы это произошло, мы должны создать культуру, в которой нам позволят быть прощенными и учиться на своих ошибках. Это значит простить других и простить себя. Наша цель в жизни не в том, чтобы стать совершенными, а в том, чтобы всегда стремиться и работать над тем, чтобы стать лучше. Когда технологии работают против этого основополагающего стремления, мы должны провести переоценку наших отношений с технологиями и спросить себя, не позволяем ли мы им создавать антиутопический мир, в котором никто не хотел бы жить, разжигая конфликты и ненависть и уменьшая нашу человечность. Как сказала теолог Барбара Холмс, «любовь — это величайшая тайна из всех. Не любовь как теплое и пушистое чувство, но как оживляющая сила, которая нас объединяет».