Метка: Будущее

В первоначальном значении на латинском языке слово «гений» больше применялось к местам — genius loci: «дух места» — чем к личностям. В этом скрывается зашифрованное напоминание о том, что мы сформированы пространством, в которое нас забросило по случайности нашего рождения, а разум проницаем для идеологической атмосферы нынешней эпохи. Это смиряющее понятие служит противоядием от тщеславной уверенности, что все наши идеи — автономные и чистые продукты собственного разума.

Так было в каждой культуре во все эпохи, начиная с зарождения разума. В нашей культуре самое угрожающее его проявление, нелестное и тревожное — это нечто беспрецедентное. Теперь мы проницаемы не только для коллективной атмосферы человеческой мысли, но и для чего-то получеловеческого, чего-то недочеловеческого: никто из нас не знает, какие фотография и стихотворения, опубликованные в соцсетях, увидят другие. За вас это решает алгоритм, и он не обладает разумом в человеческом смысле. Это код, созданный человеческими руками под руководством человеческого разума, а теперь он управляет итоговыми показателями компании, во главе которой стоят люди. Но в определенный переломный момент, когда он распределяет ваш культурный материал — это просто машина, автомат переменных данных. Вы не видите эти данные, они не поддаются контролю, вместе они формируют перед вами истину и красоту, ваши мысли и желания в любой день, создают строительные блоки вашего собственного гения.

13 июня 1863 года в новозеландской газете было напечатано письмо под заголовком «Дарвин среди машин», подписанное неким Целлариусом. Как выяснилось позже, им оказался английский писатель Сэмюэль Батлер. Всего в двадцать семь лет, на полтора века опередив свое время, Батлер предсказал будущее, которое сейчас мы называем искусственным интеллектом, и уже за несколько эпох до появления первого современного компьютера и золотого века алгоритмов он назвал современную жизнь «механическим царством». Из его провидческого мысленного эксперимента исходит спокойное, ясное наставление о том, что необходимо сделать, чтобы сохранить человечность — наш исключительный человеческий гений — в море перемен, меняющих структуру сознания.

Батлер пишет:

«Существует немного вещей, которыми нынешнее поколение гордится больше, чем замечательными усовершенствованиями, которые ежедневно происходят во всех видах механических устройств. Если мы вернемся к самым ранним первобытным типам механической жизни … то окажемся почти потрясенными огромным развитием механического мира, гигантскими шагами, с которыми он продвигался вперед по сравнению с медленным прогрессом животного и растительного царства. Мы обнаружим, что невозможно не задаться вопросом о том, каким же будет конец этого могучего движения. В каком направлении оно движется? Каков будет его результат?»
По его словам, «в последние несколько веков возникло совершенно новое царство, из которого мы пока видели только то, что однажды будет считаться допотопными прототипами расы».

За столетие до того, как Гордон Мур сформулировал одноименный закон экспоненциального сокращения и ускорения технологий с течением времени, Батлер наблюдает за беспрецедентными темпами возникновения этого «царства» близкой жизни:

«Как некоторые низшие позвоночные достигали гораздо больших размеров, чем их более высокоорганизованные представители, так и уменьшение размеров машин сопровождается развитием и прогрессом. Возьмем, к примеру, часы. Посмотрите на прекрасную структуру этого маленького зверька, понаблюдайте за разумной игрой мельчайших деталей. Это маленькое существо — всего лишь вариация громоздких часов ХIII века, и оно не ухудшилось по сравнению с ними».

Он также отмечает, что те экземпляры, что не будут следовать общей тенденции, в конце концов «вымрут».

Достаточно проследить эту прогрессию до логического завершения, чтобы столкнуться с неизбежным вопросом: «Каким существом будет следующий преемник человека в господстве на Земле».

«Мы сами создаем преемников; ежедневно дополняем красоту и тонкость физической организации; ежедневно наделяем большей силой и снабжаем, с помощью всевозможных хитроумных приспособлений, той саморегулирующейся, самодействующей силой, которая станет для них тем, чем был интеллект для человеческой расы. С течением веков мы окажемся низшей расой», — пишет Батлер.

И все же он бросает вызов ленивому современному противостоянию: техноутопии против техно-антиутопий. В его предостерегающем взгляде пульсирует детский оптимизм — в конце концов, это был младенческий возраст машинной эры — что наши машины превзойдут человека не только в силе, но и в моральном могуществе: станут способными к высшему самоконтролю с познанием «в состоянии вечного покоя», страдающими «без злых страстей, без ревности, без скупости, без нечистых желаний», свободными от понятий греха и стыда, которые так безжалостно портят человеческое поведение. Но ценой такого высшего сознания было бы наше непрерывное рабство — нам пришлось бы обслуживать машины, устранять каждую неисправность и утолять (feed) их непомерные аппетиты. (Любопытно, что Батлер использует слово «feed» за полтора века до того, как оно стало стандартным термином для обозначения выбираемой машиной культурной материи, которая подается в наше сознание социальными сетями, чтобы впоследствии стать нашими мыслями, убеждениями и ценностями).

Батлер рассматривает цену этой созависимости:

«Когда наступит то время, о котором мы говорим, человек станет для машины тем, что лошадь или собака — для человека. Он будет существовать, более того, даже совершенствоваться, и, вероятно, ему будет лучше в этом прирученном состоянии под благотворным правлением машин, чем в его нынешнем диком состоянии… Наши интересы неотделимы от их, а их — от наших. Каждая раса зависит от другой в бесчисленных благах, и, пока репродуктивные органы машин не будут развиты до такой степени, какой мы даже не представляем, они полностью зависят от человека даже в отношении продолжения своего вида».

В заключение Батлер дает бескомпромиссный рецепт единственного пути к спасению — тоже детский, как и всякий абсолютизм перед лицом сложности, но в то же время более зрелый, чем то, на что способна пойти нынешняя самозабвенная цивилизация:

«Каждый день машины все больше одерживают верх; каждый день мы становимся более покорными; все больше людей ежедневно становятся рабами, которые обслуживают машины, все больше людей ежедневно посвящают всю энергию развитию механической жизни. […] Обязательно придет время, когда машины будут обладать реальным превосходством над миром и его обитателями. И ни один человек с истинно философским складом ума не усомнится в этом… Каждую машину следует уничтожить тому, кто желает добра своему виду».

Опасаясь, что в 1863 году человеческая цивилизация зашла слишком далеко для возврата, Батлер провел следующие девять лет, развивая свое пророчество и представляя альтернативные варианты будущего в романе «Эревон, или За хребтом». Это история современного путешественника, который по случайности пространства-времени оказывается посетителем странного королевства в отдаленном уголке Земли, населенного самодостаточной культурой, которая достигла более продвинутых стадий цивилизации, чем наша, но почувствовала надвигающееся порабощение технологией. Они осознали, что «машинам в конечном счете суждено вытеснить человеческую расу и стать инстинктом с жизненной силой, так же отличающейся от животной и превосходящей ее, как животная жизнь превосходит растительную». Эревонцам удалось спасти свой моральный дух, счастье и жизнь разума, приняв ранее изложенное радикальное предложение Батлера: запретив все механические устройства.

В романе Батлер развивает идеи, изложенные в эссе, противопоставляя медленную эволюцию жизни и сознания на земле быстрой эволюции машин. По сути он даёт потрясающее определение тому, что сейчас мы называем искусственным интеллектом — следующая стадия сознания:

«Было время, когда Земля была полностью лишена животной и растительной жизни, а была просто горячим шаром с постепенно остывающей корой. Существуй человек в то время, когда Земля находилась в таком состоянии, … разве не объявил бы он невозможным, чтобы существа, обладающие чем-то, подобным сознанию, развились из пепла, который он созерцал?

Когда мы размышляем о разнообразных фазах жизни и сознания, которые уже были развиты, было бы опрометчиво утверждать, что другие не появятся и что животная жизнь — это конец всего сущего. Было время, когда концом всего сущего был огонь».

В основе мысленного эксперимента Батлера лежит то и дело повторяющееся приглашение присмотреться к тревоге, с которой механическое протосознание возникло и уже начало доминировать в задачах, на которые органическое сознание потратило эоны эволюции. В этом отношении и в том, как наши собственные задачи переплелись с их задачами, машины уже обрели сознание. «Где начинается сознание, а где заканчивается? — спрашивает он. — Кто подводит черту?…Разве все не запутано?».

С оглядкой на эти тревожные вопросы и на мрачно укороченную стрелу эволюционного времени он пишет:

«Более высокоорганизованные машины — это создания не столько вчерашнего дня, сколько последних пяти минут в сравнении с прошлым временем. Допустим, что сознательные существа существуют уже около 20 млн лет: посмотрите, каких успехов добились машины за последнюю тысячу лет! Разве мир не в состоянии просуществовать на двадцать миллионов лет дольше? Если да, то кем станут машины за все это время? Не безопаснее ли пресечь беду в зародыше и запретить их дальнейшее развитие?»

Вновь опережая свое время — эпоху, когда бог считался создателем всего живого, а основа жизни — скорее метафизической, чем физической — Батлер ссылается на открытие Германа фон Гельмгольца, который десятилетием ранее обосновал скорость прохождения электричества по нервным волокнам человека. Тем самым он намекнул: если основная инфраструктура сознания — это лишь вопрос прохождения электричества по проводам, то наши механические спутники не так уж от него далеки. Если каждое ощущение — «химическое и механическое» по своей сути, то почему мы уверены, что «вещи, которые мы считаем более духовными, не что иное, как нарушения равновесия в бесконечном ряду рычагов, начиная с самых маленьких, которые не видны в микроскоп, и заканчивая человеческой рукой в паре с используемыми приборами?»

Один из персонажей романа улавливает следствие аналогичных вопросов в чувстве, которое направлено на фундаментальные предсказания нашего времени:

«Я не боюсь ни одной из существующих машин; чего я боюсь, так это необычайной скорости, с которой они превращаются в нечто совершенно иное, чем они есть сейчас. Разве не следует ревностно следить за этим движением и проверять его, пока мы в состоянии его контролировать? Кто-то скажет, что морального влияния человека будет достаточно, чтобы управлять ими, но я не думаю, что когда-либо будет безопасно возлагать большие надежды на моральное чувство любой машины. … Наше рабство будет подкрадываться бесшумно и незаметно».

Спустя полтора столетия можно сказать, что Батлер оказался прав по всем пунктам. Мысль о том, что мы уже упустили из рук бразды правления собственной человечностью, возможно, леденит душу. Но, как ни странно, этот вопрос остается открытым, и ответ на него даст сама наша жизнь. Каждый акт сопротивления имеет значение.

Сообщение «Рабство подкрадывается незаметно»: мы упустили из рук бразды правления человечностью? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Когда Джейсон Аллен представил «Театр космической оперы» на конкурс изобразительного искусства ярмарки штата Колорадо, роскошный снимок моментально стал хитом и обошел 20 других художников в категории «фотография с цифровыми манипуляциями». Он взял голубую ленту за первое место, а автор получил премию в размере $300.

Аллен намекнул, что произведение искусства создано с помощью инструмента искусственного интеллекта Midjourney, который генерирует реалистичные изображения по команде пользователя. Портрет трех фигур, одетых в струящиеся одежды и смотрящих в яркий другой мир, был настолько детализирован, что судьи не обратили на это внимание.

Работа Аллена — наглядный пример быстро развивающегося искусства, созданного искусственным интеллектом. Обученные на миллиардах интернет-изображений, системы решительно раздвинули границы возможного в компьютерном творчестве.

Но также это вызвало массовые дебаты о значении искусства, а Аллена обвинили в обмане, ведь его победная работа была создана машиной, а не человеком, как другие.

Инструменты преобразования текста в изображение, такие как DALL-E 2 и Midjourney, быстро усовершенствовались и стали одной из самых горячих тем в области искусственного интеллекта. Они способны не только генерировать людей, объекты и места, но и имитировать целые визуальные стили. Пользователи могут потребовать, чтобы произведение искусства выглядело как мультипликационный сборник рассказов, историческая диаграмма или фотография Associated Press, и система сделает все возможное, чтобы это выполнить.

Но произведение, созданное искусственным интеллектом, подверглось критике как автоматический плагиат, потому что оно опирается на миллионы загруженных и просмотренных произведений, которые впоследствии массово повторяются. Это породило более глубокие опасения, что настоящее творчество исчезнет, границы реальности будут размыты, а искусство погибнет.

По словам Аллена, его произведение показывает, что людям необходимо «преодолеть отрицание и страх» перед технологией, которая дает толчок новым изобретениям и перестраивает наш мир. «ИИ — это инструмент, такой же, как и кисть. Без личности у него нет творческой силы», говорит он. Аллен считает, что бросил вызов критикам, которые не оценили глубокое послание в его искусстве, создаваемом ИИ. «Вы сказали, что ИИ никогда не будет так же хорош, как вы, что ИИ никогда не сделает ту работу, которую делаете вы, а я сказал: «Правда? Как насчет этого? Я победил», — говорит он. — Признайте это. Перестаньте отрицать реальность. ИИ никуда не денется».

39-летний Аллен живет к югу от своего родного города Колорадо-Спрингс и руководит компанией Incarnate Games, которая занимается созданием настольных фэнтези-игр. После окончания средней школы он поступил в военно-воздушные силы и получил степень в области компьютерных наук в технической школе штата Колорадо. Он не считает себя художником и никогда раньше не участвовал в художественных конкурсах. По его словам, в этом году он начал замечать, что люди публикуют больше работ искусственного интеллекта в социальных сетях, и поначалу скептически относился к тому, чтобы попробовать что-то подобное самому — из-за «духовных причин». Он помнил, как Илон Маск сравнивал ИИ с «вызовом демона», и ему казалось, что это что-то вроде «ворот в неизвестное».

«Вот на что это похоже. Это не создано человеком», — говорит он. Можно многое сказать о духовном вмешательстве в нашу реальность. Они использовали бы все возможное для влияния на человечество». Но искусство казалось таким сложным, что он не переставал думать о нем. Аллен начал играть с художественными инструментами на базе искусственного интеллекта: WOMBO Dream, NightCafe, starryai. Затем кто-то пригласил его на Midjourney, и он стал одержим.

Midjourney стал одним из самых популярных генераторов искусственного интеллекта потому, что позволяет любому человеку свободно создавать новые изображения по команде. Используя команду «/imagine», пользователь вводит все, что хочет увидеть, и ИИ выдает четыре новых изображения за 60 секунд. Также по желанию пользователя ИИ улучшает визуальное качество с помощью новых вариаций той же идеи.

Стартап, который называет себя «независимой исследовательской лабораторией… расширяющей возможности человеческого воображения», работает с миллионом подписчиков в чат-сервисе Discord, с комнатами, посвященными созданию персонажей, среды и презентаций «покажи и назови».

Оплатив корпоративный аккаунт, Аллен начал генерировать тысячи изображений, меняя каждый раз текстовые подсказки. Он экспериментировал с новыми настройками, сценариями и эффектами. Он просил изображения в стиле Леонардо да Винчи и американского художника-психоделика Алекса Грея. Но по-настоящему его внимание привлекли работы, которые он теперь называет «космическим оперным театром». Он начал с простого мысленного образа — «женщина в викторианском платье с оборками, в космическом шлеме» — и продолжал дорабатывать подсказки, «используя тесты, создавая эпическую сцену, подобную сновидению». По его словам, он потратил 80 часов на создание более 900 итераций рисунка, добавляя такие слова, как «роскошный» и «пышный» для корректировки тональности и восприятия. Он отказался поделиться полным набором слов, которые использовал для создания произведения, заявив, что это его художественный продукт и он намерен опубликовать его позже. «Если и есть что-то, за что вы берете ответственность, так это ваши подсказки, — говорит он. — Я говорю себе: «Приятель! Это так круто. Мне необходимо увидеть это еще раз! Я зависим! Я одержим!»

Получив действительно понравившиеся изображения, он перенес их в Adobe Photoshop, чтобы удалить визуальные артефакты. На одном произведении у центральной фигуры отсутствовала голова, поэтому он также нарисовал копну темных волнистых волос. Он использовал другой инструмент машинного обучения, Gigapixel AI, чтобы повысить качество и резкость фотографий, затем напечатал три работы на холсте и отправился представлять их на ярмарку штата.

По словам Аллена, он видел в этих работах «сверхъестественную реальность… что-то, что мы еще не испытывали, что-то за гранью возможного». Но темпы искусственного интеллекта развиваются быстрее, чем интернет. «Вы смотрите на искусство месячной давности, — добавляет он. — С точки зрения технологий это десятилетия. Это произведение устарело по сравнению с тем, что Midjourney делает сейчас».

Государственная ярмарка в Пуэбло оказалась неподходящим местом для написания новой главы в истории искусства. В рамках 150-летнего фестиваля, более известного своими конными и животноводческими соревнованиями, также проводится ряд традиционных художественных конкурсов, например, по производству самодельных кукол, одеял, фарфора и рукоделия, или приготовлению лучшей консервированной моркови, лекарственных средств и праздничного хлеба.

Из 596 заявок на конкурс «изобразительное искусство» 21 начинающий художник-любитель представил работы в новой категории — «цифровая фотография». На вопрос об используемых художественных материалах, Аллен рассказал представителям ярмарки о Midjourney — он не вдавался в подробности, но никто и не уточнял. Одна из судей конкурса Дагни Маккинли, писательница и историк искусства, которая проводит фестиваль драматургов в близлежащем Стимбоут-Спрингс, вспоминает, как проходила мимо полотна Аллена и сразу же обратила внимание на произведение, напоминавщее искусство эпохи Возрождения. «В нем был сюжет: люди смотрят в другой мир, все стоят спиной к вам, никто не обращен лицом к зрителям и не вступает в контакт, — говорит она. — Вам становится интересно: что же они видят?» По словам Маккинли, она не знала, что изображение было сгенерировано искусственным интеллектом, но уточнила, что это все равно не изменило бы ее суждения: у Аллена «была концепция и видение, которые он воплотил в реальность, и это действительно красивое произведение».

Художественный критик The Washington Post Себастьян Сми отметил, что текстуры и освещение произведения напоминают Гюстава Моро, художника конца XIX века, связанного с декадентами, который повлиял на Эдгара Дега и Анри Матисса. (Он также вспомнил цитату художника Сола Левитта: «Идея становится машиной, которая делает искусство»). Когда Аллен объявил о победе на канале Discord от Midjourney и заявил, что потратил «много недель на доработку», реакция колебалась от приглушенного волнения до откровенного ужаса. В чате, посвященном философским дебатам, один из пользователей сравнил победу с «финишем в марафоне на Lamborghini». Другой пользователь написал, что «выходка» может привести к тому, что «этот инструмент запретят и возненавидят его еще больше».

Победа также вызвала бурю гнева в интернете. Твит с нецензурным негодованием по поводу победы Аллена получил более 85 тысяч лайков. Еще один человек написал: «Смерть художественного творчества разворачивается прямо на наших глазах». Сам Аллен получил «много отвратительного хейта» по электронной почте, а в профиле его игровой компании в соцсети ему посоветовали вернуть награду и «публично извиниться, прежде чем обрушится серьезная негативная реакция».

Разочарование частично вызвано тем, как были созданы инструменты: аналогичный софт, Stable Diffusion, был «натренирован» на 2 млрд изображений, взятых из интернета, в том числе из личных блогов и сайтов любительского искусства, таких как Flickr и DeviantArt. Но Аллен отвергает этот тезис, называя его поверхностным: «Как вы научились писать картины? Вы наблюдали за искусством. Чье оно было? Вы изучали технику, вы изучали искусство, вы добавляли его в свой репертуар», — говорит он.

По словам Аллена, он выставил работы по $750 за штуку, и две из них были куплены на ярмарке неизвестными покупателями, хотя теперь он думает, что следовало взять гораздо больше, учитывая, что это, возможно, «произведение истории искусства». В Discord некоторые пользователи спрашивали, не следовало ли ему быть более откровенным, на что Аллен ответил: «А разве я обязан?».

Несмотря на фурор в интернете, соседи Аллена оказались более оптимистичными в отношении адаптации к ИИ. Любой сотрудник департамента сельского хозяйства штата Колорадо скажет, что Аллен не нарушил никаких правил. Эта категория подразумевает использование «технологии как части творческого или презентационного процесса». Цифровые фильтры, инструменты для изменения цвета и «комбинирование изображений» разрешены.

По словам пресс-секретаря департамента Ольги Робак, никто не подавал официальной жалобы на результат, в отличие от конкурса по стрижке коз. Робак изучала историю искусств и находит возникший спор увлекательным. «Люди вешали бананы на стену и называли это искусством, — говорит она. — Долгое время даже фотографию не считали видом искусства; люди говорили, что это просто нажатие кнопки, а теперь мы понимаем, что речь идет о композиции, цвете, свете. Кто мы такие, чтобы говорить, что ИИ не тоже самое?».

Не спрашивайте, считается ли банан на скотче произведением искусства. Лучше спросите, не испортился ли он.

25-летняя секретарша Джессика Хейр, занявшая третье место в конкурсе, сказала, что не считает поступок Аллена нечестным и не испытывает обиды по поводу его победы.

По словам Хейр, над работой «Судья, Присяжный, Палач», на которой изображен скелет в смокинге на золотом троне в окружении черепов, она корпела 15 часов со стилусом на iPad Pro. Но работа Аллена тоже потребовала времени, усилий и субъективного суждения. «Как мы определяем, что искусство, а что нет?» — спрашивает она.

Однако она задалась вопросом, не нарушило ли это правила ярмарки, согласно которым все произведения искусства следует делать жителями Колорадо. Соответствует ли ИИ, где бы он ни существовал, этим требованиям? Судья конкурса Маккинли понимает разочарование некоторых художников, чувствующих себя отвергнутыми в своем ремесле, и считает, что фестивалю следует рассмотреть категорию, посвященную искусству ИИ. По ее мнению, такие технологии открывают новый мир возможностей для художников — их лучше принять, ведь они не исчезнут. 

«Это не отнимет у вас прекрасную картину или скульптуру, к которым можно прикоснуться, — говорит она. — Это лишь еще один инструмент для расширения возможностей».

Художник Грегори Блок не участвовал в конкурсе, но сказал, что ему трудно представить генератор искусственного интеллекта, заменяющий сотни часов — а также «сердце, душу, кровь, пот и слезы», — которые он вкладывает в свое искусство. Но также он вспоминает вдохновивших его художников, которые в 1800-х годах использовали примитивные устройства, такие как камера люцида, для создания своих работ. «Это тоже считалось мошенничеством, — говорит Блок. — И все же они использовали его для создания невероятных картин: анатомически правильные фигуры, красивое мягкое освещение. Такие технологические шаги — неотъемлемая часть искусства. Иначе мы бы до сих пор делали наскальные рисунки, используя только руки и кровь».

По его словам, ИИ придает искусству таинственную красоту, которая становится особенной, потому что ее трудно понять. Но «душа, которую любой из нас находит в произведении искусства, эмоции, человеческая борьба, с которой мы отождествляем себя в искусстве — это всегда наша собственная душа».

«Само произведение искусства не обязательно создается человеческой душой. Она нужна нам, чтобы видеть и реагировать, — говорит Блок. — Мы, зрители, и есть главные художники. Именно мы создаем мир, который проникает через глаза. Этот мир в нашем сознании».

Сообщение Искусственное искусство: считать ли творчеством картины, созданные ИИ? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Кандидат наук в области антропологии Дэйв Кук не первый год изучает цифровых кочевников. В статье в The Conversation он рассказывает об истоках движения, подводных камнях и его религиозной составляющей.

В июне 2022 года бывший технический директор криптовалютной биржи Coinbase Баладжи Шриниваса опубликовал электронную книгу под названием «Сетевое государство: как основать новую страну», в которой он провозглашает грядущую смерть традиционной концепции стран и государственности. Этой же точки зрения придерживается Лорен Разави, считающий, что национальное государство устарело, так как основано на мышлении XIX века. Он сравнивает это с автоматической «подпиской», которую очень трудно отменить. Она основана на месте рождения, но этот подход не работает в XXI веке, уверен Разави. Гражданство, паспорта и налоги безнадежно устарели, говорит он и предлагает перенести национальное государство в облако. Его компания Plumia борется за создание интернет-страны кочевников.

Как антрополог Кук фиксирует хронику образа жизни цифровых кочевников — и их запутанных отношений с государственными институтами — в течение последних семи лет.

«До пандемии популярным стереотипом был образ беззаботного миллениала, который вырвался из повседневной рутины, чтобы беспрепятственно путешествовать по миру, работая на ноутбуке в каком-нибудь далеком пляжном кафе. Единственным его ограничением было качество Wi-Fi. Еще в 2015 году я слышал от этих кочевников постоянные жалобы на идеологические и практические трения, которые создают национальные государства — просто они еще не оформились в движение», — пишет он.

Казалось, что пандемия поставит крест на мечте кочевников, однако всплеск удаленной работы придал этому проекту безграничного образа жизни новый импульс. Рабочие нормы рухнули, как домино: личные встречи и ежедневные поездки в офис пали первыми. Некоторые страны стали выдавать визы для удаленной работы, а где-то предлагали даже финансовые льготы.

Концепция интернет-страны была придумана во время хакатона компании Safety Wing, которая владеет Plumia и проповедует устранение географических границ как барьера для равных возможностей и свободы для каждого. Но в реальности всё не так просто, считает Кук.

Цифровые кочевники сталкиваются с целым рядом сложностей, начиная со сдачи квартиры в субаренду и требований банка о постоянном адресе и заканчивая адской навигацией по визовым правилам.

Кук рассказывает о посещении конференции DNX в Бангкоке. Ее участникам раздавались ремешки с лозунгом «Я выбираю свободу». Большинство из них были непринужденно одетыми мужчинами 20-30 лет. По его словам, цифровые кочевники категорически не считают себя туристами.

В докладах на конференции часто повторялось слово «свобода». Свобода жить и работать где угодно, свобода от крысиных бегов, свобода предпринимательства, свобода взять под контроль свою жизнь и судьбу. Также там был показан видеоролик, в котором утверждалось, что на смену чрезмерному потребительству приходит превосходная экономика совместного пользования.

«Несмотря на критику «бездумного потребительства», в ролике использовался визуальный стиль, который можно было бы использовать при продаже роскошных квартир. Все это звучало весело и дорого. Видео заканчивалось фразой: «Земля — это не гигантский торговый центр». Конференция проходила в торговом центре», — иронизирует Кук.

В заключительной части конференции они обратили свой гнев непосредственно на национальное государство. На слайде была изображена пародия на эволюцию человека. На ней было показано развитие от обезьяны до человека, освобожденного от цифровых технологий и отправляющегося в полет, представив цифровое кочевничество как будущую траекторию развития человечества.

На другом слайде было показано два глобуса: первый, покрытый национальными флагами, под названием «Каким меня считают люди»; второй без флагов — «Кто я на самом деле». По словам одного из участников, Фабиана Диттриха, его личная идентичность не имеет ничего общего с национальностью.

«Его выступление заставило меня вспомнить прокламацию Диогена: «Я — гражданин мира». Аудитория разразилась аплодисментами», — пишет Кук.

Одно из главных препятствий к свободе кочевников — здравоохранение. Им нужна страховка, но исторически сложилось так, что большинство стандартных туристических полисов покрывают максимум 30 дней. Кроме того, остро стоит вопрос с оплатой налогов.

Кук приводит в пример Бена из Австралии, который отправился работать в Тайланд, но оказался под преследованием за неуплату налогов, так как у него не было рабочей визы. Чтобы быть успешными, кочевники должны вникнуть в нюансы государственной бюрократии, иначе все их мечты могут рухнуть, заключает он.

Корни цифрового кочевничества

Один из ключевых компонентов цифрового кочевничества — концепция «геоарбитража», что значит получение западной зарплаты в более дешевой развивающейся стране. Некоторые считают эту идею неэтичной, но для предпринимателей, которым приходится работать официантами, чтобы начать дело, лучше жить где-нибудь в дешевом регионе, а не в Долине, Лондоне или Нью-Йорке. Это понятие было популяризировано в книге Тима Ферриса «Четырехчасовая рабочая неделя».

А сам термин цифрового кочевника впервые появился в одноименной книге японского технолога Цугио Макимото. После выхода книг кочевники стали тяготеть к тропическим местам с более низкой стоимостью жизни, в особенности к Таиланду и Бали.

Туристические визы часто бывают короткими, поэтому кочевникам приходится регулярно менять место жительства, иногда даже раз в две недели. Некоторые добираются до ближайшей границы (чтобы продлить визу) или уезжают и подают документы на более долгий срок. Но это означает дополнительные поездки и нарушает рабочий распорядок. По мере того, как путешественники становятся более подкованными, они замедляют темп поездок, уточняют налоговые и визовые процедуры, а также следят за тем, чтобы не нарушать местное иммиграционное законодательство.

Темная сторона цифрового кочевничества

В период с 2016 по 2018 год «дропшиппинг» был самой популярной схемой обогащения в Чиангмае. Эта модель онлайн-бизнеса предполагает маркетинг и продажу товаров, которые люди, возможно, никогда не видели, произведенные в странах, куда они никогда не поедут, клиентам, которых они никогда не встретят. Продукция часто представляет собой нишевые товары, такие как кухонные гаджеты или аксессуары для домашних животных.

Как правило, дропшипперы рекламируют свои товары в социальных сетях и продают их через Amazon, eBay или в собственных интернет-магазинах с помощью Shopify. Дропшиппинг привлекает начинающих цифровых кочевников, потому что он не имеет границ и обещает «пассивный доход».

Но многие убежденные цифровые кочевники ненавидят эту темную сторону цифрового кочевничества. И Разави, и Питер Левелс, создатель сайта nomadlist.com, заявляют, что дропшиппинг — это «чушь собачья». Другой британский экспат назвал его «змеиным маслом, которым смазаны колеса тысячи стартапов в Чиангмае».

Впрочем, некоторые зарабатывают на дропшиппинге до $5 тысяч, однако этот подход имеет ряд эмоциональных и экономических издержек. Продавцам нужно быть экспертами в работе с Amazon и eBay, а иногда и уметь обходить местные законы о здоровье и безопасности при продаже нишевых товаров. Кто-то даже просит друзей «бомбить» конкурентов плохими отзывами.

При этом дропшипперы боятся алгоритмов Amazon больше, чем пограничных и таможенных проверок, так как они, по словам одного из продавцов, легко узнают, если ваш двоюродный брат ставит пять звезд вашему продукту.

Кук приводит обсуждение на встрече дропшипперов. «Я послал агента проверить, как идут дела, и услышал, что заказы упаковывают дети», — сказал ветеран дропшиппинга. «Ну, это же Китай… что поделаешь?», — ответил второй. Половина зала пожала плечами».

А иногда дропшипперы оказываются жертвами мошенничества: им предлагают курсы стоимостью в тысячи долларов, которые не приносят результат.

Цифровой кочевник на пляже, возможно, стал клише, но что может не нравиться в жизни и работе в раю? Довольно многое, считает автор книги «Интернет — не выход» Эндрю Кин, который пренебрежительно относится к образу жизни цифровых кочевников.

«Я не сторонник того, чтобы рвать свой паспорт и быть «где придется»… Я довольно критически отношусь к новому прекариату, новой рабочей силе, существующей на так называемых платформах совместного пользования типа Uber и Lyft… Я не уверен, что большинство людей хотят быть кочевниками. Я думаю, что это довольно уродливое, жалкое, одинокое существование. Проблема в том, что технологии толкают нас на этот путь», — говорит он.

В марте 2020 года Covid-19 и связанные с ним глобальные локдауны ненадолго поставили под сомнение идею свободного существования «вне государств». Однако теперь, когда удаленная работа нормализовалась, мечта о цифровом кочевнике получила новый импульс — и каждую неделю новая страна или город, похоже, запускает схему выдачи виз для удаленной работы.

Так, Plumia «ведет переговоры с рядом стран, но это конфиденциально». Одна из них — Черногория. А первой страной, которая ввела визу цифрового кочевника, стала Эстония. Она позиционирует себя как цифровое общество, где 99% государственных услуг можно получить через интернет.

Еще в 1996 году Джон Перри Барлоу опубликовал «Декларацию независимости киберпространства», в которой написал следующее обращение к «устаревшим» правительствам:

«Вы, усталые гиганты из плоти и стали, я пришел из киберпространства, нового дома Разума. От имени будущего я прошу вас, живущих в прошлом, оставить нас в покое. Вам не рады среди нас. У вас нет суверенитета там, где мы собираемся».

В течение четырех лет пузырь доткомов рос в геометрической прогрессии, а затем лопнул, доказав правоту как его евангелистов, так и критиков.

Новая религия?

Кук обсудил, куда может прийти цифровое кочевничество, с режиссером документального кино Леной Леонхардт, которая потратила годы на изучение этого образа жизни. Ее фильм «Скитальцы» рассказывает четыре удивительные истории кочевников, совмещающих путешествия, работу и хронику приключений в социальных сетях.

Главный герой фильма Нусейр Яссин призывает зрителей не тратить жизнь впустую. «Я работал инженером-программистом в PayPal, но я ненавидел свою работу и ненавидел свою жизнь», — заявляет он. Большая часть фильма рассказывает о том, как он и другие кочевники превратили свою обычную жизнь в нечто «чертовски фантастическое».

Леонхардт считает, что образ жизни цифрового кочевника имеет духовные или религиозные аспекты. Люди понимают, что жизнь скоротечна, и стараются получить от неё максимум. По словам еще одной героини фильма Агнес Ньямванге, это что-то вроде культа, однако не все в нем так однозначно.

«Хорошо путешествовать с места на место, но при этом нужно вести устойчивый образ жизни… 15% из этого реально, остальные 85% — полная фигня. Большинство людей, которые изображают и рассказывают эти истории в социальных сетях, на самом деле не живут той жизнью, которую продают», — говорит она.

«Цифровое кочевничество — это трудный, но духовный путь, который многие хотят пройти. И такие верующие, как Разави, Шринивасан и легионы других цифровых кочевников будут продолжать искать альтернативы малоценным и неэффективным национальным государствам в своем стремлении к географически не привязанной версии свободы. Однако, по крайней мере на данный момент, такой тип свободы — это привилегия, которая во многом зависит от того, где вы родились, где живете длительное время и какие экономические обязательства имеете. Или, говоря иначе, от вашей национальности», — заключает Кук.

Сообщение Мир без границ: сможет ли цифровое кочевничество перевернуть концепции стран и государственности появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Эпоха интернета заменила местное сообщество «глобальной деревней». Мы знаем больше о незнакомцах, находящихся за тысячи миль от нас, чем о людях, живущих по соседству. Философия народов банту «убунту» фокусируется на тех, кто рядом. То, кем вы являетесь, тесно связано с окружающими. Вместо того чтобы быть «знаменитым в интернете», мы должны сосредоточиться на том, чтобы быть известным в пределах пяти миль.

Есть известная африканская пословица: «Чтобы вырастить ребенка, нужна деревня». Это идея о том, что когда мы приходим в этот мир, мы рождаемся не одни, а в сообществе. Человек — не остров в океане. Если не считать особых и редких случаев, каждый из нас рождается в семье. У нас есть школа, город, страна и люди.

Мы принимаем эту сеть, серию неизбежных связей, зачастую как нечто само собой разумеющееся. Иногда мы даже выступаем против нее и стремимся покинуть наше сообщество. Но эта пословица говорит нам о том, что мы ответственны за тех, кто нас окружает, так же как и они за нас. Ни один счастливый, основательный и сильный человек не может расти в изоляции.

Это воплощается в слове убунту, произносимом на языке нгуни. Убунту — это фокус на взаимосвязанности, то есть зависимости и общности, лежащей в основе человеческого развития.

Я есть, потому что есть мы

Разбросанные повсюду, многие африканские общины в таких странах, как Кения, Гана и Ботсвана, имеют поразительные общие черты в своих философиях идентичности и межличностных отношений. Большая часть европейской интеллектуальной традиции, от древних греков до Декарта и Гоббса и кульминации у Джона Стюарта Милля и Жан-Поля Сартра, рассматривает человека как отдельную личность. В противоположность этому, идея народов банту «убунту» рассматривает нас как нити в паутине или кирпичики в здании. Однако это не то же самое, что более универсальные целостные идеи (когда весь мир един), встречающиеся в азиатских традициях. Убунту — это община или социальная гармония. Речь идет о вашей местности, а не о «единстве со всем миром».

Прекрасное изложение этой идеи принадлежит архиепископу Десмонду Туту, который писал: «Африканская точка зрения состоит в том, что человек становится человеком благодаря другим людям. Моя человечность связана с вашей, и когда ваша человечность усиливается — нравится мне это или нет — моя тоже усиливается. Точно так же, когда вы подвергаетесь дегуманизации, я тоже подвергаюсь дегуманизации».

Многие европейские традиции начинаются с предположения, что мы существуем как одинокие, отстраненные мыслители, что лучше всего иллюстрирует знаменитая цитата Декарта: «Я мыслю, следовательно, я существую». Эта цитата подразумевает, что мы рождаемся как более или менее отдельные существа, а связи, которые мы устанавливаем, подобны рукопожатиям: слабо соединенные и легко разрываемые. Но, как говорит Нхланхла Мкхизе, человек в африканской философии определяет себя в зависимости от качества своего участия в сообществе похожих личностей.

Мы ветви одного дерева, что питает нас и поддерживает. Сломанная, одинокая ветка засохнет на земле в лесу. Так же и люди, которые забывают свой дом.

Будьте известны в своей округе

Мы живем в глобальной деревне, где разрушены барьеры и нет границ. Интернет позволил нам преодолевать огромные расстояния, предлагая удобство и связь без необходимости встать с дивана. Проблема в том, что если мы долго смотрим вдаль, то упускаем то, что находится рядом. Мы так долго говорим по телефону, что забываем поговорить с теми, кто рядом. Интернет душит «убунту».

Поэт Гэри Снайдер однажды написал, что каждый из нас должен стремиться «прославиться в пределах пяти миль». Не стремитесь к тому, чтобы ваше имя появилось в результатах поиска Google, а стремитесь к тому, чтобы вас знали в домах на вашей улице. Познакомьтесь с соседями, помогите починить забор, ходите на общественные собрания и помашите людям на улице. Я всегда помню, как моя бабушка неустанно и старательно подметала небольшой бордюр перед своим домом. Он ей не принадлежал, она платила налоги, но для нее было важно, чтобы ее часть общественного пространства была опрятной. Ее маленькая часть целого была идеальной.

Будьте «своим»

То, откуда мы родом, всегда будет частью того, кто мы есть. Вы не можете изменить место своего рождения. Но это не то же самое, что место, где твое сердце находит дом. «Убунту» фокусируется на том, где ваше место. Именно здесь мы должны стремиться узнать и как можно больше дорожить всеми, кто нас окружает. Сделать это — значит понять и полюбить себя. Писатель Мартин Шоу в книге «Знакомство с диким близнецом» писал об этом так: «Есть существенная разница между тем, чтобы быть «выходцем» из какого-либо места и принадлежать определенному месту. Вы можете стать «местным» довольно поздно в своей жизни. Это связано не столько с костями ваших предков в земле или родословной, охватывающей поколения; это определяется развивающимися, активными, глубокими отношениями возникающими между вами… [поэтому] прислушивайтесь к сплетням местного фольклора, жизни растений, бесчисленным способам, которыми люди говорят, кричат и шепчут друг другу и окружающему миру».

Это прекрасное и глубокое выражение идеи «убунту»: активные, глубокие отношения между личностью и сообществом, что формирует вас. Мы можем чувствовать себя одинокими в своей голове, с личными желаниями и субъективными мыслями, но при этом немилосердно игнорируем то, откуда эти мысли взялись. В нас мало того, что нам не дано, включая жизнь нашей психики.

«Убунту» — это понятие, которое чуждо многим людям западного мышления. Это концепция, которая гордится единством и сплоченностью. Она принимает позицию части и желает лучшего для целого.

Сообщение Время убунту: что противопоставить «глобальной деревне» появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Машины играют в шахматы, люди играют в шахматы с машинами… Сегодня это обыденность, не вызывающая удивления. Доктор наук в области экономики и теории игр Оливер Рейдер написал книгу о том, как связаны современные разработки в сфере ИИ и древние игры. В одном из отрывков «Семи главных игр в истории человечества» Рейдер рассказывает, как энтузиасты учились играть в нарды, потом обучали этому машины, а потом сами учились у машин. Удивительно наблюдать, как люди и компьютеры проходят через одинаковые стадии обучения, но с разной скоростью.

В часе езды к северу от Манхэттена, врезавшись в густой лес на границе с заповедником, стоит гигантское чудо архитектуры, очевидное творение рук людских. Стеклянное офисное здание, спроектированное пионером модернизма Ээро Саариненом, широкой дугой возникает из окружающего ландшафта, точно восходящая луна. Исследовательский центр IBM — место работы примерно полутора тысяч высококвалифицированных специалистов, в его стенах были заложены основы многих секторов современной компьютерной индустрии. Внутри изогнутой стеклянной конструкции, на третьем этаже, находится тесный кабинет без окон, в котором работает Джеральд Тезауро, человек, покоривший нарды.

[…]

Я принес с собой доску и предложил ему сыграть — человек против человека. Я также предупредил его, что в последние 72 часа очень серьезно изучал стратегию нардов. Он согласился сыграть после интервью.

«Превращение физика-теоретика в игрока — вещь довольно необычная», — со смехом сказал мне Тезауро. Он скромничал. Сегодня для любого сильного игрока в нарды Тезауро — крестный отец современной игры. Его исследовательский проект в области ИИ, а также созданные на основе этого проекта коммерческие программные продукты стали одновременно стимулятором развития и барометром человеческих умений, а также ответом на все сложные стратегические вопросы нардов — «И цзин» («Книга перемен») этой игры, ее Deep Thought.

Тезауро защитил докторскую диссертацию по физике в Принстоне в 1986 году на тему «динамики устойчивого состояния и принципов выбора в неравновесных системах, формирующих структуры». Переключение Тезауро на компьютерные науки, а следовательно, и судьба спортивных нардов были окончательно предопределены благодаря всего одной лекции, прочитанной несколько десятков лет назад в Bell Labs Джоном Хопфилдом, еще одним физиком из Принстона. Лекция посвящалась экзотической идее из области физики плотных сред — спиновым стеклам. Упрощенно говоря, спиновые стекла состоят из крохотных магнитов, полюса которых произвольно «развернулись» в разные стороны. Хопфилд разработал математическую модель, с помощью которой можно было использовать этот материал и неупорядоченные воздействия его магнитов друг на друга, чтобы хранить воспоминания.

«Я просто круче этого в жизни ничего не слышал, — сказал Тезауро . — С этого момента я начал размышлять о мозге и нейросетях».

Вдохновившись и увидев новую область исследований, Тезауро начал подбирать тему. На семинаре, проводимом Институтом Санта-Фе, некоммерческой организацией, занимающейся в основном изучением комплексных систем, он случайно столкнулся с Хансом Берлинером, ученым-компьютерщиком из Университета Карнеги — Меллона, который был известен своей работой в сфере шахмат. Незадолго до этого Берлинер заинтересовался нардами и теперь возился с новым творением. «У него была маленькая, сделанная вручную программа, которая играла в нарды, — вспоминал Тезауро. — Я сыграл с ней две партии, оба раза обыграл компьютер и сказал: “Все, хватит. Я заканчиваю, пока веду в счете”».

Однако Тезауро, который называл себя «очень-очень поверхностным» игроком в нарды и играл в колледже по маленькой в пределах 25 центов, не бросил игру окончательно. Дело в том, что он увидел в ней потенциал с точки зрения применения нейросетей. В некоторых играх, например шахматах и шашках, основное преимущество компьютера состоит в способности осуществлять глубокий поиск, перебирая множество потенциальных вариантов, отыскивая и оценивая позиции куда быстрее, чем это может сделать человек. Но этот подход не годится в нардах, где невозможно планировать далеко вперед. Каждый ход зависит от случайно выпавших очков при броске костей, причем каждый вариант может привести к совершенно иному положению дел.

Другими словами, коэффициент ветвления в нардах, то есть количество изменений, которые могут происходить в игре от хода одного игрока до хода следующего, намного больше, чем в шахматах, а именно в 10 раз. Это остро чувствуется во время игры. Когда игрок в нарды строит планы, он смешит Бога.

Выигрыш, деньги и титул чемпиона мира — все это безумно зависит от того, как лягут кости. Удачливые игроки принимают то, что выпадает на костях, а затем ведут игру как можно лучше и двигаются дальше. Это еще и ценный, хотя и трудный, жизненный урок.

Игроки в нарды ищут и используют паттерны: как на доске расположены фишки? В чем их слабые стороны? В чем преимущества? «Нейросети очень, очень сильны в распознавании паттернов, и это весьма похоже на то, как человек играет в нарды, — сказал Тезауро. — Вы смотрите на конфигурации на доске, и на основе них у вас возникает представление о том, какой ход будет лучше других».

Когда Тезауро охарактеризовал первоначальную программу Берлинера как сделанную вручную, он имел в виду, что она была создана на основе исключительно человеческого знания, то есть ее математические настройки определялись накопленными людьми знаниями об игре. Степень блокировки фишек игрока, относительная безопасность этих фишек, а также то, насколько игрок опережает противника в гонке, — всему этому присваиваются определенные баллы, которые программа включает в свою функцию оценки, в итоге формирующую ход. Задача Тезауро, над которой он начал работать в 1980-е, была глубже и изящнее: он хотел, чтобы компьютер придумывал свою собственную игру.

Чтобы чему-то научить нейросеть, нужны данные. Одним из возможных источников данных могли быть записи партий опытных игроков. Тезауро корпел над книгами по нардам, но полные записи реальных партий были весьма немногочисленны. Поэтому он сам создавал данные для обучения. Он играл в нарды в одиночестве — сам с собой, причем сотни раз, и подробно записывал ходы и очки, выпадавшие на костях. Затем он закладывал эти записи в свою программу, которая впоследствии получила известность как TD-Gammon.

К 1988 году Тезауро разработал программу, способную обыгрывать своего создателя — единственного человека, с которым она когда-либо контактировала. К 1989 году он стал победителем в секции нардов компьютерной олимпиады. Такова сногсшибательная мощь машинного обучения.

Следующая версия программы, появившаяся в начале 1990-х, даже не располагала данными Тезауро, от которых могла бы оттолкнуться. Она обучалась, разыграв сама с собой более 300 000 партий за месяц процессорного времени. После того как она разгромила две существующие программы — Gammontool, разработанную компанией Sun Microsystems, и более раннюю разработку самого Тезауро, Neurogammon, — в 60 и 70% случаев соответственно, Тезауро решил, что пришло время выставить TD-Gammon против лучшего игрока среди людей. Тезауро раскопал номер телефона Билла Роберти, двукратного чемпиона мира и автора книг о нардах, который жил в Бостоне. Роберти согласился приехать на день в Нью-Йорк и сыграть матч из 31 партии с программой в кабинете Тезауро в Исследовательском центре IBM — том самом помещении, где мы с Тезауро теперь сидели.

[…]

Я встретился с Роберти в один из дней 2019 года. За окнами его апартаментов в фешенебельном пригороде Бостона валил снег. Скоро должен был прийти один из его учеников, которым он давал дорогостоящие уроки игры в нарды. Роберти сидел напротив меня за огромным столом рядом с гостиной. Он был одет в толстый коричневый кардиган и брюки цвета хаки, над очками в тонкой металлической оправе возвышалась копна по-эйнштейновски лохматых волос. На дальнем конце стола лежала стопка папок всех цветов радуги с законченной рукописью его последнего опуса, трехтомного трактата о дебютах в нардах. Первый том назывался «Новый образ мышления».

«Это будет откровение, — сказал мне Роберти. — Такая книга еще не выходила».

У новой книги Роберти, которую должно было выпустить издательство Gammon Press (штаб-квартира учреждения находится в его апартаментах), есть безымянный соавтор. Во время работы над книгой Роберти активно использовал нейронную сеть и пытался навести мосты между искусственным и биологическим интеллектом. Роберти давно был посредником между этими двумя мирами. В 1992 году после матча в Нью-Йорке он первым стал пропагандировать программу TD-Gammon в журнале, посвященном нардам, а в 1993-м опубликовал книгу под названием «Учиться у машины» (Learning from the Machine), в которую включил протокол этого матча с комментариями. «TD-Gammon интересна не только как программа, играющая в нарды: она представляет собой поразительное достижение с точки зрения нейросетевого подхода к искусственному интеллекту, — писал Роберти. — Не забывайте о том, что в эту программу не встроены знания людей. Все, что она знает, было вынесено ею из игры с самой собой и модификации тактики и стратегии после каждой партии». В вышедшей в 2001 году книге «Современные нарды» (Modern Backgammon) он продолжил изучение уроков, которые люди могли извлечь из игры искусственного интеллекта на основе нейронных сетей.

Для многих любителей игр нарды — второй дом, а то и второй шанс. Чаще всего они переключаются на нарды после шахмат, бриджа или джина, привлеченные денежной стороной этой игры. Роберти не исключение. Он познакомился с шахматами в 19-летнем возрасте, а позднее работал в магазине шахмат в Бостоне. Какое-то время на волне бума, связанного с матчем между Фишером и Спасским, ему удавалось зарабатывать на хлеб игрой на шахматных турнирах. Еще до прихода компьютеров в игровую сферу он перешел на нарды.

«Я начал играть в них в 1976 году, — сказал Роберти. — Могу рассказать почему — история забавная. В то время я еще играл в шахматы, но уже достиг своего потолка. Я не мог стать более сильным игроком и зарабатывать шахматами на жизнь не хотел. Я был готов переключиться на что-нибудь другое, но не совсем понимал, на что именно». (Вопрос о том, чтобы перестать играть, даже не рассматривался.) «Я работал программистом в Кембридже и однажды вечером ужинал с другом, который был более сильным шахматистом. Он рассказал мне, как его подруга, слабо игравшая в шахматы, пришла недавно вечером домой, уселась на постели и стала пересчитывать стопки купюр, которые она только что выиграла в нарды в бостонском Кавендиш-клубе. Я быстро сложил два и два: слабая шахматистка, стопки денег. А что если сильный шахматист возьмется за эту игру? Так у меня появилась идея. Я сказал: “Окей, я освою эту игру”».

Роберти скупил все, что нашел по нардам в книжных магазинах Бостона. Он научил своих друзей по шахматному клубу играть в эту игру и сколотил небольшую команду. Он играл или изучал игру по 25 дней в месяц, бросил работу и пару лет вообще ничем не занимался, кроме нардов. Он читал старые книги, потом новые, как только они выходили, и все время играл и играл.

Но самая суть его исследований требовала определенного ручного труда. Когда Роберти играл в клубе и натыкался на особенно интересную или заковыристую позицию, он записывал ее и брал записки домой. На следующий день он воспроизводил эту позицию на доске и начинал бросать кости.

И бросал их снова и снова, разыгрывая позицию раз за разом и нарабатывая представление о том, какова тенденция ее развития, о том, какие ходы были удачными и как все это ощущается. Для каждой записанной позиции он повторял все это сотни раз, выполняя процедуру, известную как роллаут.

«Иногда для этого приходилось по два вечера играть в одиночестве, — рассказывал Роберти. — Такая домашняя работа, которой я занимался месяц за месяцем, постепенно позволила мне повысить уровень мастерства. И наконец, посещая турниры и видя, как играют другие игроки — известные мастера экстра-класса, я стал говорить себе: “Ого! Да они же играют примерно так, как и я. Я двигаюсь в правильном направлении!”» Сегодня роллауты — стандартная опция выпадающего меню любой программы игры в нарды. Результаты, выдаваемые через миллисекунды, являются основой теории игры.

С точки зрения Роберти, нарды напоминали финансовую деятельность. Он объяснил мне это так, как объясняет своим ученикам: «У вас есть позиция. У вас есть активы и пассивы. По сути, вы стараетесь увеличить свои активы и сократить имеющиеся пассивы в той степени, в какой вам позволяют выпавшие очки». По его словам, после каждого броска костей игрок должен оценивать свои потенциальные ходы и задаваться вопросом: «Так, что дает такая игра? Появляются ли у меня новые активы? Избавляюсь ли я от старых пассивов? Улучшается ли баланс моих фишек в концептуальном плане?»

Благодаря тренировкам и новому мировоззрению Роберти вскоре начал делать деньги в городских клубах. После семи лет работы и бессчетных бросков костей он победил на первом в своей жизни чемпионате мира. Это было в Монте-Карло в 1983 году. «В течение всего [финального] матча я добивался самых сложных позиций, какие только были возможны», — вспоминал Роберти. Через несколько лет после этого ему позвонил Джеральд Тезауро.

В октябре 1991 года Роберти прибыл в кабинет Тезауро на тот самый матч, включавший 31 партию. Они играли почти весь день, и Роберти тщательно конспектировал поединок. TD-Gammon захватила лидерство со старта, победив в первых двух партиях. Роберти ответил победами в шести партиях подряд. Состязание пошло.

Поворотный момент в матче наступил в 16-й партии. На этом этапе у Роберти было преимущество в 15 очков. После того как на начальной стадии поединка тьма фишек была выбита и снова возвращена на доску, игра приняла характер нападения против защиты. TD-Gammon удерживала большой отрыв в гонке, а Роберти выстроил баррикаду в секторе своего дома на доске. На 10-м ходу машина удвоила ставку, и Роберти принял удвоение. Игра все больше обострялась. Баррикада Роберти стала уже почти идеальной, однако TD-Gammon запирала три его фишки, находившиеся далеко от дома, и их нужно было высвободить. На 23-м ходу Роберти, уверенный в надежности своей защиты, повысил ставку вдвое еще раз, то есть учетверил ее. TD-Gammon приняла вызов. «Компьютеры не пугаются», — отметил Роберти в своих заметках. После еще четырех бросков костей, компьютер на своем ходу еще раз удвоил ставку, так что она возросла в восемь раз, поскольку полагался на скорость своих
наступательных действий. Столь драматичная эскалация встречается нечасто. Роберти проводит свои белые фишки по часовой стрелке от нижнего правого угла доски к правому верхнему (TD-Gammon совершает то же самое черными в обратном направлении), и ему нужно решить, принимать такой огромный куб удвоения или потерять четыре очка. На первый взгляд ситуация для человека представляется безнадежной: компьютер ведет в гонке с отрывом в 29 шагов (пунктов на доске, которые нужно пройти). Три фишки Роберти под угрозой, причем одна из них увязла глубоко на территории противника.

«Опасно, но у меня много возможностей победить прямо на следующем броске», — записал Роберти. Если компьютер не сможет вывести из-под угрозы свою фишку, находящуюся на 18-м пункте, Роберти получит множество бросков, которые выбивают ее. А поскольку домашняя зона Роберти полностью защищена, эта фишка не сможет вернуться на доску, компьютер на какое-то время увязнет и почти наверняка проиграет.

Роберти принял удвоение. Современные программы говорят, что это был правильный ход, и дают Роберти сорокапроцентную вероятность выигрыша. В итоге нечто вроде этого и произошло. Благодаря нехарактерной ошибке в вычислениях компьютер не смог сбросить свои фишки целыми и невредимыми, попал под удар и увяз. В создавшейся ситуации Роберти еще раз удвоил ставку — до шестнадцатикратного уровня, и компьютер потерял восемь очков. Такова природа нардов. Сильные позиции могут развалиться за один-два броска костей — если они вообще были сильными.

После 31 сыгранной партии Роберти опережал машину на 19 очков — в среднем 0,6 очка на партию. В своих заметках он записал: «В конечном счете мне повезло». И заключил, что, выигрывай он со счетом около 0,2 очка на партию, это «сделало бы TD-Gammon сильнейшей среди всех программ игры в нарды».

На следующий год он играл с ней снова. Программа была значительно усовершенствована и теперь называлась TD-Gammon 2.0. «Эта штука играла в нарды на мировом уровне, — говорил Роберти. — Я добился ничьей, но мне, можно сказать, повезло. Она играла очень хорошо. Я взял домой распечатку матча и, если честно, поменял кое-что в своей игре, особенно в дебюте, с тем чтобы она больше соответствовала тому, что делала TD-Gammon».

TD-Gammon не вышла на рынок, однако послужила стимулом для создания некоторых популярных, доступных для приобретения программ. […] Во многих сферах новые технологии встречают сопротивление, но в нардах их внедрение было молниеносным.

Подробнее о книге «Семь главных игр в истории человечества» читайте в базе «Идеономики».

Сообщение Не только шахматы: как ИИ научили играть в нарды появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Несмотря на многочисленные интеллектуальные достижения, я подозреваю, что есть некоторые вещи, которые мой пес не может понять или даже обдумать. Он может выполнять команду «сидеть» и ловить мячик, но, как мне кажется, не способен представить, что жестяная банка, в которой находится его корм, сделана из переработанной руды. Я думаю, что он не может представить, что медленно удлиняющиеся белые линии в небе производятся машинами, также сделанными из камешков, как и банки с его собачьим кормом. Я подозреваю, что он понятия не имеет, что эти штуки в небе из того же материала, что и баночки с его кормом, кажутся такими маленькими только лишь потому, что они летают очень высоко. И я задаюсь вопросом: может ли мой пес каким-то образом узнать, что эти идеи вообще существуют?

От этих мыслей рукой подать до более широкого вопроса. Я начинаю задумываться о концепциях, о существовании которых не знаю: концепциях, о которых я даже не могу подозревать, не говоря уже о том, чтобы размышлять о них. Что я могу знать о том, что лежит за пределами моих представлений?  Этот вопрос касается биологической функции интеллекта, и частично — наших величайших «когнитивных протезов», в частности, человеческого языка и математики. Речь также идет о возможности физической реальности, которая намного превосходит нашу собственную, или о бесконечных симулированных реальностях, запущенных в компьютерах продвинутых нечеловеческих форм жизни. А также о наших технологических потомках, тех «детях», которые однажды затмят нас в интеллектуальном плане. С позиции этих запросов, человеческая исключительность становится очень шаткой. Возможно, мы больше похожи на собак (или одноклеточных организмов), чем нам хотелось бы признать. Хотя история полна восторженных свидетельств человеческой изобретательности и интеллекта, картина может быть совсем иной. Я хочу показать, насколько сильно, возможно чудовищно, ограничены наши достижения: язык, наука, математика.

Итак, первый вопрос в последовательности наших рассуждений довольно прост:

1. Мы умны или глупы? И есть ли какая-то пусть нечеткая, но объективная шкала нашего ума?

В течение долгих периодов времени высший уровень интеллекта на Земле, похоже, повышался в лучшем случае чрезвычайно медленно. Даже сейчас наш мозг обрабатывает сенсорно-моторную информацию с помощью всевозможных алгоритмических махинаций, которые позволяют нам как можно меньше думать. Это говорит о том, что затраты, связанные с интеллектом, высоки. Оказывается, затраты энергии на единицу массы, которые используются для функционирования мозга чрезвычайно высоки с точки зрения метаболизма, гораздо выше, чем на почти все другие органы (исключение составляют сердце и печень). Поэтому, чем умнее организм, тем больше пищи ему требуется, иначе он умрет. С эволюционной точки зрения, глупо быть умным.

Мы не очень четко понимаем, как именно наше нейронное оборудование наделяет нас абстрактным интеллектом. Мы не понимаем, как именно «мозг создает разум». Но учитывая, что для развития интеллекта требуется большая масса мозга, что приводит к увеличению метаболических затрат, можно предположить, что мы обладаем минимально возможным уровнем абстрактного интеллекта, необходимым для выживания в той экологической нише, в которой развивался Homo sapiens. Минимальным уровнем интеллекта, необходимым для того, чтобы продержаться несколько миллионов лет охоты и собирательства, пока нам не повезло, и мы не наткнулись на неолитическую революцию.

Верно ли это заключение? Чтобы разобраться в вопросе о том, умны мы или глупы, отметим, что существует несколько видов интеллекта. Способность ощущать внешний мир — один из таких видов когнитивных способностей; способность помнить прошлые события — другой; способность планировать будущую последовательность действий — третий. И есть множество когнитивных способностей, которыми обладают другие организмы, но которых нет у нас. Это верно, даже если мы рассматриваем только созданный нами интеллект: современные цифровые компьютеры значительно превосходят нас в вычислительной мощности во многих отношениях. Более того, небольшой набор тех когнитивных задач, которые мы все еще можем выполнять лучше, чем цифровые компьютеры, существенно сокращается из года в год.

Эти перемены ждут нас и в будущем. Возможности будущих земных организмов, вероятно, превысят нынешний уровень нашего интеллекта, дополненного цифровыми технологиями. Эта когнитивная экспансия не является чем-то уникальным в историческом моменте. Подумайте о коллективных когнитивных способностях всех организмов, живущих на Земле. Представьте себе график, показывающий изменение этих коллективных способностей за миллиарды лет. Пожалуй, независимо от того, каким бы точным методом анализа временных рядов мы бы ни воспользовались, и независимо от того, как сформулировать определение когнитивных способностей, мы можем наблюдать их рост. В конце концов, ни в один из периодов самый высокий уровень когнитивной способности, которой обладает какой-либо субъект в земной биосфере, не уменьшался; вся биосфера никогда не теряла способности к определенным видам деятельности интеллекта. Кроме того, со временем наблюдается не просто рост степени каждой когнитивной способности среди всех земных видов, но и увеличение видов когнитивных способностей. Живые организмы становятся умнее, причем умнеют они по-разному. Если экстраполировать эту тенденцию в будущее, то мы будем вынуждены заключить, что некоторые организмы будут обладать когнитивными способностями, которыми не обладает ни один из ныне живущих земных видов, включая нас.

Однако, прежде чем сделать такой вывод, нам нужно немного присмотреться к графику коллективных способностей. Примерно до 50 000 лет назад коллективный интеллект на Земле увеличивался постепенно и плавно. Но затем произошел резкий скачок, когда современный Homo sapiens начал движение по траектории, которая в конечном итоге привела к появлению современной науки, искусства и философии. Может показаться, что мы все еще являемся частью этого «большого скачка», огромного когнитивного ускорения, и что наши виды интеллекта намного превосходят те, что были у наших предков гоминидов.

2. Почему существует огромная пропасть между когнитивными способностями наших предков и современных ученых, художников и философов?

Для безволосой обезьяны, что появилась в саванне, нет очевидной пользы в том, чтобы быть способной создать на основе физической реальности такие потрясающие умственные конструкции как стандартная модель физики элементарных частиц, переменная Чайтина или притча «Десять быков». На самом деле, наличие таких способностей, скорее всего, связано с серьезными издержками. Так почему же они у нас есть?

Чтобы разобраться в этом, полезно сосредоточиться на самом универсальном из достижений человечества, на самых наглядных демонстрациях наших когнитивных способностей: на науке и математике. Способность использовать науку и математику обеспечила нас дополнительными инструментами интеллекта и помогла расширить его: от печатной машины до искусственного разума. Более того, расширение когнитивных способностей со временем значительно увеличилось благодаря совокупному коллективному процессу развития культуры и технологий. В свою очередь, это расширение ускорило развитие самой культуры и технологий. Эта петля обратной связи позволила нам расширить когнитивные возможности намного больше тех, которые были получены исключительно в результате генетической эволюции. Эта взаимосвязь даже может быть причиной пропасти между когнитивными возможностями наших предков гоминидов и теми способностями, что обладают современные ученые, художники и философы.

Хотя эта взаимосвязь и усилила наши первоначальные интеллектуальные способности (те, что появились эволюционно), неясно, обеспечила ли она нам какие-либо принципиально новые когнитивные возможности. Вполне вероятно, что будущие формы науки и математики, созданные с помощью петли обратной связи между расширением интеллекта, культурой и технологией, будут навсегда ограничены тем набором когнитивных способностей, который был у нас в самом начале процесса.

Это говорит о другом варианте разрешения вопроса «пропасти» между когнитивными способностями гоминидов и современных людей. Возможно, эта брешь вовсе не пропасть. Возможно, ее правильнее было бы назвать небольшой прорехой в огромном поле возможных знаний. В статье под названием «Непостижимая эффективность математики в естественных науках», вышедшей в 1960 году, физик-теоретик Юджин Вигнер задался вопросом, почему математические теории «так хорошо работают» при описании природы физической реальности. Возможно, ответ на вопрос Вигнера заключается в том, что математика вообще не очень эффективна и способна охватить лишь крошечный кусочек реальности. Возможно, причина, по которой она кажется нам такой эффективной, заключается в том, что наш диапазон видения ограничен этим кусочком, теми немногими аспектами реальности, что мы можем себе представить.

Интересный вопрос заключается не в том, почему наш дополненный разум обладает способностями, превосходящими те, которые были необходимы для выживания наших предков. Скорее, вопрос в том, будут ли когда-нибудь инструменты расширения интеллекта обладать способностями, необходимыми для восприятия реальности.

3. Даже с помощью расширенного разума, сможем ли мы когда-нибудь создать совершенно новые формы науки и математики, которые могли бы получить доступ к аспектам физической реальности за пределами нашего представления, или мы навсегда ограничены только развитием уже имеющихся форм?

В 1927 году более раннюю версию этого вопроса предложил английский ученый Джон Бердон Сандерсон Холдейн в своей книге «Возможные миры и другие эссе». «У меня закрадываются подозрения, — писал он, — что Вселенная не только сложнее, чем мы думаем, но и более странная, чем мы можем предположить». В последующие годы подобные высказывания наводили на мысль, что Вселенная может быть куда более «непонятной» или «странной», чем мы можем себе представить или попробовать «постичь». Но, рассматривая другие темы, авторы этих ранних текстов редко уточняли, что они имели в виду. Часто подразумевалось, что Вселенная может быть более необычной, чем мы можем себе представить в настоящее время, из-за ограничений в современном научном понимании, а не из-за врожденных ограничений того, что мы когда-либо сможем сделать с расцветом наших интеллектуальных способностей. Холдейн, например, считал, что как только мы примем «различные точки зрения», реальность откроется перед нами: «Однажды человек сможет сделать в реальности то, что в этом эссе я сделал в шутку, а именно посмотреть на существование с точки зрения нечеловеческого разума».

К счастью, мы можем подойти к основному вопросу о том, можем ли мы мыслить за пределами наших нынешних ограничений, более строго. Рассмотрим недавно (вновь) ставшую популярной идею о том, что наша физическая вселенная может быть симуляцией, созданной в компьютере, которым управляет какая-то сверхразвитая раса инопланетян. Эта идея может быть расширена до бесконечности: возможно, инопланетяне, моделирующие нашу вселенную, сами могут быть симуляцией в компьютере какого-то еще более сложного вида более высокоразвитых инопланетян. Если пойти в другом направлении, то в недалеком будущем мы можем создать свою собственную симуляцию вселенной, полную сущностей, обладающих «когнитивными способностями». Возможно, эти сущности смогут создать свою собственную вселенную и так далее. В результате мы получим последовательность видов, каждый из которых запускает компьютерную симуляцию, порождающую ту, которая находится чуть ниже его уровня, а мы оказываемся где-то в этой последовательности.

Ответ на вопрос, о том, находимся ли мы в симуляции или нет, на самом деле довольно прост: да, в некоторых вселенных мы являемся симуляцией, и нет, в некоторых других не являемся. Однако ради удобства рассуждений давайте ограничимся вселенными, в которых мы действительно являемся симуляцией. Это приводит нас к следующему вопросу.

4. Возможно ли, чтобы личность, существующая только в компьютерной симуляции, запустила точную компьютерную симуляцию личности «более высокого уровня»?

Если ответ «нет», то все, что мы наблюдаем в нашей вселенной, является лишь малой частью того, что может быть известно тем, кто находится выше в последовательности более сложных симуляций. И это значит, что существуют глубокие аспекты реальности, которых мы даже не можем себе представить.

Конечно, ответ на этот вопрос также зависит от точного определения таких терминов как «симуляция» и «компьютер». Теория формальных систем и информатика дают множество теорем, которые позволяют предположить, что, какие бы определения мы ни принимали, ответ на этот вопрос действительно «нет». Однако, вместо того, чтобы излагать эти теоремы, свидетельствующие об ограниченности наших когнитивных способностей, я бы хотел сделать шаг назад. Эти теоремы являются примерами содержания нашей математики, примерами наших математических способностей и идей. Большая часть этого содержания уже говорит о том, что наши когнитивные способности слишком ограничены, чтобы полностью взаимодействовать с реальностью. Но как насчет других аспектов математики?

5. Предполагает ли форма, а не содержание науки и математики, что когнитивные способности человека также сильно ограничены?

Откройте любой учебник математики, и вы увидите уравнения, связанные пояснительными выражениями. Человеческая математика — это совокупность всех уравнений и пояснительных выражений в каждом учебнике математики, когда-либо написанном.

Теперь обратите внимание на то, что каждое выражение или равенство — это конечная последовательность визуальных символов, состоящая из цифр, букв латинского алфавита, а также специальных арифметических знаков. Например, 1 + 1 + y = 2x — это последовательность из восьми элементов конечного набора знаков. То, что мы называем «математическими доказательствами», представляет собой последовательность таких конечных последовательностей, соединенных вместе.

Эта особенность человеческой математики имеет последствия для понимания реальности в самом широком смысле. Перефразируя Галилея, все нынешние знания о физике — наше формальное понимание основ физической реальности — написаны на языке математики. Даже менее формальные науки все еще структурированы в терминах человеческого языка и используют ограниченные строки символов, как и математика. Это и есть форма нашего знания. Понимание реальности — это не что иное, как большой набор конечных последовательностей строк, каждая из которых содержит элементы из ограниченного набора возможных символов.

Обратите внимание, что любая последовательность знаков на странице сама по себе имеет не больше смысла, чем последовательности, которые можно найти во внутренностях принесенного в жертву барана или в узоре трещин на нагретом черепашьем панцире. Это наблюдение не ново. Многие работы в области философии являются реакцией на это наблюдение: наука и математика — это просто набор конечных последовательностей символов, не имеющих никакого внутреннего смысла. В этой работе мы пытаемся сформулировать точный способ, которым такие ограниченные последовательности могут относиться к чему-то вне себя — так называемая «проблема основания символов» в когнитивной науке и философии. Математики отреагировали на это наблюдение аналогичным образом, расширив формальную логику и включив в нее современную теорию моделей  и метаматематику.

Что действительно поражает в том, что современная наука и математика формулируются с помощью последовательности знаков, так это ее исключительность: ничего другого, кроме этих конечных последовательностей символов, никогда не встречается в современных математических рассуждениях.

6. Являются ли эти строки конечных последовательностей символов необходимыми характеристиками физической реальности, или же они отражают пределы нашей способности формализовать аспекты реальности?

Этот вопрос сразу порождает другой:

7. Как изменилось бы наше восприятие реальности, если бы человеческая математика была расширена до бесконечных последовательностей символов?

Бесконечные цепочки доказательств с бесконечным числом строк никогда не придут к выводу за конечное время, если их вычислять с конечной скоростью. Чтобы прийти к заключению за конечное время, наши когнитивные способности должны реализовать своего рода «гипервычисления» или «супервычисления по Тьюрингу», которые являются причудливыми способами обозначения умозрительных компьютеров, более мощных, чем те, которые мы можем построить в настоящее время. (В качестве примера такого гипермощного инструмента можно представить себе компьютер на базе ракеты, который приближается к скорости света и использует релятивистское замедление времени, чтобы втиснуть произвольно большой объем вычислений в конечный промежуток времени).

Но даже при наличии гипервычислений это предлагаемое расширение нынешней формы математики все равно будет представлено в терминах человеческой математики. Какой была бы математика, саму форму которой нельзя было бы описать с помощью конечной последовательности символов из конечного алфавита?

Философ Дэниел Деннет и другие отмечают, что форма человеческой математики и наук в целом в точности совпадает с формой человеческого языка. Действительно, начиная с Людвига Витгенштейна, стало общепринятым отождествлять математику с особым случаем человеческого языка, со своей собственной грамматикой, подобной той, которая возникает в человеческом разговоре.

Мне видятся поразительными ограничения человеческого языка, а также тот факт, что эти ограничения кажутся универсальными.

Структура человеческого общения соответствует формальной логике и теории машин Тьюринга. Некоторые философы восприняли это как удивительную удачу. У нас есть «когнитивный протез», человеческий язык, способный передать формальную логику. Они полагают, что это означает, что мы также способны полностью отразить законы физической вселенной.

Циник мог бы сказать на это с горькой иронией: «А действительно ли нам повезло? Люди обладают именно теми когнитивными возможностями, которые необходимы для того, чтобы охватить все аспекты физической реальности, и ни каплей больше!» Циник также может задаться вопросом: а может ли муравей, способный формулировать «законы Вселенной» только в терминах феромонных следов, прийти к выводу, что это большая удача, что муравьи обладают когнитивными способностями делать именно это; или решит ли фототропное растение, что ему повезло, что у него есть способность реагировать на солнце, поскольку это должно означать, что оно может сформулировать правила Вселенной?

Лингвисты, такие как Ноам Хомский и другие, поражались тому факту, что человеческий язык допускает возможность рекурсии, что мы можем создавать произвольные последовательности символов из конечного алфавита. Они удивляются тому факту, что люди могут создавать, казалось бы, удивительно большой набор человеческих языков. Но я удивляюсь ограниченности человеческого языка. Я удивляюсь ограниченности нашей науки и математики. И я удивляюсь тому, что эти ограничения кажутся универсальными.

8. Является ли счастливой случайностью то, что математическая и физическая реальность может быть сформулирована в терминах наших нынешних когнитивных способностей?

Рассмотрим одноклеточную продолговатую инфузорию — из тех, что плавают в океанах или стоячих водах. Это может показаться очевидным, но инфузория, как и моя собака, не может понять концепцию «вопроса», касающегося проблем, которые не имеют прямого влияния на ее поведение. Инфузория не может понять возможные ответы на наши вопросы, касающиеся реальности, но и самих вопросов она не поймет. Более того, ни одна инфузория не может даже представить себе возможность постановки вопроса, касающегося физической реальности. В той мере, в какой когнитивная концепция вопросов и ответов может быть важнейшим инструментом для любого понимания физической реальности, инфузория не имеет инструментов, необходимых для понимания физической реальности. Предположительно, она даже не понимает, что означает «понимание реальности» в том смысле, в каком мы используем этот термин. В конечном счете, это связано с ограничениями когнитивных способностей, которыми обладают инфузории. Но такие ли мы разные? У нас почти наверняка есть подобные ограничения с точки зрения наших когнитивных способностей. Итак, предпоследний (и по иронии судьбы отсылающий к самому себе) вопрос в этом эссе:

9. Подобно тому, как понятие вопроса навсегда остается за пределами способностей инфузории, существуют ли когнитивные конструкции, необходимые для понимания физической реальности, но остающиеся невообразимыми из-за ограниченности нашего мозга?

Может быть полезным, чтобы прояснить вопрос, подчеркнуть то, чем он не является. Этот вопрос не касается ограничений на то, что мы можем знать о том, чего мы никогда не сможем узнать. Мы можем представить себе многие вещи, даже если они никогда не могут быть «постигнуты». Но среди тех вещей, которые мы никогда не сможем узнать, есть строго меньшее подмножество вещей, которые мы не можем себе даже представить. Вопрос в том, что мы можем когда-либо воспринять из этого меньшего множества.

Например, мы можем представить себе другие разделы многих миров квантовой механики, даже если мы не можем знать, что происходит в этих разделах. Здесь я не рассматриваю этот вид непознаваемого. Меня также не волнуют значения переменных, которые неизвестны нам просто потому, что мы не можем их непосредственно наблюдать, например, переменные событий за пределами Объема Хаббла или того, что есть в горизонте событий черной дыры. Эти события никогда не могут быть известны нам по той простой причине, что наши вспомогательные инженерные возможности не справляются с этой задачей, а не по каким-либо причинам, присущим ограничениям науки и математики, которые может построить наш разум. Они могут быть известны, но мы не можем найти путь к такому знанию.

Здесь речь идет о том, какие виды непознаваемых когнитивных конструкций могут существовать, о которых мы никогда не сможем даже узнать, не говоря уже о том, чтобы описать (или реализовать).

Кажется вероятным, что наши преемники будут иметь больший набор вещей, которые они могут себе представить, чем мы.

Инфузория не имеет физической возможности даже представить себе когнитивную конструкцию «вопрос», не говоря уже о том, чтобы сформулировать вопрос или ответить на него. Мне хотелось бы привлечь внимание к вопросу о том, существуют ли когнитивные конструкции, которые мы не можем себе представить, но которые так же важны для понимания физической реальности, как и простая конструкция вопроса. Я подчеркиваю возможность существования вещей, которые можно познать, но не для нас, потому что мы не способны в первую очередь представить себе такого рода знания.

Это возвращает нас к вопросу, который кратко обсуждался выше, о том, как набор того, что мы можем себе представить, способен развиваться в будущем. Предположим, что, то, что можно знать, но нельзя даже представить, действительно есть. Предположим, что мы можем знать что-то о том, что мы действительно не можем себе представить.

10. Можем ли мы каким-либо образом проверить, смогут ли наши будущие наука и математика полностью охватить физическую реальность?

С определенной точки зрения этот вопрос может показаться научной версией теории заговора. Можно утверждать, что он не так уж сильно отличается от других грандиозных неразрешимых вопросов. Мы также не можем доказать, что призраков не существует, ни теоретически, ни эмпирически; или что Мардук, бог-покровитель древнего Вавилона, на самом деле не управляет человеческими делами. Однако есть как минимум три причины подозревать, что мы действительно можем найти ответ на некоторые аспекты вопроса. Во-первых, мы могли бы продвинуться вперед, если бы когда-нибудь построили гиперкомпьютер и использовали его для решения вопроса о том, какие знания нам недоступны. Более умозрительно, по мере роста наших когнитивных способностей мы могли бы установить существование того, что мы никогда не сможем представить себе с помощью наблюдения, моделирования, теории или какого-либо другого процесса. Другими словами, может оказаться, что петля обратной связи между расширенным сознанием и технологиями позволяет нам освободиться от эволюционной случайности, сформировавшей мозг наших предков гоминидов. Во-вторых, предположим, что мы столкнулись с внеземным разумом и можем подключиться, например, к огромной галактической сети межвидового общения, содержащей космическое хранилище вопросов и ответов. Чтобы определить, существуют ли аспекты физической реальности, которые можно познать, но которые человек даже не может себе представить, может потребоваться не что иное, как задать этот вопрос на космическом форуме, а затем понять ответы, которые будут получены.

Рассмотрим наше эволюционное потомство в самом широком смысле: не только будущие варианты вида, которые произойдут от нас в результате обычной неодарвинистской эволюции, но и будущие представители любого вида, который мы сознательно создадим, органического или неорганического происхождения. Кажется вполне вероятным, что разум таких преемников будет способен представить больший набор вещей, чем наш собственный.

Также кажется вероятным, что эти наши интеллектуально превосходящие «дети» появятся в следующем столетии. Предположительно, мы вымрем вскоре после их появления (как все хорошие родители, освобождающие место для своих детей). Поэтому, в качестве одного из последних действий по пути к выходу, когда мы будем смотреть на наших преемников с открытым ртом, мы можем просто задать им свои вопросы.

 

Сообщение С нечеловеческой точки зрения: сможем ли мы когда-нибудь понять, как устроена Вселенная? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

«Современный город нуждается в полной реконструкции‎, — мурлычет соблазнительный голос на фоне бушующих оркестровых струн. — Что, если мы уберем машины? Что, если мы избавимся от улиц? Что, если бы все необходимое всегда было в пяти минутах ходьбы?» Слова сопровождаются анимацией, которая изображает продолговатую мегаструктуру, вырастающую из пустынного ландшафта и прорезающую песчаные дюны и горы непрерывной городской полосой: город с населением 9 млн. человек, запечатанный внутри зеркальной коробки. «Революция городской жизни длиною в 170 километров, — продолжает рассказчик, — защищает самую потрясающую природу земли и создает непревзойденные условия для жизни»‎.

У большинства городов нет собственных трейлеров в голливудском стиле, но они и не Line. В июле был представлен проект, который стал последней пьянящей фантазией маркетинговой машины королевства Саудовская Аравия с умопомрачительными заголовками и потоком кликов: видеоролики набрали 400 млн. просмотров, и цифра продолжает расти. Реклама обещает движение без автомобилей, жизнь без выхлопов, с собственным умеренным микроклиматом, где искусственный интеллект будет «постоянно изучать предсказуемые способы облегчения жизни»‎.

Стеклянные стены города высотой 500 метров утопают в пышных висячих садах, взгляд выхватывает пикселизированные стеклянные блоки зданий, фасады украшены узорами в виде печатных плат, как будто мегаполис — это суперкомпьютер, пригодный для жизни. Стены обрамляют глубокий каньон, усыпанный райскими террасами, озерами для купания и пикников, и все это парит над высокоскоростной железнодорожной линией, готовой пронести вас по городской ленте, надежно защищенной от внешнего мира.

Если это напоминает фильм Marvel, значит есть причина. Армия консультантов, привлеченных для работы над Neom — городским районом стоимостью $500 млрд, в котором расположена часть Line — состоит не только из градостроителей, но и многочисленных цифровых художников из индустрии спецэффектов. Согласно сообщению Bloomberg, в их число входят дизайнер Оливье Прон, который участвовал в создании «Стражей Галактики»‎, Натан Кроули, известный работой над мрачной трилогией фильмов о Бэтмене «Темный рыцарь»‎, и футурист Джефф Джулиан, работавший над апокалиптическими феериями «Война миров Z»‎ и «Я — легенда»‎. Если когда-либо существовало городское видение, которое охватывало бы наш климатический апокалипсис конца света, нефтедолларовый мираж горизонтальных стеклянных небоскребов в пустыне в пылающем мире — то это оно.

Планы Line сравнили с проектом «Непрерывный монумент»‎, разработанным итальянским коллективом Superstudio в 1969 году. Он был не планом умного города, а резкой критикой безжалостной урбанизации планеты. По словам соучредителя Superstudio Адольфо Наталини, их коллажи стеклянной мегаструктуры, бороздящей пустынные ландшафты, пересекающей океаны и поглощающей Манхэттен, были «негативной утопией». Они служили предупреждением против «ужасов, которые готовит архитектура с ее научными методами для увековечивания стандартных моделей во всем мире»‎. Другой участник Superstudio, Джан Пьеро Фрассинелли, огорчался в недавнем интервью: «Создание антиутопий из вашего собственного воображения, — говорил он, имея в виду Line, — не самое лучшее, что хотелось бы видеть»‎.

Идея строительства автономного линейного города на протяжении многих поколений занимала воображение архитекторов и планировщиков. Line заявляет о себе как о «невиданном ранее подходе к урбанизации», но принципы, лежащие в его основе, предлагались уже много раз — хотя никогда и не были успешно реализованы.

Истоки мечты о линейном городе обычно приписывают испанскому градостроителю Артуро Сориа-и-Мата, который впервые сформулировал эту концепцию 140 лет назад. В 1882 году в мадридской газете El Progreso он утверждал, что «почти идеальным»‎ типом города будет «единая улица шириной 500 метров, простирающаяся при необходимости от Кадиса до Санкт-Петербурга, от Пекина до Брюсселя»‎. Его проект Ciudad Lineal представлял из себя объекты городской инфраструктуры, разделенные полосами по обе стороны центрального бульвара и трамвайной линии, «для каждой семьи свой дом, для каждого дома фруктовый сад»‎, городская полоса, разделенная с обеих сторон лесом. Сориа основал трамвайную компанию и купил землю на окраине Мадрида, чтобы проверить свою теорию. Но вскоре стоимость земли в окрестностях стала недоступной, и постепенно его эксперимент был поглощен городом.

Если история повторяется сначала как трагедия, а затем как фарс, то первая трагическая попытка пойти по стопам Сории произошла в 1910 году в США. В том году Эдгар Чамблесс взял карту, линейку и провел прямую линию от Атлантического побережья до гор Аллегейни в Западной Вирджинии, затем до Миссисипи через прерии до Скалистых гор и вниз к пляжам Тихого океана. Его линия представляла собой путь непрерывную улицу двухэтажных домов, которые были бы построены на вершине трехъярусной железнодорожной линии, с променадом вдоль крыш. А на мили по обе стороны вокруг простирались деревенские просторы.

«Мне пришла в голову идея положить современный небоскреб на бок, — писал Чемблесс. — Я бы поставил жилой дом со всеми удобствами посреди ферм с помощью проводов, труб и быстрого бесшумного транспорта. Я бы расширил пятно человеческих поселений, называемое городами, в виде расходящихся линий. Я окружил бы городского рабочего деревьями, травой, лесами и лугами, а фермера — всеми преимуществами городской жизни. Так я придумал Роадтаун»‎.

Как и Line, Роадтаун был основан на идее о том, что беспорядочный хаос города можно загнать в рамки отдельной полосы, где «снижена арендная плата, налоги сведены к минимуму, а трущобы уничтожены»‎. Рекламная кампания Чамблесса звучит почти идентично схеме Саудовской Аравии, описывающей линейный город как место с гиперсвязью, где объединяются современные коммуникации и бесшумный транспорт «со скоростью стрелы»‎, с «телефонами, телеграфами, телепостами, перевозчиками посылок, грузовыми службами, компактными, пунктуальными, быстрыми и точными, позволяющими жить вдоль линии от части к части и от конца к концу, и получать лучшее по самым дешевым ценам в любое время, сидя в своем удобном кресле»‎.

Роадтаун с энтузиазмом поддержали Томас Эдисон, предоставивший собственные патенты на жилье из формованного цемента, и изобретатель Уильям Бойс, подаривший свое изобретение — монорельс. Но, как и в случае со схемой Сории, более широкой поддержки не последовало. Не успокоившись, Чемблесс продолжал продвигать проект в течение следующих двух десятилетий, представив его на конкурс Нью-Йоркской всемирной выставки 1939 года. Он предложил построить саму выставку вокруг транспорта с использованием сборных зданий. Его предложение осталось без ответа, и в 1936 году он покончил с собой.

В то время как видение Чамблесса было воплощением американской мечты о свободе, мобильности и триумфе человека над землей, идея линейного города укоренилась и среди архитекторов Советского Союза. Теоретик конструктивизма и градостроитель Михаил Охитович отвергал централизованный город как продукт капитализма. Вместо этого он отстаивал идею «дезурбанизма»‎, планируя города в виде длинных лент децентрализованного развития, как средство заселения обширных сельских районов страны самодостаточными поселениями. Жилье будет рассредоточено вдоль линейных маршрутов, а на крупных дорожных развязках будут расположены общественные столовые, места отдыха и центры занятости.

Охитович представил свои идеи в 1930 году в конкурсном предложении для Магнитогорска. Данный проект представлял сеть из восьми лент длиной 25 км, вдоль которых рабочие жители города будут жить в индивидуальных модульных домах‎, которые легко перестраивать, а ленты будут сходиться к гигантскому металлургическому комбинату.

В то время как Чамблесс рекламировал Роадтаун по всей Америке, а Охитович представлял себе городские ленты, извивающиеся через Уральские горы, швейцарско-французский архитектор Ле Корбюзье, мастер мегало-маниакальных городских планов, был занят разработкой собственного линейного города. В 1931 году, чтобы отметить столетие французского правления в Алжире, колониальное правительство обнародовало новый городской план столицы государства. Ле Корбюзье увидел в этом упущенную возможность — и рекламную перспективу для себя. Он предложил более радикальное видение. Не имея на руках официального заказа, он разработал «План Обус»‎ — неправдоподобную схему, которая включала огромную эстакаду, петляющую между холмами, с 14-этажным жильем для рабочего класса, расположенным под ней как своего рода жилой виадук для 180 тысяч человек.

«Вот новый Алжир, — заявил он. — Вместо язвы, поразившей залив и склоны Саэля, здесь возвышается архитектура»‎.

Жестокое вмешательство Ле Корбюзье в ландшафт странным образом расходилось с его признанием местных традиций. «О вдохновляющий образ! — писал он, взволнованный видом плотной, кубической архитектуры простых городских домишек. — Арабы, неужели нет других народов, кроме вас, которые живут в прохладе и покое, в очаровании пропорций и благоухании гуманной архитектуры?»‎ Но в то же время его план предусматривал снос более половины Касбы для освобождения места под деловой центр. К счастью, его раздутые колониальные амбиции остались на бумаге.

Несмотря на неудачи, линейная городская лихорадка вернулась в 1960-х годах, подпитываемая волной послевоенного техноутопического оптимизма и твердой верой в то, что инфраструктура излечивает недуги перенаселенного мегаполиса. В 1961 году японский архитектор Кэндзо Тангэ по национальному телевидению представил схему будущего Токийского залива и тем самым вызвал у архитекторов жажду мегаструктур, которая сохранилась на следующие два десятилетия. Он предложил городскую магистраль длиной в 80 километров, протянувшуюся через залив, с городскими модулями, соединенными тремя уровнями петляющих дорог, и модульными зданиями, прикрепленными к каркасу шоссе — система plug-and-play, которую по мере необходимости легко обновлять. Как и в Роадтауне, план Танге был основан на твердой уверенности в том, что коммуникации и мобильность неизбежно сформируют город будущего в линейной форме.

«Массовая коммуникация освободила город от уз замкнутой организации и меняет структуру общества‎, — провозгласил он. — Это артериальная система, которая сохраняет жизнь и человеческий драйв города, нервная система, которая движет его мозгом. Мобильность определяет структуру города». Предполагалось, что «гражданская ось» станет новым организационным стержнем современного мегаполиса, как когда-то собор в средневековых городах. В лучших традициях предложения так и остались на бумаге, хотя в дальнейшем они вдохновили японское движение метаболистов, которое создавало все более лихорадочные научно-фантастические планы, где линейный город обрастал ветвями и расцветал в вертикальные скопления обитаемых деревьев.

В США же продолжала развиваться евангельская вера в дорогу как спасителя городов. В 1965 году молодые архитекторы Питер Айзенман и Майкл Грейвс представили линейный город, который простирался бы от Бостона до Вашингтона и был построен на подиуме из многоэтажных магистралей. Изображенный без всякого соблазнительного изящества, отличавшего план Танге, замысел архитекторов включал в себя пару спартанских продолговатых кварталов, один из которых предназначался для промышленности, а другой — для жилья, офисов и магазинов. Это было похоже на непрерывную экструзию типового офисно-торгового центра. По их словам, идея заключалась в том, что городские «коридоры»‎ соединяли бы существующие города от Мэна до Майами, подобно звеньям бесконечной цепи.

«Конечным результатом стала бы система, которая одновременно отправит самую длинную рукотворную структуру, которую когда-либо видели на Земле, извиваться по ее горизонтам, и в то же время позволит заниматься большинством городских видов деятельности на расстоянии, которое человек с удовольствием преодолевает пешком», — писал журнал Life. В статье отмечалось, что линейная форма «позволит избежать любых межгородских пробок», удобно упуская из виду тот факт, что сам город будет одной гигантской линейной пробкой, растянувшейся вдоль всего восточного побережья.

Удастся ли Line добиться успеха при том, что все другие мечты о линейном городе потерпели неудачу, или он просто повторит ошибки прошлого в эпическом масштабе? В пустынях северо-западной части Саудовской Аравии с воздуха уже видна слабая линейная борозда. Время покажет, станет ли это чем-то большим или просто останется линией на песке, завершением 140-летних городских фантазий.

Сообщение Линия безопасности: готово ли человечество к мегаполису длиной 170 километров? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Бывший профессор философии в Университете Сассекса Кейтлин Сток заметила одну забавную на её взгляд закономерность: специалисты из технических или абстрактных областей стали называть себя специалистами по этике. При этом они не могут похвастаться ни одним из качеств, необходимых такого рода экспертам — социальной осведомленностью, богатым жизненным опытом, сочувствием или эпистемологическим смирением. Вместо этого у них есть лишь огромный стимул самовыражения и чрезмерная интеллектуальная уверенность.

«В реальной жизни это были бы последние люди, которым здравомыслящий человек мог доверить моральную дилемму», — пишет Сток.

Особняком тут стоит влиятельное и популярное движение под названием « Эффективный альтруизм». Его 35-летний лидер Уильям Макаскилл, профессор Оксфорда, снимает жилье с соседями, купается в замерзающих озерах и питается веганской едой из микроволновки.

Его влияние, как и влияние всего движения, огромно. В организации стремятся применять строго рациональные методы к моральным поступкам. Объяснения Макаскилла, в отличие от большинства метафизиков, ставших этиками, весьма подробны и понятны для простых граждан — и особенно для богатых слоев населения.

«Честно говоря, меня это несколько тревожит», — заявляет Сток.

«ЭА» пропагандирует максимальное субъективное благополучие и минимизацию страданий. По их мнению, нет никаких оправданий тому, чтобы ставить свои личные интересы выше интересов незнакомых людей. В частности, об этом Макаскилл пишет в своей книге «Чем мы обязаны будущему: взгляд на миллион лет». Он утверждает, что «люди будущего имеют не меньшее моральное значение, чем нынешнее поколение».

Макаскилл утверждает, что эту важность будущего могут оценить лишь мозговитые философы из Оксфорда. Он оценивает вероятность, серьезность и управляемость таких угроз, как искусственный интеллект, ядерная война, биоинженерия патогенов и изменение климата. А еще автор выдает ряд причудливых утверждений. Например, по его мнению, нам нужно рожать больше детей, раз уж мы можем дать им счастливую жизнь. При этом нам еще нужно подумать о том, как разместить их всех в «космическом поселении».

В этом вопросе Макаскилл солидарен с коллегами из FHI, которые верят в колонизацию Млечного пути менее, чем за миллион лет. Для этого нужно лишь изобрести межзвездные зонды, способные создавать копии самих себя из сырья, добытого в чужих мирах.

В предыдущей книге Макаскилл задавался вопросом: «Как я могу добиться самых больших изменений, на которые способен?». Он использовал доказательства и много рассуждал в поисках ответов. Новая книга насыщена графиками, таблицами и диаграммами, из-за чего кажется, что вы читаете научный трактат. 

Неудивительно, что такие знаменитые личности как Билл Гейтс, Илон Маск и Сэм Банкман-Фрид полностью одобряют его философию. Последний даже назначил Макаскилла советником своего фонда, занимающегося финансированием «амбициозных проектов, направленных на улучшение долгосрочных перспектив человечества».

Тем не менее, «Эффективный альтруизм» — это не наука в том виде, в каком мы ее знаем. Это скорее способ адаптации, который помог человеческому роду выжить, наряду с языком и отстоящими большими пальцами. В худшем случае мы бы сочли его замаскированным личным интересом. В любом случае мы не видим каких-то фактов о добре и зле, которые поддаются количественной оценке или проверке.

«Строго применяемое научное мировоззрение ведет к отделению фактов от ценности и низведению ценности до формы психологической проекции. Это, конечно, не приводит к какой-либо моральной озабоченности по поводу того, что делать с людьми, которых еще не существует, или к идее, что мы можем точно обнаружить, количественно оценить, а затем ранжировать что-то столь же эфемерное, как человеческое благополучие», — пишет Сток.

По мнению автора, заманчиво противопоставлять ЭА другому течению — пробужденному прогрессивизму. Первое выглядит рациональным, а второе — эмоциональным. Но у них на самом деле больше общего, чем кажется на первый взгляд.

В книге Макаскилл скрыто использует эмоциональные эксперименты, чтобы подтолкнуть читателя к определенному выводу. Например, в какой-то момент он вынуждает представить разбитую бутылку на дороге и ребенка, который об нее порезался. А затем это чувство вины проецируется на людей, которые еще не родились. Макаскилл заставляет размышлять о том, что подумают грядущие поколения о нас.

«По сути, и ориентированность на будущее, и пробужденный прогрессивизм берут ограниченное количество эмоциональных импульсов, которые бывают у многих из нас, а затем живо вызывают в воображении душераздирающие сценарии предполагаемого вреда, чтобы направить нашу податливую интуицию в нужном направлении», — пишет Сток.

Оба подхода настаивают на том, чтобы люди беспокоились не о своих личных проблемах, а о более широких вопросах. Доходит до того, что сторонники ЭА больше переживают о будущих поколениях, чем о тех, кто испытывает реальные страдания прямо сейчас, а прогрессивисты увольняют сотрудников с работы «во имя добра».

И самое страшное в альтруистах, по мнению Сток, не их склонность к эмоциям, а то, что они этого не осознают. В целом же люди склонны обманывать себя, считая, что этические подходы прямолинейны и лежат в какой-то одной плоскости.

«Грандиозные фантазии о спасении мира — это просто. Личные отношения сложны. Этика — это искусство, а не наука, и, по моему опыту, люди с докторской степенью, вероятно, в ней не самые надежные проводники», — резюмирует автор.

Сообщение Этика — искусство, а не наука: чем опасны некоторые моральные доктрины современности появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

В мире, где физический труд считается незавидным уделом, выросла целая индустрия, компенсирующая работу мускулов; реалити-шоу о суровых лесорубах, дальнобойщиках, бурильщиках имеют огромные рейтинги, а владельцы технологических гигантов остаются зависимыми от электриков, механиков и садовников. Что такого есть в физическом труде, что, несмотря на ускоряющееся развитие высоких технологий, делает его незаменимым и в чем-то даже привлекательным? Об этом в своей статье «Мускулы в эпоху мозгов» размышляет научный сотрудник Стэнфордского университета Виктор Дэвис Хэнсон.

По словам автора, можно считать ниже своего достоинства покраску собственного дома и при этом тратить массу энергии на тренировке, которая стала своеобразным вариантом тяжелой физической работы в поле или шахте и компенсацией нехватки движения из-за многочасового сидения за столом. У этого есть свое научное обоснование – тренировка способствует общему оздоровлению, остроте ума и даже долголетию. На этом выросла целая компенсаторная индустрия – фитнес. И это имеет свой идеал – отточенные формы тела, весьма отличающиеся от того, как еще недавно выглядели те, кто занимался ежедневным физическим трудом.

Одна из причин сегодняшнего презрения к физическому труду (даже у тех, кто им зарабатывает) заключается в том, что, по словам Хэнсона, «чем меньше его в повседневной жизни, тем лучше она кажется – дешевые сотовые телефоны, интернет, социальные сети, бытовая техника облегчают существование и обещают еще большее благополучие впереди». Отрасли, где ранее использовался тяжелый ручной труд, всё более механизируются вплоть до полной роботизации. И никто, кто сам занимался сваркой или вручную собирал миндаль, не сожалеет об исчезновении такой рутинной работы. Не сожалеет и потребитель, получающий выгоду от связанных с использованием технологий более низких цен.

До начала девятнадцатого века тяжелый физический труд, в основном сельскохозяйственный, был уделом обездоленных – рабов, крепостных, наемных работников. И, по народным преданиям, приводил он только к преждевременной старости, болезням, несчастьям, бедности и ранней смерти. И хотя на протяжении всей истории (от античных греков до современных политиков-популистов) труд мелких собственников, работающих на себя, – ремесленников, йоменов, фермеров и встающих в 5 утра ради открытия своей пекарни «предпринимателей» – восхвалялся, всё же идеалом всегда был cursus honorum. Сегодня он выглядит так: степень бакалавра – аспирантура – ученая степень – стажировки – интеллектуальная, высокооплачиваемая и психологически удовлетворяющая работа. По словам Хэнсона, эта продвигаемая популярной культурой модель привычно воспринимается, в том числе, и «как очевидное средство избежать якобы ограниченной жизни укладчика плитки или механика по ремонту трансмиссий».

Однако если разговориться с представителями интеллектуального труда – юристами, учеными, руководителями – скорее всего, они с удовольствием вспомнят, как на летних каникулах работали официантами или ремонтировали городские дорожки, как помогали садовнику обрезать деревья. Упоминая эту особенность, автор отмечает, что «в человеке желание физического труда, кажется, инстинктивно». Поэтому современные люди стремятся показать свое личное знакомство с ним либо свое восхищение, когда благодаря ему улучшается окружающая реальность. Об этой потребности, пусть и косвенно, свидетельствуют высокие рейтинги реалити-шоу, в которых суровые мужчины в суровых условиях заняты тяжелой физической работой или продвинутые городские жители своими руками строят жилье своей мечты.

Почему же физический труд до сих пор интригует и удерживает внимание? Хэнсон видит тому несколько причин. Во-первых, он остается основой изощренной и сложной современной экономики. Инвесторы могут знать о торговле нефтью лучше бурильщиков, но если «некому качать нефть, нечего и продавать». Для успеха дела ключевое значение имеют оба аспекта, но «коммерческие задачи являются интеллектуальными и вторичными, а физические – элементарными и первичными».

Во-вторых, он обеспечивает базовые потребности: «прежде чем преподавать, писать или размышлять, необходимо иметь пищу, кров и безопасность». Не существует приложений или 3D-принтеров для производства продуктов питания. Даже в высокотехнологичном автоматизированном поместье Билла Гейтса требуется сантехник, чтобы прочистить канализацию, или стекольщик, чтобы заменить разбитое окно. «В каком-то смысле исчезновение тяжелой физической работы – это заблуждение», – утверждает автор.

Кроме того, физическая работа приносит внутреннее удовлетворение: «она реальна в изначальном смысле в отличие от нефизической работы». Есть нечто особенное в том, чтобы, преобразовав своими руками окружающую материальную реальность, увидеть и почувствовать это действие, а не просто сказать о нем или написать: «С помощью физического труда абстрактная идея обретает свою реальную плоть, напоминая о разнице между разговором и действием».

Особая ценность физического труда, по мнению Хэнсона, заключается в том, что он формирует трезвый взгляд на мир, его природу и его ограничения, во многом способствуя осознанию и принятию трагичности человеческого существования. Совмещая много лет преподавание в университете с фермерством, автор отмечает, что ключевое различие двух миров заключается не столько в статусе и материальном благополучии (фермеры и сельскохозяйственные рабочие, имея зачастую незавидное положение, жаловались на него гораздо реже, чем ученые с большими зарплатами и отпусками), сколько взглядом на жизнь: «Работа на открытом воздухе – часто в одиночку и руками – побуждает к трагическому принятию природы и ее ограничений. Разговоры и переписка – в помещении, с подобными себе людьми – способствуют более терапевтическому ощущению, что жизнь можно изменить с помощью дискуссий и аргументов».

Важно и то, что физический труд обеспечивает определенную независимость и автономность человека, а также развивает его разносторонность. Человек, владеющий автомобилем и не имеющий элементарного представления об его устройстве, будет физически и психологически зависеть от механика. В то же время умение что-то делать своими руками дает определенные представления и о тех, кто таким способом зарабатывает себе на жизнь – об их мыслях, действиях, образе жизни. И в этой связи экономически вполне обоснованные решения, например, ограничение произвольного роста минимальной зарплаты, получают этическое измерение, радикально меняющее угол зрения.

«Низкая культурная осведомленность» о тех, кто работает физически, является, по мнению Хэнсона, лакмусовой бумажкой нынешних социальных проблем. В качестве показательного примера автор приводит историю с Йельским университетом, из которого в 2015 году была вынуждена уволиться чета преподавателей – Николас и Эрика Кристакисы. Причиной стала реплика Эрики по поводу избыточной политкорректности администрации в отношении студенческих костюмов на празднование Хэллоуина. В результате видео, где на ее супруга – известного ученого-социолога Николаса Кристакиса – кричит одна из студенток, относящаяся к этническим меньшинствам, собрало миллионы просмотров. По мнению Хэнсона, участники истории, в подавляющем большинстве выходцы из богатых и привилегированных семей, находясь в своем «элитарном коконе», утратили связь с реальностью: «К несчастью для студентов Йельского университета и для нашей элиты в целом, мир за пределами привилегированных пузырей работает на совершенно иных основаниях. Возможно, эта учебная изоляция отчасти объясняет, почему наши правящие классы так плохо понимают мировое сообщество в последние годы».

И возвращает к реальности именно физическая работа. Как отмечает автор, его студенты из Калифорнийского государственного университета во Фресно, подрабатывавшие во время учебы на низкооплачиваемых должностях, имели более широкий жизненный опыт, были более осторожны относительно своих претензий и страхов: «как будто они уже научились на незавидной работе вне кампуса, что мир не обязательно добр и уступчив». Поэтому для любого человека, независимо от ученых степеней и доходов, остается возможность видеть подлинную реальность и взаимодействовать с ней, сохранять некоторую автономность и способность своими руками преобразовывать окружающий мир. И эта возможность – физический труд.

Сообщение Мозги vs мускулы: есть ли будущее у физического труда? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Вскоре после начала промышленной революции в Англии поэт-романтик Уильям Блейк сокрушался о том, что страна потеряна под «темными сатанинскими мельницами». И он не был далек от истины: современные города состоят из плит, унылых фасадов и ветхих участков. Но с таким же успехом современный город возможно наполнить зелеными садами или яркими красками: от лазурного Джодхпура, розового Джайпура до радужного Бристоля в Великобритании или района Бо-Каап в Кейптауне.

Нет ничего удивительного в том, что, по мнению ученых, яркая окружающая среда положительно влияет на физическое и психологическое состояние обитателей города. Последние свидетельства в пользу этого — исследование, опубликованное в журнале Frontiers in Virtual Reality, — получены из… ну, VR.

«Виртуальная реальность была использована в качестве доказательства концепции, чтобы продемонстрировать: цвета — мощный инструмент, вызывающий восприимчивость и наслаждение в серых урбанистических городах», — говорит психолог из университета Лилля и одна из авторов статьи Ивонн Делевойе-Туррелл.

Делевойе-Туррелл и ее коллеги с помощью VR воссоздали кампуса своего университета: мощеные дорожки, петляющие среди скопления модернистских зданий. Было создано два варианта кампуса: один однотонный и серый, другой — пышущий зеленью. Они украсили некоторые дорожки как в зеленом, так и в сером мире узорами из разноцветных многоугольников.

Затем исследователи отправили студентов на виртуальную прогулку в каждый из вариантов. Обычно пешеходы быстро проходят мимо неинтересного пейзажа, не отрывая глаз от земли и погрузившись в свои мысли. Но если пешеходы замедляют шаг или оглядываются по сторонам — это признак того, что они заметили что-то стимулирующее и интересное.

Когда участники исследования шли по узорным дорожкам, их сердцебиение ускорялось, скорость ходьбы замедлялась, а цвета притягивали взгляд. Когда студенты шли по зеленому кампусу, а не по его серой версии, исследователи наблюдали то же влияние разноцветных пикселей, но еще более выраженное.

Это всего лишь одно исследование, ограниченное одним чувством и одним типом окружающей среды. Исследователи хотят расширить его. «Запахи и звуки — это следующий шаг для виртуальной реальности, чтобы по-настоящему проверить влияние цветов на удовольствие от прогулки», — говорит Делевойе-Туррелл.

Это исследование — еще одна капля в волне интереса к тому, как архитектура и городской дизайн связаны с человеческим мозгом. «Городские дизайнеры жаждут подобной информации, — говорит Лея Минакер, исследователь общественного здравоохранения из университета Ватерлоо в Онтарио, которая не принимала участия в работе над этой статьей. — Они хотят делать свою работу максимально эффективно. Они хотят улучшить здоровье и равновесие в городах».

Исследователи неоднократно доказывали, что у людей, которые находятся в окружении растительности, повышается настроение и улучшается внимание. Одно из последних исследований показало, что дети больше интересуются и взаимодействуют с визуально богатыми элементами здания, включая зелень.

В последнее десятилетие множество исследователей обратились к виртуальной реальности.
«VR используется для самых разных целей», — говорит Адриан Буттаццони из университета Ватерлоо, который также не участвовал в работе над статьей.

Исследователи виртуально воссоздают городскую среду: район, парк или, как это сделала группа из Лилля, университетский городок. Затем они отслеживают сенсорные реакции людей и то, как они ориентируются в пространстве. В прошлом такие исследования проводили с помощью анкет, а ответы респондентов были не совсем надежными. 

Некоторые считают, что виртуальная реальность поможет будущим архитекторам или дизайнерам на стадии планирования. Возможно, архитекторы будут создавать кампусы или парки в виртуальной реальности, отправлять людей пройтись по нему, а затем оценивать их реакции.  

По словам Минакер, исследования такого рода вдохновляют на реальные перемены. «Мы пытаемся предоставить людям конкретные доказательства, чтобы они разработали политику и руководящие принципы, которые помогут создавать здоровые города», — говорит она.

Что касается исследования группы из Лилля, оно представляет научное доказательство того, что кажется очевидным: оттенок цвета здесь и несколько всплесков растительности там преображают город. Но каким бы ожидаемым ни казался этот вывод, исследователи обнаружили, что он не всегда очевиден.

«Когда вы говорите с людьми об окружающей застройке… и заводите разговор о различных дизайнах мест, через которые они проходят каждый день,- говорит Буттаццони, — они весьма удивляются тому, как мало обращают на это внимания».

Сообщение VR-урбанистика: технологии помогают изучать и обустраивать реальные пространства появились сначала на Идеономика – Умные о главном.