Метка: Будущее

Есть люди, которые полагают, что политическая поляризация, которая сейчас охватила многие страны, начнет, наконец, спадать, если представители разных партий будут проявлять больше сочувствия. Но на прошлой неделе American Political Science Review опубликовал исследование, которое показало, что «эмпатия не уменьшает идеологической вражды в электорате и в некоторых отношениях даже усугубляет ее».

Исследование состояло из двух частей. В первой части американцы, получившие высокие баллы по шкале эмпатии, продемонстрировали более высокий уровень «аффективной поляризации», определяемый как разница между рейтингами, которые они дали своей и противоположной партии. Во второй части студентам показали новость о визите спикера от противоположной партии в кампус университета. Студенты, которые набрали больше баллов по шкале эмпатии, чаще приветствовали попытки отказать оратору в площадке.

Дальше — больше. Этим участникам с высоким уровнем эмпатии больше радости приносили сообщения о том, что студенты, выступающие против этой речи, избили случайного наблюдателя, симпатизировавшего оратору. Да-да, согласно этому исследованию, эмпатичные люди склонны к злорадству.

Это исследование чрезвычайно важно, хотя и не потому, что оно меняет парадигму и проливает радикально новый свет на наше затруднительное положение. Как отмечают авторы, их выводы во многом согласуются с выводами других ученых в последние годы. Но представление об эмпатии, которое возникает из этой растущей массы работ, не слишком распространено среди общественности. И общественное понимание этого может иметь решающее значение для смягчения политической поляризации.

Как и многие прошлые исследования, эта работа измеряет уровень «эмпатической озабоченности» людей. Участников спрашивали, насколько сильно они согласны или не согласны с серией из семи утверждений, таких как «Я часто испытываю теплые чувства и обеспокоенность по отношению к людям, которым повезло меньше, чем мне». Если это кажется странным, что люди, которые идентифицируют себя с таким утверждением, могут получать удовольствие от того, что кого-то поколотили во время акции протеста, возможно, поможет еще более явный парадокс.

Представьте, как эти люди, признающиеся в сочувствии, слышат о смерти лидера ИГИЛ Абу Бакра аль-Багдади в прошлом месяце. Нельзя отрицать, что в день своей смерти Багдади был в некотором смысле «менее удачливым», чем они, но ожидаете ли вы, что они испытывают к нему «нежные чувства и обеспокоенность»? И были бы вы удивлены, если бы они заявили, что, на самом деле, были воодушевлены его гибелью?

То, что кажется очевидным в случае Багдади — что люди не проявляют сочувствие без разбора, — оказывается, применимо и в менее экстремальных случаях, не связанных с террористическими лидерами. Различные ученые находили «разрыв эмпатии» между «своей группой» и «чужой группой» в разных контекстах. В одном исследовании футбольные фанаты проявляли больше беспокойства по поводу боли, которую испытывают фанаты их любимой команды, чем болельщики команды-соперника.

Конечно, выводы этого нового исследования заключаются не просто в том, что люди мало сочувствуют тому, кто находится вне их социальной группы. Работа показывает, что люди с высоким уровнем эмпатии относятся к этой другой группе менее благосклонно (по сравнению с их собственной группой), чем люди с низким уровнем эмпатии, и что они могут даже получать больше удовольствия от страданий некоторых «чужаков». И тут также очень показателен случай с Багдади.

В конце концов, американцы с высоким уровнем эмпатии, по-видимому, более остро чувствовали страдания членов их группы, которые были обезглавлены на камеру бандой Багдади. И это могло трансформироваться в более сильную антипатию к «чужой» группе и ее лидеру. (Свои яркие выступления о штурме президент Трамп приправил воспоминаниями о обезглавливании, как будто заставляя аудиторию с большей радостью принять смерть. Осознанно или нет, он использовал тот факт, что сочувствие в группе может поднять недоброжелательность по отношению к другой группе.)

Авторы исследования APSR — Элизабет Симас и Скотт Клиффорд из Университета Хьюстона и Джастин Киркланд из Университета Вирджинии, — имеют в виду такую динамику, когда пишут: «Поляризация — это не следствие отсутствия эмпатии среди публики, а продукт предвзятых вариантов нашего сочувствия».

Или в более общей формулировке, одобренной покойным американским ученым Ричардом Александером: оборотная сторона «внутригрупповой дружбы» — «межгрупповая вражда».

Александер был биологом. Он полагал, что наши чувства и схемы их использования были сформированы естественным отбором в соответствии с простым принципом: генетически обусловленные тенденции, которые способствовали выживанию и распространению генов наших предков, — это тенденции, которые мы унаследовали (независимо от того, приносят ли они такой же эффект в современной среде). Эти тенденции составляют человеческую природу.

В свете этого вполне естественно, что наши самые прекрасные эмоции — любовь, сострадание, сочувствие — будут использоваться избирательно, тактически. И вполне естественно, что это тактическое использование может привести к углублению ненависти и насилия. Помощь в распространении генов может быть неприятным делом.

Александер, как и многие дарвинисты, также считал, что наше частое игнорирование тактической логики, управляющей чувствами, само по себе — часть человеческой природы. Оно было одобрено естественным отбором, потому что такой радужный взгляд на собственные мотивы имеет свои плюсы. Вы можете заявлять, что «Я считаю, что страдать должны только плохие люди», не добавляя «иногда люди должны страдать, потому что их группа «чужая» для меня». Наши гены, писал Александер, вводят нас в заблуждение, убеждая, что мы «законопослушные, добрые, альтруистические души».

Новое исследование в APSR частично рассматривает это заблуждение. Когда люди, которые принимают участие в опросе по эмпатии из семи пунктов, размышляют об уровне эмпатии, они, скорее всего, концентрируются на тех случаях, когда проявляли сочувствие. Они, вероятно, не обдумывают тот факт, что не испытывают сочувствия к таким, как Багдади, и мало сочувствуют, если вообще сочувствуют, таким как Трамп или спикер Конгресса Нэнси Пелоси. Им может даже не прийти в голову, что Трамп или Пелоси (или их последователи) заслуживают лучшего. Таким образом, оценивая собственную эмпатию, они не снимают себе баллы за этот пробел.

Связь между внутригрупповой дружбой и межгрупповой враждой работает в обоих направлениях. Как первое может усилить второе, так и второе — улучшить первое. Как обычно, эта динамика наиболее заметна в крайних случаях: спросите жителей Нью-Йорка, как они относятся к другим жителям Нью-Йорка, на следующий день после 11 сентября по сравнению с днем накануне. Но это также очевидно в повседневной политике. Возмущение Трампом укрепляет связи между его противниками.

И это еще не конец. Эти укрепленные связи могут поддерживать или даже усиливать антипатию к Трампу и его сторонникам. А эта антипатия может затем укрепить связи между сторонниками Трампа, поддерживая или даже повышая антипатию к… и так далее.

Такие циклы обратной связи служат одной из причин того, что политическую поляризацию, когда она начинается, так трудно остановить, не говоря уже о том, чтобы повернуть вспять.

Могло бы помочь, если бы мы все научились менее слепо следовать эмоциям. В книге «Против эмпатии» психолог Йельского университета Пол Блум, документируя, как эмпатия может сбить нас с пути, рекомендует «рациональное сострадание» — вдумчивое, рефлексивное использование аффилиативных чувств, основанное на хорошо информированном скептицизме в отношении более инстинктивных моделей использования.

К сожалению, это очень сложно. Одно дело — принять доказательства, что люди менее хороши, чем они думают. И другое, учитывая природную склонность к самообману, которую подчеркивали Александер и другие ученые, по-настоящему считаться с тем фактом, что вы — один из этих людей. В одном исследовании, после того, как экспериментаторы проинформировали людей о различных когнитивных предрассудках (таких, как наша склонность принимать большую ответственность за успехи и меньшую — за неудачи), в среднем участники заявили, что менее склонны к этим предубеждениям, чем средний человек. Не слишком многообещающее начало.

И даже если вы признаете, что вы, вероятно, не лучше, чем средний человек, даже если вы признаете всю глубину своих предубеждений, распознать их в режиме реального времени сложно, учитывая, насколько филигранно они выполняют свою работу. Чувства, которые вызывают межгрупповой конфликт — сочувствие, праведное негодование, лояльность, честь, гордость, месть, ненависть и т. д., — почти всегда кажутся правильными. Поэтому трудно абстрагироваться от них настолько, чтобы подумать, ведут ли они вас в морально оправданном направлении. Я считаю, что может помочь медитация осознанности, но я не утверждаю, что это чудесное лекарство или лучший подход для всех.

В любом случае, хорошим первым шагом на пути к национальному примирению было бы осознание многими людьми: то, что Адам Смит называл «моральными чувствами», не всегда используется должным образом. Один из способов добиться этого признания — познакомиться с длинным списком академической литературы по эмпатии, в котором это новое исследование — всего лишь последняя, тревожная статья.

Всем известно: чтобы совершить что-то выдающееся, нужны как природные способности, так и решительность. Но есть и третий компонент, который не так хорошо понят: страстный интерес к определенной теме.

Чтобы объяснить этот момент, мне придется пожертвовать своей репутацией среди какой-то группы людей, и я выбрал коллекционеров автобусных билетов. Есть люди, которые собирают старые автобусные билеты. Как и многие коллекционеры, они одержимы интересом к мельчайшим деталям того, что собирают. Они умеют находить различия между разными типами билетов, которые нам всем трудно запомнить. Потому что нам все равно. Какой смысл тратить столько времени на размышления о старых автобусных билетах?

Что приводит нас ко второй особенности этого вида одержимости: в ней нет никакого смысла. Любовь коллекционера автобусных билетов бескорыстна. Они делают это не для того, чтобы произвести на нас впечатление или разбогатеть, а ради самих себя.

Если посмотреть на жизнь людей, которые совершили что-то выдающееся, можно увидеть последовательную картину. Они часто начинают с одержимости в духе коллекционера автобусных билетов к чему-то, что кажется бессмысленным большинству их современников. Одна из самых ярких черт книги Дарвина о путешествии на «Бигле» — это его глубокий интерес к естествознанию. Его любопытство кажется бесконечным. То же самое можно сказать про Рамануджана, часами размышляющего над тем, что происходит с рядами чисел.

Ошибочно думать, что они «закладывают основу» для последующих открытий. В этой метафоре слишком много стремления. Как и коллекционеры автобусных билетов, они делали это, потому что им это нравилось.

Но есть разница между Рамануджаном и коллекционерами билетов. Числа имеют значение, а билеты на автобус — нет.

Если бы мне пришлось уложить рецепт гениальности в одно предложение, то я написал бы так: бескорыстная одержимость чем-то важным.

Не забыл ли я о двух других компонентах? Меньше, чем вы думаете. Страстный интерес к теме — это одновременно и показатель способностей, и замена решимости. Если у вас нет достаточных математических способностей, ряды не будут вам интересны. А когда вы одержимы чем-то интересным, не требуется много решимости: вам не нужно слишком сильно давить на себя, когда вас влечет любопытство.

Страстный интерес даже принесет вам удачу, насколько это возможно. Удача, как сказал Пастер, благосклонна к подготовленным умам, и если чем и характеризуется одержимый разум, так это подготовленностью.

Бескорыстие — это наиболее важная особенность этого вида одержимости. Не только потому, что это фильтр для серьезности, но потому что оно помогает вам открывать новые идеи.

Пути, ведущие к новым идеям, выглядят бесперспективными. Если бы они выглядели многообещающими, другие люди уже изучили бы их. Как люди, которые совершают что-то выдающееся, находят пути, которые пропускают другие? Популярное объяснение гласит, что у них просто лучшее видение: они настолько талантливы, что видят пути, которые другие не замечают. Но если вы посмотрите на то, как были сделаны великие открытия, то заметите, что это произошло иначе. Дарвин обращал больше внимания на отдельные виды, чем другие люди, не потому что видел, что это приведет к великим открытиям, а они не видели. Он просто очень, очень интересовался такими вещами.

Дарвин просто не мог перестать заниматься этим. Рамануджан тоже не мог. Они открыли новые пути не потому, что эти пути казались многообещающими, а потому что ничего не могли с собой поделать. Вот почему они пошли по пути, который амбициозный человек просто проигнорировал бы.

Какой разумный человек решит, что для написания великих романов нужно потратить несколько лет на создание воображаемого эльфийского языка, как Толкиен, или побывать в каждом доме на юго-западе Британии, как Троллоп? Никто, включая Толкиена и Троллопа.

Теория автобусных билетов похожа на знаменитое определение гениальности как бесконечной способности к титаническому труду (Карлайл). Но есть два отличия. Теория автобусных билетов дает понять, что источник этой бесконечной способности к титаническому труду — не бесконечное усердие, как, по-видимому, предполагал Карлайл, а своего рода бесконечный интерес, который есть у коллекционеров. Также к этому добавляется бесконечная способность трудиться над тем, что имеет значение.

А что имеет значение? Никогда нельзя быть уверенным. Именно потому, что никто не может заранее сказать, какая дорожка приведет к новым идеям в том, что вас интересует.

Но есть кое-какие эвристические правила, которые можно использовать, чтобы угадать, может ли навязчивая идея стать тем, что имеет значение. Например, более многообещающая ситуация — если вы создаете что-то, а не просто потребляете то, что создает кто-то другой. Или если вас интересует что-то сложное, особенно если другие люди разбираются в этом хуже, чем вы. Более многообещающие идеи встречаются у талантливых людей. Когда талантливые люди начинают интересоваться случайными вещами, это не случайно.

Но вы никогда не можете быть уверены. Вот интересная идея, которая также вызывает тревогу, если она верна: возможно, чтобы совершить что-то выдающееся, вам придется потратить много времени впустую. Во многих различных областях вознаграждение пропорционально риску. Если речь идет об открытиях, придется потратить много усилий на вещи, которые окажутся именно такими бесперспективными, как и казались.

Я не уверен, правда ли это. С одной стороны, кажется удивительно трудным тратить впустую так много времени, пока вы усердно работаете над чем-то интересным. Многое из того, что вы делаете, оказывается полезным. Но с другой стороны, правило о соотношении риска и вознаграждения настолько сильно, что кажется, оно действует везде, где возникает риск. История Ньютона, по крайней мере, показывает, что правило работает. Он известен своей особой навязчивой идеей, которая оказалась беспрецедентно плодотворной: использование математики для описания мира. Но у него были две другие навязчивые идеи — алхимия и теология, — которые, похоже, оказались пустой тратой времени. В итоге он остался в выигрыше. Его ставка на то, что мы сейчас называем физикой, окупилась настолько хорошо, что с лихвой компенсировала две другие. Но были ли эти две другие необходимы? Должен ли он был пойти на большой риск, чтобы сделать такие важные открытия? Я не знаю.

Вот еще более тревожная идея: бывает ли, что все ставки оказываются неправильными? Вероятно, бывает довольно часто. Но мы не знаем, как часто, потому что люди, сделавшие неудачные ставки, не становятся знаменитыми.

Дело не только в том, что результаты трудно предсказать. Они резко меняются со временем. 1830 год был действительно хорошим временем для увлечения естествознанием. Если бы Дарвин родился в 1709 году, а не в 1809, мы никогда бы о нем не услышали.

Что можно сделать, столкнувшись с такой неопределенностью? Одно из решений — подстраховаться, что в данном случае означает идти по многообещающим путям вместо личных навязчивых идей. Но как и при любом смягчении рисков, вознаграждение уменьшается. Если вы отказываетесь от работы над тем, что вам нравится, чтобы идти по какому-то более амбициозному пути, вы можете упустить что-то замечательное, что иначе обнаружили бы.

Другое решение — позволить себе интересоваться множеством разных вещей. Вы не уменьшите свой потенциал, если будете переключаться между одинаково искренними интересами. Но и здесь есть опасность: если у вас слишком много разнообразных проектов, вы не можете углубиться ни в один из них.

Одна интересная вещь в теории автобусных билетов заключается в том, что она может объяснить, почему разные люди преуспевают в разных видах работы. Интерес распределен гораздо более неравномерно, чем способность. Если естественные способности — это все, что вам нужно для достижения важных результатов, и естественные способности распределены равномерно, нужно придумать сложные теории, чтобы объяснить искаженное распределение, которое мы видим среди тех, кто действительно совершает что-то выдающееся в различных областях. Но может быть, большая часть перекосов объясняется гораздо проще: разные люди интересуются разными вещами.

Теория автобусных билетов также объясняет, почему менее вероятно, что люди совершат что-то выдающееся после рождения детей. Здесь интерес конкурирует не только с внешними препятствиями, но и с другим интересом — который у большинства людей чрезвычайно силен. Когда у вас появляются дети, становится труднее найти время для работы, но это не самое страшное. Главное, что вы этого не хотите.

Но самое захватывающее следствие теории автобусных билетов состоит в том, что она предлагает способы поощрения качественной работы. Если рецепт гениальности — просто природные способности плюс усердная работа, то все, что мы можем сделать, — надеяться, что у нас много способностей, и работать изо всех сил. Но если важнейший компонент гениальности — это интерес, то взращивая его, мы можем культивировать гениальность.

Например, теория автобусных билетов утверждает, что способ совершить важную работу — немного расслабиться. Вместо того, чтобы стискивать зубы и усердно заниматься тем, что большинство ваших коллег считают многообещающим направлением, возможно, вам следует заняться чем-то просто ради удовольствия. И если вы зашли в тупик, это может быть вектором, за которым наступит перелом.

Мне всегда нравился знаменитый двусмысленный вопрос Хэмминга: каковы самые важные проблемы в вашей области и почему вы не работаете над одной из них? Это отличный способ встряхнуться. Полезно спросить себя: если бы можно было взять годовой отпуск, чтобы заняться чем-то не обязательно важным, но действительно интересным, что это было бы?

Теория автобусных билетов также предлагает способ избежать снижения темпов, когда вы становитесь старше. Возможно, с возрастом у людей появляется все меньше новых идей не просто потому, что они теряют свои преимущества. Причина также может быть в том, что вы зарабатываете авторитет и больше не можете возиться с ненадежными проектами, как в молодости, когда никому не было до этого дела.

Решение очевидно: оставайтесь безответственными. Будет трудно, потому что очевидно случайные проекты, за которые вы возьметесь, чтобы предотвратить спад, будут восприниматься окружающими как доказательство этого. И вы сами не будете уверены, что они ошибаются. Но по крайней мере, будет приятнее работать над тем, над чем вы хотите.

Мы даже можем выработать у детей привычку собирать интеллектуальные автобусные билеты. Стандартный план в образовании состоит в том, чтобы начинать с широкого фокуса, а затем постепенно углубляться в конкретные предметы. Но со своими детьми я сделал прямо противоположное. Я знаю, что могу рассчитывать на школу в широких поверхностных знаниях, поэтому занимаюсь с ними глубокими.

Когда что-то внезапно вызывает у них интерес, я призываю их быть нелепыми, собирать автобусные билеты, идти вглубь. Я делаю это не из-за теории автобусных билетов. Я делаю это потому, что хочу, чтобы они почувствовали радость обучения, а они никогда не испытают этого, если заставить их учиться. Это должно быть чем-то, что их интересует. Я просто иду по пути наименьшего сопротивления, а глубина — лишь побочный результат. Но пытаясь показать им радость обучения, я в конечном итоге учу их смотреть вглубь.

Окажет ли это какое-либо влияние? Понятия не имею. Но эта неопределенность может быть самым интересным моментом из всех. Можно так многому еще научиться, как достичь чего-то значимого. Какой бы старой ни чувствовала себя человеческая цивилизация, на самом деле она еще очень молода, если мы до сих пор не научились такой основополагающей вещи. Дух захватывает, сколько открытий об открытиях еще можно сделать. Если, конечно, вам это интересно.

Почему дискуссии по спорным темам в социальных сетях бывают настолько резкими и неприятными? Было выдвинуто множество объяснений — к примеру, склонность людей к самоутверждению через оскорбления. А новое исследование, опубликованное в PLoS One, опирается на концепцию, которую до сих пор изучали философы, а не психологи. Речь идет о «нравственном позерстве» — то есть выражении публичного мнения о морали и политике, чтобы произвести впечатление на других и таким образом заработать некий социальный статус.

В случае нравственного позерства очень важна мотивация, стоящая за комментариями или заявлениями: человек стремится получить статус, а не просто выражает свои искренние убеждения. Исследователи пишут, что моральное самолюбование может принимать разные формы: «В стремлении произвести впечатление кто-то может придумать обвинения, объявить, что тот, кто с ним не согласен, явно ошибается, или преувеличить эмоциональные проявления занимаемой идеологической позиции». Они могут также накалить ситуацию, стремясь превзойти других. Эта озабоченность повышением своего влияния, ранга или социального статуса, конечно, общая характеристика дискуссий в социальных сетях.

Джошуа Граббс из Университета Боулинг-Грина и его коллеги пришли к выводу, что нравственное позерство можно изучить как психологический феномен, учитывая его связь со стремлением к статусу. Они предположили, что оно будет характеризоваться стремлением к доминированию или авторитету и может быть связано с личностными чертами, связанными с жаждой статуса, такими как нарциссизм.

Сначала команда разработала анкету для оценки стремления к доминированию и авторитету — возможной мотивации для «нравственного позерства». Она состоит всего из 10 пунктов, где участников спрашивают, в какой степени они согласны или не согласны (по 7-балльной шкале) с заявлениями типа: «Мои моральные/политические убеждения должны вдохновлять других» (в отношении авторитета) и «Я делюсь своими моральными/политическими убеждениями, чтобы заставить плохо себя чувствовать людей, которые со мной не согласны» (в отношении доминирования).

В первых трех исследованиях – на студентах и на национально репрезентативной выборке американцев – эти вопросы были включены наряду с рядом других тестов, включая тесты на тип личности, вопросы о партийной принадлежности и измерение опыта политического или морального конфликта (переживали ли участники – и как часто – конфликты дома или в социальных сетях, например, из-за своих политических и моральных убеждений).

Более высокие баллы в плане жажды авторитета были связаны с нарциссической экстраверсией и экстраверсией в более общем плане, в то время как склонности к доминированию – с нарциссическим антагонизмом (готовностью использовать других для личной выгоды) и более слабой сознательностью, приятностью и открытостью.

Политическая идеология не имела отношения к показателям нравственного позерства. Но более высокие оценки по обеим подшкалам коррелировали с более выраженным конфликтом с людьми, придерживающимися иных политических и нравственных взглядов (и дело не просто в различиях личностных качеств участников).

Дальнейшее исследование продолжительностью в месяц принесло предварительные доказательства того, что индивидуальные различия позерства относительно стабильны во времени. В этом исследовании группа также обнаружила, что мотивация, связанная с доминированием, предсказывает конфликт с людьми, придерживающимися иных взглядов по политическим и нравственным вопросам; при этом люди, жаждавшие авторитета, демонстрировали сближение с другими людьми с такими же взглядами.

Финальное исследование 1776 взрослых американцев показало, что стремление к авторитету и доминированию связано с поведением в социальных сетях, соответствующим позерству, – перепост чего-либо, с чем участник не согласен, чтобы высмеять это, или того, с чем согласен, чтобы выставить себя в благоприятном свете, например.

«В совокупности эти выводы подтверждают мнение о нравственном позерстве, концептуализируя его как поведение, направленное на поиск статуса, основанное на соответствующих мотивах», и это объясняет некоторые проблемы социального дискурса, особенно в социальных сетях.

Исследователи признают недостатки своего исследования. Например, оно опирается на данные, которые предоставили сами участники о конфликтах и поведении в социальных сетях. Теперь необходимо проделать дополнительную работу, говорят авторы, так как существует неотложная необходимость понять потенциальные последствия для реального мира. «Долгосрочные последствия позерства пока непонятны, — пишут они, — хотя, если философские спекуляции верны, вполне вероятно, что это явление связано с поляризацией и разрывами в коммуникации, особенно с людьми из других социальных групп или групп, воспринимаемых в качестве соперника».

Представьте себе, что завтра катастрофа уничтожит 99% населения мира. Это не тот сценарий, которого мы бы хотели — очевидно, что мирное и продолжительное существование предпочтительнее. А теперь представьте, что катастрофа убивает всех, уничтожает человеческую расу. Большинство из нас оценило бы это как еще худшее событие.

Но как мы смотрим на относительную серьезность этих разных возможностей? Больше ли разница между тем, что ничего не произойдет и гибелью 99% людей — и между уничтожением 99% и 100% населения?

Этот мыслительный эксперимент был впервые поставлен философом Дереком Парфитом, который думал, что большинство людей ответит, что в первом случае разница больше. В конце концов, переход от обычного течения жизни к почти полному уничтожению — большой шаг. Он, с другой стороны, считал, что во втором случае разница намного больше: даже если выживет лишь крошечная часть людей, цивилизация может продолжаться миллионы лет, но если человечество будет стерто с лица Земли, все будет кончено.

Новое исследование, опубликованное в Scientific Reports, показало, что, как и предсказывал Парфит, большинство людей, похоже, не разделяют его взгляд на вымирание человечества как на «однозначно плохую» катастрофу — пока их не вынуждают выйти за пределы своих внутренних чувств и поразмышлять над тем, что означает вымирание в долгосрочной перспективе.

Сначала Стефан Шуберт и его коллеги из Оксфордского университета узнали мнение 183 американцев о вымирании человечества. Почти 80% посчитали, что это плохо. Также участники твердо согласились с тем, что вымирание человека нужно предотвратить и у нас есть моральное обязательство сделать это.

Затем исследователи представили пять вариантов мыслительного эксперимента Парфита 1251 британцу. Первой группе было предложено оценить следующие три сценария:

(А) Катастрофы не случается.

(B) Происходит катастрофа, которая немедленно убивает 80% населения мира.

(C) Происходит катастрофа, которая немедленно убивает 100% населения мира.

Большинство участников оценили A как лучший сценарий и C — как худший.

Затем исследователи спросили участников: «Если оценивать нежелательность результата, в каких вариантах разница больше: между A и B или между B и C?» Менее четверти ответили, что разница между B и C больше, то есть «большинство людей не считают вымирание однозначно плохим».

Исследователи предполагают, что люди инстинктивно сосредоточиваются на непосредственных жертвах катастрофы, и скачок числа жертв с 0% до 80% кажется большим, чем с 80% до 100%. Поэтому для еще двух групп авторы доработали сценарии, чтобы побудить участников уделять меньше внимания тому, что погибнут миллиарды людей. В одном варианте участникам сообщили, что катастрофа стерилизует людей, а не убивает их, а в другом — что катастрофа влияет на зебр, а не на людей. В этих случаях около 45% оценили вымирание как однозначно плохое событие (то есть оценили разницу между B и C выше, чем между A и B) — значительно больше, чем в первой группе.

Наконец, когда участников поощряли сосредоточиться на долгосрочных последствиях сценариев, еще больше людей посчитали вымирание однозначно плохим. Одну группу намеренно попросили обратить внимание на тот факт, что сценарий вымирания не оставил бы человечеству никакого будущего, а другой группе сказали, что если 80% людей умрут, оставшееся население восстановится и продолжит формировать утопическое общество. При таких условиях более 3/4 участников оценили разницу между B и C как самую большую.

В целом результаты показывают, что хотя мы и считаем, что вымирание человечества — это плохо, но соглашаемся с тем, что вымирание — гораздо худший результат, чем любой другой, только когда задумываемся о ближайших, краткосрочных последствиях. Это подтверждается дополнительным открытием, что люди чаще высоко оценивают разницу между вариантами B и C, если набрали больше баллов в тесте на «когнитивное отражение» — способности преодолевать интуицию и размышлять над ответом на вопрос. «Это может означать, что вдумчивые мыслительные процессы приводят к заключению, что вымирание — исключительно плохой сценарий, тогда как интуитивные мыслительные процессы приводят к противоположному выводу», — пишет команда.

Почему это реальное воплощение философского мыслительного эксперимента имеет значение? Мы живем во время, когда, по словам исследователей, изменение климата и технический прогресс ставят людей перед растущим риском исчезновения, но мы не прилагаем достаточно усилий для защиты от этих экзистенциальных рисков. Результаты показывают, что существуют когнитивные искажения, которые могут частично объяснять причину этого, и что побуждение людей к более тщательному размышлению может помочь преодолеть их. В конце концов, команда приходит к выводу, что «если это правда, что человеческое вымирание однозначно плохо, тогда мы, возможно, должны вкладывать гораздо больше средств в то, чтобы этого не произошло».

Считаете ли вы свою работу бессмысленной в глубине души?

Если да, то вы столкнулись с тем, что антрополог Дэвид Гребер называет «булшит-работа». Гребер — профессор Лондонской школы экономики — написал новую книгу под названием Bullshit Jobs: A Theory.

Он утверждает, что миллионы людей по всему миру — служащие, администраторы, консультанты, телемаркетологи, корпоративные юристы, обслуживающий персонал и многие другие — занимаются бессмысленной, ненужной работой и знают об этом.

Так не должно быть, говорит Гребер. Технологии продвинулись до такой степени, что большинство сложных, трудоемких работ могут выполнять машины. Но вместо того, чтобы освободиться от удушающей 40-часовой рабочей недели, мы изобрели целую вселенную бесполезных, внутренне пустых профессий, которые не приносят профессионального удовлетворения.

По крайней мере, именно об этом он пишет в своей книге. Многое из того, о чем он говорит, убедительно, кое-что излишне упрощено, но почти все — интересно. Я решил поговорить с Гребером о его книге и более широком феномене «булшит-работы».

Я хотел понять, как сложилась такая ситуация, есть ли реальные альтернативы, и могут ли люди что-нибудь с этим поделать.

Шон Иллинг: Что такое «булшит-работа»?

Дэвид Гребер: Это работа, существование которой не может объяснить даже человек, который ее выполняет, и ему приходится притворяться, что какая-то причина все-таки существует. Многие люди путают такую работу с дерьмовой работой, но это не одно и то же. Дерьмовая работа — это тяжелая работа, или работа с ужасными условиями или отстойной зарплатой, но чаще всего эти работы очень полезны. На самом деле в нашем обществе чем полезнее работа, тем меньше за нее платят. А вот никчемные, булшит-профессии часто высоко ценятся и хорошо оплачиваются, но при этом они совершенно бессмысленны, и люди, которые делают эту работу, знают это.

Приведите несколько примеров таких профессий.

Корпоративные юристы. Большинство корпоративных юристов тайно верят, что если бы больше не было корпоративных юристов, мир, вероятно, стал бы лучше. То же самое относится и к консультантам по связям с общественностью, телемаркетологам, бренд-менеджерам и бесчисленным специалистам по административным вопросам, которым платят за то, что они сидят, отвечают на телефонные звонки и делают вид, что полезны.

Множество никчемных профессий — это просто придуманные должности среднего звена, не несущие никакой реальной пользы миру, но они существуют, чтобы оправдать карьеру тех, кто их занимает. Но если завтра их не станет, никто и не заметит.

Так и можно понять, что та или иная профессия никчемная. Если внезапно исчезли бы учителя, сборщики мусора, строители, сотрудники правоохранительных органов или кто-то еще, это имело бы значение. Мы заметили бы их отсутствие. Но ненужные должности могут исчезнуть, и никому от этого не будет хуже.

Вы называете эти профессии морально и духовно разъедающими. Что это значит?

Нас учат тому, что люди хотят получать все на халяву, что позволяет легко пристыдить бедных людей и опорочить систему социального обеспечения, потому что все в душе ленивы и хотят просто сидеть на чьей-то шее.

Но правда в том, что многим людям дают много денег за то, что они ничего не делают. Это относится к большинству должностей среднего звена, о которых я говорю, и люди, выполняющие эту работу, совершенно несчастны, потому что знают, что их работа абсолютно никчемная.

Я думаю, что большинство людей хотят верить, что приносят какую-то пользу миру, и если лишить их этой возможности, они сходят с ума или становятся тихо несчастными.

Что интересно, такого результата мы меньше всего могли ожидать в капиталистической системе. Свободный рынок должен устранять неэффективные, ненужные рабочие места, а происходит обратное. У нас есть все эти профессии, которые на самом деле не должны существовать, но так или иначе существуют, и, возможно, просто потому, что людям нужно что-то делать, поэтому мы продолжаем придумывать булшит-профессии, чтобы поддерживать их занятость. Но я спрошу вас: что, черт возьми, случилось?

Это действительно интересная вещь. Этого можно было ожидать в системе советского типа, где человек должен быть занят, должен работать, независимо от того, существует ли в этом потребность. Но такого не должно происходить в системе свободного рынка.

Я думаю, что одна из причин — это огромное политическое давление, требующее создавать рабочие места. Мы принимаем идею, что богатые люди создают рабочие места, и чем больше у нас рабочих мест, тем лучше. Неважно, приносят ли эти рабочие места пользу. Мы просто считаем, что чем больше рабочих мест, тем лучше.

Мы создали целый класс лакеев, которые по сути существуют, чтобы делать лучше жизнь по-настоящему богатых людей. Богатые люди разбрасываются деньгами, платят людям, чтобы те сидели без дела, добавляли им славы и учились видеть мир с точки зрения представительского класса.

Многие из реальных, не никчемных рабочих мест, работ, которые действительно полезны и необходимы, были потеряны из-за автоматизации, и они были намного более тяжелыми и утомительными, чем сегодняшние ненужные профессии. Действительно ли это плохо, что их заменили?

Ну, их также можно заменить отсутствием работы. Великие экономические мыслители, к примеру, Джон Мейнард Кейнс, предсказывали, что благодаря развитию технологий к концу столетия мы будем работать только 15 часов в неделю, но этого не произошло. Вместо этого мы просто продолжали придумывать рабочие места.

Но что, если бы мы признали, что технологии могут выполнять множество важных задач, и просто работали меньше? Что, если бы мы просто тратили больше времени на то, что действительно хотим делать, вместо того, чтобы сидеть в офисе и делать вид, что работаем, по 40 часов в неделю?

То же самое говорил Маркс в XIX веке. По его словам, у нас порочная и несправедливая система, которая поддерживается порочными и несправедливыми ценностями, но эта система сохраняется, потому что люди, страдающие больше всего, злятся не на тех людей, и если бы мы только могли избавиться от всего этого и освободить людей, они могли бы проводить свои дни, ловя рыбу или создавая произведения искусства или что-то еще, и мы все были бы счастливее. Но это теория, хотя и прекрасная.

Без сомнений, и я не отрицаю марксистских аспектов моей теории. Одна из частей книги посвящена тому, что система воспроизводит сама себя, потому что это отвечает интересам правящего класса. Меня называют теоретиком заговора за это, но я не так это понимаю. Нам нужен заговор, чтобы избавиться от этого.

Я думаю, что эта система создает абсурдные формы недовольства, когда люди фактически обижаются на других людей, у которых есть реальная работа. Вы видите это в Европе на примере программ жесткой экономии после финансового краха. Все твердят, что нужно затянуть потуже ремни — кроме тех парней, которые вызвали катастрофу. Они по-прежнему получают свои бонусы, а водители скорой помощи, медсестры и учителя приносятся в жертву.

Это безумная логика, и достается всегда людям, которые наиболее уязвимы, которые выполняют тяжелую и необходимую работу.

Здесь есть над чем поразмышлять, но я хочу остановиться на исходной точке: идея заключается в том, что люди станут счастливее, если избавиться в мгновение ока от этих никчемных профессий.

Я антрополог, и я могу сказать вам, что есть много обществ, где люди работают три или четыре часа в день. Большинство крестьянских обществ, к примеру. Вы работаете по 12 часов в день во время сбора урожая, а в межсезонье — по два или три часа. Средневековый крепостной работал меньше, чем мы, и то же самое можно сказать о племенных обществах по всему миру.

Мы представляем, что если отобрать у людей работу, они просто будут сидеть, пить пиво, смотреть телевизор целый день и впадут в депрессию. Но у нас просто нет опыта обладания свободным временем, тогда как в обществах, у которых есть, занимаются самыми разными видами деятельности.

Правильно, но у этих других обществ радикально отличающиеся культуры и ценности, так что все не так просто. Но я вернусь к этому через секунду. Мне кажется, что вы хотите мир, в котором занятые богатые люди спонсируют безработных небогатых людей — так?

Я не надеюсь, что это возможно. Я хочу мир, где обеспечены базовые потребности. Я призываю к базовому доходу, но это не обязательно должен быть базовый доход. Я просто хочу, чтобы люди были вольны сами решать, какой вклад они хотят внести, и я определенно хотел бы сократить количество бестолковой работы.

Но называть это спонсорством не совсем правильно, потому что нельзя измерить то, что делают люди. Вот почему я говорю о людях, которые ухаживают за другими. Многие ценности, которые производятся в обществе, примерно половина, производят люди, которым за это фактически не платят. Я думаю о людях, которые занимаются домашним хозяйством или выполняют важную волонтерскую работу или приносят какую-то иную жертву — и в нашей нынешней экономической системе они не получают никакого вознаграждения.

Людям по-прежнему нужно платить за выполнение важной инженерной, медицинской, научной или других необходимых работ, но мы должны скорректировать свои ценности, чтобы признать, что существует множество способов внести вклад в развитие общества, и многие из них мы попросту не считаем «работой».

Вот почему мне непонятно: у нас есть эта сложная экономическая система, для поддержания которой требуется чрезвычайно сложная бюрократия. Кроме того, мы создали культуру, которая усиливает это самыми разными способами, а культуры не меняются легко и быстро. Поэтому мы не можем перейти из того мира, который у нас есть, в мир, который вы хотите, без полного изменения парадигмы, и я понятия не имею, как этого добиться.

Я революционер. Я считаю, что нам нужен сдвиг парадигмы, и многие люди постепенно осознают это. Они раздражены и разочарованы статус-кво, но они не видят пути в другой мир или другую систему.

Так вы революционер? Означает ли это, что вы хотите сжечь все и начать с нуля?

Никто никогда не начинает с нуля, и у большинства успешных революционеров есть глубокие традиции, на которые можно опереться. Но я верю, что мы должны творчески задуматься о системах, которые в корне отличаются. История знает случаи перемен. В последние 30–40 лет нас учили, что воображению не место в политике или экономике, но это тоже ерунда.

Скажем, кто-то прочитает это и подумает: «Да, вы правы, моя работа — фуфло». Что им делать? Что нам делать?

Нам нужно изменить то, что мы ценим. Я думал, что движение Occupy Wall Street могло стать началом чего-то подобного. Люди просыпались и понимали, что хотят сделать что-то полезное, хотят помочь другим. Они понимали, что что-то не так, когда ты идешь в образование или в социальную защиту, а к тебе плохо относятся и мало платят.

Я думаю, нам нужно восстание «класса заботы» — людей, которые заботятся о других и о справедливости. Нам нужно подумать о том, как создать новое общественное движение и изменить то, что мы ценим в нашей работе и жизни.

Люди чувствуют, что делает работу стоящей, в противном случае они не смогли бы понять, что то, чем они сейчас занимаются, — это булшит. Нам нужно придать этому больше ясности, объединиться с другими людьми, которые хотят того же. Это политический проект, который мы все можем поддержать.

В более раннем посте «Есть ли у мальчиков сравнительное преимущество в математике и физике?» я привел доказательства того, что у мальчиков есть сравнительное преимущество в математике, потому что они намного хуже девочек в чтении. (У мальчиков нет абсолютного преимущества в математике.) Специализация на личных сравнительных преимуществах может легко привести к тому, что больше мальчиков будет изучать математику, даже если девочки будут так же или более талантливы. Как я уже писал ранее:

Посмотрите, что происходит, когда студентам говорят: занимайтесь тем, что у вас хорошо получается! Грубо говоря, ситуация будет примерно такой: девочка скажет «у меня пятерки по истории и английскому и четверки по физике и математике, поэтому нужно использовать свои сильные стороны и опираться на те навыки, что задействованы в истории и английском языке». Мальчики скажут, что получают четверки по физике и математике и тройки по истории и английскому, поэтому нужно использовать свои сильные стороны и изучать физику и математику.

Новая статья в PNAS приводит больше доказательств гипотезы сравнительного преимущества. Ее авторы рассматривают намерение изучать математику у примерно 300 тысяч учеников по всему миру, прошедших PISA (Международная программа по оценке образовательных достижений учащихся).

PISA 2012 включает в себя серию из пяти вопросов, оценивающую намерения интенсивно изучать математику и строить карьеру в этой области. Учащихся спрашивают, хотят ли они (i) больше изучать математику по сравнению с английским языком/чтением, (ii) пройти дополнительные курсы по математике по сравнению с английским языком/чтением после окончания школы, (iii) выбрать специализацию по математике, а не естественным наукам, в колледже, (iv) пройти максимальное количество курсов по математике, по сравнению с естественными науками и (v) сделать карьеру, связанную с математикой, а не с естественными науками. Наша основная мера математических намерений — это индекс, составленный из этих пяти вопросов и доступный для более чем 300 тысяч человек. Он отражает желание заниматься математикой по сравнению с чтением и другими науками.

По полученным данным, сравнительное преимущество (способность к математике относительно способности к чтению) лучше объясняет намерения заниматься математикой, чем реальные способности к математике или чтению. Сравнительное преимущество больше говорит о математических намерениях, чем о восприятии математических способностей (женщины оценивают свои математические способности относительно истинных способностей ниже, чем мужчины, но этот эффект менее важен, чем сравнительное преимущество). В другом исследовании авторы показывают, что математические намерения предсказывают математическое образование.

Таким образом, накапливающиеся данные показывают, что чрезмерное количество мужчин в точных науках, возможно, лучше объяснять их недостаточным присутствием в сфере, связанной с чтением, а последнее обусловлено относительно низкими достижениями в чтении среди мужчин.

Поскольку гендерный разрыв в показателях чтения намного больше, чем в показателях математики, правительствам, возможно, стоит сосредоточиться в первую очередь на сокращении первого. Систематическое обучение для учеников с низким уровнем чтения, преимущественно мужского пола, могло бы, например, улучшить показатели мальчиков в чтении. Ограничение этого подхода, однако, заключается в том, что он снизит гендерный разрыв в областях, требующих интенсивных вычислений, главным образом за счет увеличения числа мальчиков в гуманитарных науках, что приведет к снижению доли учащихся, выбирающих математику.

Авторы не говорят об этом прямо, но другой подход заключается в том, чтобы перестать советовать людям делать то, что у них хорошо получается. Пусть они занимаются тем, что приносит деньги! Точные науки оплачиваются лучше, чем гуманитарные, поэтому, если бы люди следовали этому совету, больше женщин шли бы в точные науки. Я считаю, что побочный образовательный эффект точных наук — сильнейший, так что это пойдет на пользу обществу. Менее понятно, пойдет ли это на пользу женщинам.

Эффект плацебо — любопытное явление. Множество источников говорят, что бездейственные методы лечения могут не только приносить медицинскую пользу, такую как облегчение боли, но и оказывать когнитивное воздействие, например, стимулировать творчество и обучение. И хотя во многих этих исследованиях людей вводили в заблуждение, заставляя их думать, что они получают эффективное средство, новое исследование, опубликованное в Scientific Reports, показывает, что подобный обман нужен не всегда. Исследователи обнаружили, что прием плацебо может снизить волнение людей перед экзаменом, даже если они знают, что принимают неэффективную пилюлю.

Два из пяти человек испытывают тревожность накануне экзамена, которая может сопровождаться физическими симптомами, такими как учащенное сердцебиение и потоотделение, негативным мышлением и даже ухудшением результатов или уклонением от теста. Некоторые люди, подверженные этому недугу, принимают лекарства или проходят психотерапию, но Майкл Шефер из Берлинской медицинской школы и его коллеги задались вопросом, может ли помочь только прием плацебо.

Команда набрала 58 студентов, которым вскоре предстояло сдавать экзамены. Половина участников не получала никакого воздействия, а другую половину попросили принимать по две таблетки плацебо в день в течение двух недель. Важно отметить, что участников не обманывали: исследователи сказали им, что их таблетки — пустышки. Перед началом курса и по его окончанию участники заполнили анкеты, в которых оценили уровень тревожности перед экзаменом, физического и умственного самочувствия и навыки управления собой (например, механизмы преодоления трудностей и вера в собственные способности добиться успеха).

У контрольной группы не было различий в показателях до и после вмешательства. Но вот группа плацебо — совсем другая история: после «лечения» плацебо их беспокойство значительно уменьшилось, и они также продемонстрировали улучшенные способности к управлению собой. Правда, неясно, повлияли ли эти изменения на оценки на экзаменах (в группе плацебо участники, продемонстрировавшие более значительное улучшение своих навыков самоуправления, получили более высокие оценки, но эта корреляция не достигла статистически значимого уровня).

Исследователи пишут, что остается тайной, как плацебо уменьшает беспокойство, даже когда люди осознают, что принимают «пустышку». Возможно, свою роль сыграло то, что исследователи высказывались о процессе в положительном ключе: участникам сказали, что эффект плацебо может быть «мощным» и что организм может отреагировать автоматически. Но хотя результаты могут показаться удивительными, они согласуются с предыдущими исследованиями, по данным которых «открытые» плацебо могут быть эффективными при таких состояниях, как синдром раздраженного кишечника.

Тем не менее, результаты весьма предварительные. Размер выборки был довольно мал, и неясно, имеет ли практическое значение то, что кажется довольно скромным снижением показателей тревожности. Было бы интересно увидеть более подробные доказательства того, как именно плацебо повлияло на участников — изменило ли оно, например, их негативное мышление или оказало большее влияние на физические симптомы предэкзаменационного волнения?

И даже если плацебо снижает уровень беспокойства, которое испытывают люди перед экзаменами, это не обязательно означает, что они сработают в случае хронической тревоги или в других стрессовых ситуациях.

Многие передовые проекты в области искусственного интеллекта говорят, что работают над созданием сознательной машины, основываясь на идее, что функции мозга просто кодируют и обрабатывают мультисенсорную информацию. Предполагается, что, как только функции мозга будут правильно поняты, их можно будет запрограммировать в компьютер. Microsoft недавно объявила, что потратит $1 млрд именно на это.

Пока что попытки построить мозг суперкомпьютера далеки от реализации. Европейский проект стоимостью в несколько миллиардов долларов, начатый в 2013 году, считается проваленным. Эти усилия переключились на похожий, но менее амбициозный проект в США, направленный на разработку новых программных инструментов для исследователей, которые изучают данные мозга, а не моделируют мозг.

Некоторые исследователи продолжают настаивать на том, что симуляция нейробиологии с помощью компьютеров — возможный путь. Другие, как и я, считают эти усилия обреченными на провал, так как мы не верим, что сознание исчислимо. Наш основной аргумент заключается в том, что мозг объединяет и сжимает множество компонентов опыта, включая зрение и запах, которые просто не могут быть обработаны таким образом, как воспринимают, обрабатывают и хранят данные современные компьютеры.

Мозг работает не как компьютер

Живые организмы накапливают опыт в мозгу, адаптируя нейронные связи в активном процессе между субъектом и окружающей средой. Компьютер, напротив, записывает данные в краткосрочные и долгосрочные блоки памяти. Это означает, что обработка информации в мозге также должна отличаться от работы компьютеров.

Разум активно исследует окружающую среду, чтобы найти элементы, которые ведут к выполнению того или иного действия. Восприятие не имеет прямого отношения к сенсорным данным: человек может идентифицировать стол с разных точек зрения, без нужды осознанно интерпретировать данные, а затем обратиться к памяти с запросом, можно ли создать этот шаблон с помощью альтернативных представлений об объекте, полученных ранее.

Другая точка зрения на это заключается в том, что самые обыденные задачи памяти связаны с несколькими областями мозга, некоторые из которых довольно велики. Обучение навыкам и опыт предполагают реорганизацию и физические изменения, такие как изменение силы связей между нейронами. Такие преобразования невозможно полностью воспроизвести на компьютере с фиксированной архитектурой.

Вычисление и сознательность

В своей недавней работе я выделил некоторые дополнительные причины, по которым сознание невозможно исчислить.

Сознательный человек понимает, о чем он думает, и способен перестать думать об одном и начать думать о другом — независимо от того, где он находился в начальном потоке мысли. Но для компьютера это невозможно. Более 80 лет назад британский ученый-компьютерщик Алан Тьюринг показал: нет способа доказать, что какая-то конкретная компьютерная программа может остановиться самостоятельно — а это центральная способность сознания.

Его аргумент основан на логической уловке. Он создает внутреннее противоречие: представьте, что существует общий процесс, который может определить, остановится ли какая-либо анализируемая программа. Результатом проверки будет либо «да, остановится», либо «нет, не остановится». Довольно просто. Но затем Тьюринг предполагает, что хитрый инженер написал программу, которая включает в себя процесс проверки возможной остановки, с одним важнейшим элементом: указанием продолжать работу программы, если ответ был «да, остановится».

Запуск процесса проверки остановки в этой новой программе обязательно приведет к ошибке: если проверка покажет, что программа остановится, инструкции программы скажут ей не останавливаться. И наоборот, если проверка покажет, что программа не остановится, инструкции программы остановят все немедленно. Это не имеет смысла — и Тьюринг сделал вывод, что не существует способа проанализировать программу и быть абсолютно уверенным, что она может остановиться. Поэтому невозможно быть уверенным в том, что любой компьютер может копировать систему, которая точно может остановить ход своих мыслей и переключиться на другие мысли — а уверенность в этой способности служит неотъемлемой частью сознания.

Еще до работы Тьюринга немецкий квантовый физик Вернер Гейзенберг показал, что существует явное различие в природе физического события и том, как его воспринимает наблюдатель. Австрийский физик Эрвин Шредингер истолковал это так, что сознание не может происходить из физического процесса, подобного компьютерному, который сводит все операции к базовым логическим аргументам.

Эти идеи подтверждаются данными медицинских исследований о том, что в мозге нет уникальных структур, управляющих сознанием. Напротив, функциональная МРТ показывает, что разные когнитивные задачи происходят в разных областях мозга. Отталкиваясь от этого, нейробиолог Семир Зеки пришел к выводу, что «сознание — это не что-то цельное, вместо этого существует много сознаний, которые распределены во времени и пространстве». Этот тип безграничных умственных способностей — не та задача, с которой когда-либо сможет справиться конечный компьютер.

Капитализм ловко заставляет людей хотеть то, что им не нужно.

Стоит ли ждать другого от системы, которая работает на производство и потребление? Компании производят и продают продукты, и как можно больше людей должны потреблять эти продукты — так все это работает.

Поэтому неудивительно, что предприятия делают все возможное, только бы убедить людей покупать все, что они продают. Но что происходит, когда маркетинг превращается в активную манипуляцию? Точнее, что происходит, когда компании используют науку и технологии не только для того, чтобы разнообразить наши развлечения, но и чтобы привить зависимое поведение?

Новая книга историка из Университета Северной Флориды и эксперта по зависимостям Дэвида Кортрайта под названием «Эпоха зависимости: как вредные привычки стали большим бизнесом» (The Age of Addiction: How Bad Habits Became Big Business) пытается ответить на эти вопросы, излагая увлекательную историю усилий корпоративной Америки по формированию наших привычек и желаний.

Сегодня мы наблюдаем то, что Кортрайт называет «лимбическим капитализмом», делая отсылку к той части мозга, которая отвечает за удовольствие и мотивацию. По мере улучшения понимания психологии и нейрохимии компании стали активнее играть на наших инстинктах с целью получения прибыли. Подумайте, например, обо всех приложениях и платформах, специально разработанных для того, чтобы привлекать наше внимание звуками уведомлений и выбросами дофамина, собирая при этом наши данные.

Кортрайт говорит, что лимбический капитализм всегда существовал в том или ином виде, но теперь его методы стали намного сложнее, а спектр зависимого поведения гораздо шире, чем раньше. Я поговорил с Кортрайтом о проблемах, которые это вызывает, о том, почему борьба с лимбическим капитализмом, по-видимому, бесконечна, и думает ли он, что нам суждено жить в потребительской антиутопии.

Шон Иллинг: «Лимбический капитализм» — странная фраза, появляющаяся в вашей книге. Что она значит, и почему люди должны знать об этом?

Дэвид Кортрайт: Что ж, лимбический капитализм — это всего лишь мое сокращенное название глобальных отраслей, которые поощряют чрезмерное потребление и даже зависимость. На самом деле можно было бы сказать жестче: они не только поощряют, сегодня они достигли той точки, когда фактически создают зависимости.

Но почему «лимбический»?

Это отсылка к лимбической области мозга — той его части, которая имеет дело с удовольствием, мотивацией, долговременной памятью и другими функциями, имеющими решающее значение для выживания. Люди не выжили бы без лимбической системы, не смогли бы размножаться, поэтому она развилась. Но это та же самая система, которую корпорации сегодня используют в своих интересах таким образом, что это идет против долгосрочных перспектив выживания. Это парадокс.

Как это происходит?

Если коротко, компании предлагают продукты, которые вызывают выброс дофамина, что влияет на мозг и в конечном итоге изменяет его, вызывая определенные виды зависимости — то есть поведения, наносящего вред. Люди всегда продавали продукты, которые могут вызвать привыкание. Но за последние 100 или около того лет все больше этих коммерческих стратегий стали исходить от высокоорганизованных корпораций, которые проводят очень сложные исследования и находят новые способы сбыта этих товаров и услуг.

Мне кажется, что капитализм всегда держался на пристрастиях потребителей, а значит, все это не такое уж откровение.

Я все время слышу подобные слова и отвечаю, что это не совсем так. Есть обычные капиталистические предприятия, например, компании, которые продают людям грабли, плуги, гвозди или что-то еще — в этом нет абсолютно ничего плохого, и на самом деле свободный рынок очень хорошо распределяет эти товары. Это двигатель прогресса человечества.

Но я рассматриваю лимбический капитализм как злобного близнеца капитализма, как злокачественную опухоль на теле производительного капитализма. Существует определенный класс продуктов, приводящих к патологической зависимости, и именно эта отрасль капитализма особенно опасна.

Так что я не выступаю против капитализма, а обращаю внимание на определенный вид капитализма, который культивирует зависимое поведение ради прибыли.

О каких отраслях или продуктах идет речь? Кто работает в лимбическом капитализме?

Если бы вы задали этот вопрос полвека назад, я бы сказал, что это алкоголь, табак и другие наркотики. Но за последние 20 или 25 лет концепция зависимости значительно расширилась. Так что теперь мы говорим о зависимости не только от наркотиков, но и от порнографии, компьютерных игр, социальных сетей, еды и всего прочего.

Что произошло в последние несколько десятилетий, так это взрыв технологических инноваций, массового производства и массового маркетинга, а в последнее время — рост интернета, который ускорил этот процесс и открыл новые возможности для лимбических капиталистов, которые могут привлечь наше внимание и продать нам больше товаров.

Лимбический капитализм в век цифровых технологий — это абсолютно новая ситуация.

Вопрос о цифровых технологиях кажется особенно важным. Каждый, у кого в кармане есть смартфон, кто пользуется социальными сетями, кто участвует в этой цифровой игре, так или иначе — узник лимбического капитализма. Каждый раз, когда мы слышим этот звук уведомления о лайке или ретвите, мы получаем всплеск дофамина. Если это не зависимость, я не знаю, что это такое.

На самом деле возникает очень интересный вопрос: вызывает ли зависимость интернет и связанные с ним устройства или контент интернета? Я думаю, и то, и другое.

Существуют традиционные коммерческие пороки, такие как порнография, алкоголь, или наркотики, которые доступны через интернет, но также существуют мобильные устройства с доступом в интернет, которые похожи на такие игровые автоматы, где вы постоянно слышите звон монет. Вы постоянно получаете сообщения, переживаете о лайках, интересуетесь последними постами и боитесь что-то пропустить.

И это главное: вы не просто реагируете на эти устройства, вы ожидаете от них чего-то. Они не просто предоставляют нечто приятное, они поддерживают состояние ожидания. Технологии смартфонов, вероятно, справляются с этим лучше, чем любое устройство или продукт в истории человечества.

Недавние споры вокруг вейпинга и Juul выглядят хорошим примером того, как лимбический капитализм работает на практике.

Это прекрасный пример, потому что он отражает черты предприятия лимбического капитализма как исторически, так и с точки зрения его нынешнего проявления. Итак, первое, либические капиталисты нацелены на молодежь. Это, вероятно, наиболее политически чувствительный аспект лимбического капитализма. Сама идея вейпинга, идея заменяющего устройства для снижения вреда, прекрасна — кто бы мог возразить против нее?

Но по мере развития продукта, особенно после появления Juul, все больше внимания стало уделяться молодежному рынку. Именно это мы всегда видели у крупнейших производителей сигарет и алкоголя: молодежь — ваш лучший клиент, потому что они останутся с вами дольше всего.

Однако речь идет не только о товаре. Одно из моих открытий: если смотреть на историю удовольствий, потенциально вызывающих привыкание, возникает тенденция смешивать пороки и опыт таким образом, чтобы повысить зависимость. Отличный пример — Лас-Вегас. Вегас — это не только азартные игры, это выпивка, ночные клубы, крупные представления и множество ослепительных развлечений — и все это собрано в большой гедонистической упаковке.

Мне бы очень хотелось понять, как вы отличаете производство новых потребностей от удовлетворения уже существующих.

Это очень интересный вопрос. Еда — не искусственно созданная потребность. Вы должны есть, чтобы выжить, но вам не требуется пища с высокой степенью переработки, которая стимулирует выделение дофамина так, что меняет ваше настроение и заставляет кайфовать.

Что произошло? Мы взяли такие вещи, как сахар или соль, которые когда-то были сравнительно редкими и ценными товарами, и сделали эти вещи массово доступными. Поэтому, как только вы получаете ингредиенты, которые приносят удовольствие мозгу, становится очевидным, что нужно просто разрабатывать продукты, которые приносят максимальное удовольствие.

Итак, опять же, запрос «мне нужно что-то съесть» всегда существовал, но индустрия питания — поскольку она конкурентоспособна, — создает продукты, которые обеспечивают калории и питательные вещества и при этом влияют на настроение, как наркотики. В этом и заключается грань между простым маркетингом и лимбическим капитализмом.

Конечно, всем нужно есть, но не всем нужно твитить, или покупать 13 пар солнцезащитных очков, или иметь шкаф с товарами, которые ничего не добавляют в нашу жизнь, кроме обозначения личности и статуса для других людей. Я имел в виду потребности такого рода, и их сложнее определить, чем аппетит к выпивке или нездоровой пище.

Десять лет назад я бы с вами согласился. Я бы сказал, что никому не нужно твитить, никому не нужна страница в Facebook. Но сейчас существует то, что я называю опциональными и навязанными технологиями.

Когда-то давно доступ в интернет был опциональной технологией. Другими словами, вы принимали ее, вы знали, как ею пользоваться. Но теперь, мне кажется, мы достигли точки, когда интернет стал навязанной технологией, когда вам нужно сделать что-то радикальное или необычное, например, оказаться вне зоны действия сети или выбросить смартфон, чтобы отказаться от нее.

Как только вы оказываетесь в среде, где вам необходимо это устройство, вы постоянно подвергаетесь тому, что политолог Джонатан Колкинс называет «товарами искушения». У вас может быть твердое решение использовать смартфон только для проверки электронной почты, чтения New York Times или каких-то других, более или менее простых функций, но рано или поздно вы поддадитесь искушению разных устройств и приложений, и тогда вы запутаетесь во всем этом.

Еще можно сказать, что мы как потребители плаваем в море, где повсюду острые крючки. Пятьдесят лет назад основными крючками были наркотики, такие как алкоголь и табак. Это были основные угрозы. А теперь в нашем потребительском море появилось огромное количество крючков.

Вы заканчиваете книгу на оптимистичной ноте, но я должен признаться, что мне проблема кажется неразрешимой. Американский капитализм чрезвычайно успешно противодействует угрозам. Я чувствую, что наиболее вероятный сценарий — потребительская антиутопия, поддерживаемая целым рядом новых и широко распространенных зависимостей. Хотите меня переубедить?

Что ж, одно из слабых мест лимбического капитализма заключается в том, что он обращается на детей, чтобы найти новых пользователей. В конечном итоге это становится проблемой и приводит к серьезным последствиям. Есть действительно хорошие примеры кампаний против таких капиталистических товаров, как сигареты, которые, если и были не полностью успешны, то по крайней мере притормаживали производителей.

Также я бы сказал, что насмешка — эффективное оружие. Подумайте о том, что случилось с табачной промышленностью как в Соединенных Штатах, так и в Австралии, когда ложь отрасли была раскрыта некоторыми очень агрессивными активистами, которые использовали насмешки и сатиру в качестве эффективных инструментов.

И у нас есть налоговая политика, у нас есть потенциальные структурные ограничения, у нас есть судебные иски и крупные дела, которые создают серьезные проблемы для американских лимбических капиталистов. Например, мы уже наблюдаем такого рода действия против опиоидной индустрии, и это обнадеживает.

Так что не совсем верно, что у нас нет инструментов, чтобы сопротивляться, но вы правы — это тяжелая битва.

Мы находимся в начале новой эры, когда биология из эмпирической науки превращается в инженерную дисциплину. После тысячелетий использования рукотворных подходов для управления или манипулирования биологией мы наконец начали использовать собственные механизмы природы — с помощью биологической инженерии — для моделирования, масштабирования и преобразования биологии.

Способность проектировать биологию в корне изменит методы диагностики и лечения заболеваний. Первый большой скачок произошел в начале 1980-х годов с использованием технологии рекомбинантной ДНК и первого биотехнологического препарата благодаря нашей новой способности внедрять человеческие гены в бактерии для производства человеческого инсулина. Сегодня современные инструменты, такие как CRISPR и генная схема, позволяют нам программировать биологию все точнее и изощреннее, от бактерий, которые предназначены для производства новых химических веществ и белков, до клеток, направленных на борьбу с раком. Взрыв «программируемых лекарств» (в форме генов, клеток, микробов, даже мобильных приложений и программного обеспечения, которые могут улучшить наше здоровье) как никогда ранее приближает нас к этому святому Граалю медицины, исцелению.

Поскольку эти новые лекарственные средства представляют собой инженерные и по своей природе программируемые системы, открытие и разработка лекарств станет итеративным процессом, а не узкоспециализированной задачей. Теперь вместо того, чтобы разрабатывать молекулы для одной конкретной цели, мы будем создавать платформы, при помощи которых может быть разработано множество будущих лекарств. По аналогии с обновлением софта, программируемость лекарственного средства позволит систематически улучшать его в последующих поколениях. Например, каждая новая версия спроектированных CAR Т-клеток будет сложнее предыдущей. И модульный аспект этих лекарств означает, что станет легче создавать новые лекарства, повторно используя и перенацеливая общие компоненты, как блоки Lego: когда мы научимся доставлять ген в конкретную клетку при конкретном заболевании, значительно вырастут наши шансы доставить другой ген в другую клетку при другом заболевании.

Все чаще методы лечения будут немолекулярными. Уже сегодня вы можете загрузить терапевтическое средство для лечения сложных хронических состояний, таких как диабет или поведенческие расстройства, которое потенциально лучше, чем любые существующие лекарства. В этих сложных условиях программное обеспечение может быть лучшим способом повлиять на природу. Эти цифровые терапевтические средства могут не только улучшить ваше состояние, но и дальше совершенствоваться за то время, что вы ими пользуетесь. Теперь развивается не только биология, но и лекарства.

Все это обеспечивается способностью генерировать данные, которых у нас никогда не было прежде, вкупе со сложными вычислительными инструментами, необходимыми, чтобы понять их. Биология невероятно сложна — возможно даже, что нам не дано полностью понять ее. Платформы на базе искусственного интеллекта могут связывать воедино факты, которые раньше выглядели разрозненными, могут генерировать новые открытия и даже изменять природу самого открытия. Это приведет к появлению новых методов лечения и диагностики следующего поколения, которые позволят нам выявлять такие заболевания, как рак, все раньше и раньше, и, возможно, даже останавливать заболевание до его начала.

Но когда мы заболеваем, мы полагаемся на систему здравоохранения. Мы переживаем уникальный момент времени, когда вся наша система здравоохранения — то, как мы получаем доступ, оплачиваем и предоставляем медицинские услуги, — перестраивается под влиянием технологий. Механизмы, которые традиционно были препятствием для изменений в системе здравоохранения, такие как отсутствие прозрачности, наконец, меняются. Пациент, наконец, становится влиятельным участником системы. Забота о здоровье выходит за четыре стены больницы, и каждый день появляются новые модели для оказания медицинской помощи в местах проживания — или на дому, или виртуально, где бы вы ни были.

Во всех этих областях технологии снижают помехи, позволяют автоматизировать процесс и сделать клинические услуги экономически эффективными. Инновации в платежной модели и расширяющееся понимание того, что такое собственно здравоохранение, выявляют пробелы в системе, которые могут быть восполнены стартапами. В будущем доминирующими игроками на рынке здравоохранения станут технологические компании. Софт поглотит систему здравоохранения.

Биология, конечно, влияет не только на здоровье человека и его болезни. Благодаря своей беспрецедентной способности развиваться, воспроизводиться и творить биология — одна из самых передовых технологий производства в мире. Мы уже видели, как изменяются продукты питания, сельское хозяйство, текстильное производство и — с использованием компьютеров на основе ДНК — даже само программное обеспечение. Биотех сегодня — это то, где информационные технологии были 50 лет назад: в одном шаге от того, чтобы затронуть всю нашу жизнь. Точно так же как программное обеспечение — и благодаря ему, — биология однажды станет частью каждой отрасли.

Это новое поколение компаний будут строить новые предприниматели — люди, имеющие широкий кругозор, но при этом глубокий опыт в своих областях. Биологические компании будущего будут учиться у предшественников в других областях. Поэтому, как и наши основатели, мы считаем, что инвесторы в этой области также должны обладать глубоким опытом, знаниями и кругозором. Мы живем в век биологии, а биология захватывает мир.