Метка: Будущее

Свобода слова неотделима от демократического устройства общества, но в условиях мира постправды и цифровых медиа возможность говорить всем и всё что угодно, кажется, превращается из его столпов чуть ли не в главную угрозу. Как с этим справиться и можно ли справиться вообще? Или суждено, начав с дезинформации и популизма, закончить чем-то совсем недемократическим? Об этом в рассуждает журналист Шон Иллинг, написавший в соавторстве с профессором Заком Гершбергом книгу «Парадокс демократии».

Современное медиа-многоголосье, вызванное цифровыми технологиями, которые дали массе людей и движений платформу и возможность говорить, причем говорить что угодно, выглядит уникальным и крайне опасным вызовом для демократической культуры. Однако, по мнению Иллинга, этот вызов совершенно не нов, потому что он отражает фундаментальное противоречие, лежащее в основе демократии: «сама свобода, от которой она зависит, – свобода выражения мнений – может быть использована для ее подрыва изнутри».

Естественно, возникает вопрос, если свобода слова способна подорвать демократию, не стоит ли эту свободу ограничить. Эта проблема обнаружилась еще во времена Древней Греции, где право каждого участвовать в публичных дебатах (исегория) находилось в конфликте с правом говорить без ограничений (парресия). «В этом и есть главная линия напряжения демократии, – утверждает Иллинг. – Когда вы позволяете кому-то говорить, вы не знаете, что будет сказано. Вы не знаете, кого, как и в чем убедят, и каковы будут последствия всего этого».

Делая ретроспективный обзор более ранних демократических культур, автор отмечает, что каждый раз это противоречие обнаруживалось в периоды существенных изменений в медиа-среде. В античном мире свобода слова и риторика, ставшие основой для развития демократии, породили софистику и угождающих толпе демагогов. Книгопечатанье, ставшее отправной точкой для Просвещения и революций Нового времени, проложило путь и большим религиозным конфликтам. Появление телеграфа и дешевых газет способствовало не только распространению либерально-демократических, но и националистских взглядов, подготовивших почву для фашизма. А его распространение в свою очередь было бы невозможно без современных ему радио и кино. Пришедшее на смену им телевидение тоже полностью поменяло политическую культуру. «Новые медиа-технологии могут быть использованы для хороших или плохих целей, и в этом нет никаких гарантий. Но когда эти большие революции в коммуникациях происходят, они раз за разом переворачивают и подрывают демократические культуры».

Нынешнее развитие цифровых медиа, угрожающее в очередной раз проложить дорогу чему-то совершенно недемократическому, по мнению автора, угрожает не демократии вообще, а ее либеральному варианту, сложившемуся за последнее столетие и ставшему привычным. Однако, как утверждает Иллинг, демократия и либерализм – это разные вещи, хотя и часто смешиваемые. Под демократией понимается «культура открытого общения», поэтому «в значительной степени свобода слова и ее последствия». А под либерализмом – «защита прав меньшинств, верховенство закона, способ мирной передачи власти, институты и культурные нормы, поддерживающие всё это».

Проблема заключается в том, что эту разницу зачастую не видят. «Многие из нас хотят, чтобы демократия была битвой идей и политики, основанных на фактах, – говорит Иллинг. – Но я вижу демократию как соревнование стилей общения, где разрешено процветать любому виду красноречия, копеечного артистизма и демагогии. Что означает борьбу не только между аргументами, но и типами риторики, способами мышления. И это всегда, осознаем мы это или нет, борьба за власть».

В результате приверженцы либеральной демократии продолжают верить, что она должна осуществляться «определенным образом и в соответствии с определенными правилами», а их оппоненты «просто идут за властью», не ограничиваясь никакими либеральными нормами и цинично используя все возможности, которые предоставляют современные медиа и политическая система.

И в этой связи стоит констатировать, что с приходом цифровых медиа эпоха либеральной демократии, когда «система средств массовой информации управляла дискурсом, основанным на нормах», закончилась. При этом автор не утверждает, что закончилась сама либеральная демократия, но именно эпоха общего публичного дискурса, когда государство и элиты могли диктовать обществу нарративы о нем самом. Нынешнее информационное пространство позволяет каждому выбрать «предпочитаемую версию реальности». И трудно что-либо сделать с тем, когда оппоненты находятся в противоположных эпистемологических системах, а определенные виды СМИ склонны формировать определенную политическую и социальную среду.

И хотя проблема очередного подрыва демократии ее собственными средствами выглядит в чем-то нерешаемой, Иллинг считает, что есть несколько вещей, которые способны укрепить современную демократическую культуру.

Во-первых, медиаграмотность, которая должна преподаваться уже в школе. Обучать следует коммуникационным технологиям и риторическим приемам, чтобы у людей был «некоторый шанс распознать, когда и как ими манипулируют».

Во-вторых, «активное гражданство». Иллинг полагает, что люди сегодня чувствуют себя отчужденными от политики «зрителями собственной демократии», становящейся в таком случае бессмысленной: «только благодаря реальному участию, реальному обсуждению и коллективным действиям мы становимся членами демократического сообщества».

В-третьих, развитие местных медиа и, соответственно, местной политики. Именно локальные СМИ «всегда были важнейшими катализаторами социальных связей, составляющих основу демократии», и в данной ситуации могли бы быть неким противовесом фрагментарному и поляризующему влиянию федеральных медиа.

Демократия требует от общества и политиков этических обязательств, в основе которых должны лежать такие ценности, как терпимость, уважение прав меньшинств, уважение к верховенству закона, любовь к правде и справедливости. При этом самой демократии как явлению эти ценности не присущи, поэтому благодаря демократии могут мобилизоваться и их противники. И эта борьба за власть неизбежна, но есть много примеров тому, что она хоть и тяжела, но небезнадежна.

Сообщение Фундаментальное противоречие: свобода слова на службе несвободы появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Если вы читаете эти слова, вероятно, масса алгоритмов сделала прогнозы о вас. Возможно, алгоритм предложил вам эту статью для просмотра, потому что предсказал, что вы ее прочтете. Алгоритмическое прогнозирование способно определить, получите ли вы кредит, работу, жилье, страховку и многое другое.

Эта предсказательная аналитика захватывает всё больше сфер жизни. И никто не спрашивает вашего разрешения делать такие прогнозы. Ни один государственный орган их не контролирует. Никто не сообщает вам о выводах, определяющих вашу судьбу. Хуже того, анализ научной литературы по поводу прогностической этики показывает, что это весьма неизученная область знаний. Как общество, мы еще не думали об этических последствиях предсказаний, касающихся людей, – существ, которые считаются наделенными свободой действия и свободой воли.

Бросать вызов судьбе – это основа того, что значит быть человеком. Наши величайшие герои – это те, кто бросил вызов своим обстоятельствам: Махатма Ганди, Мария Кюри, Хелен Келлер, Роза Паркс, Нельсон Мандела и многие другие. Все они добились успеха сверх всяких ожиданий. Каждый школьный учитель знает детей, которые достигли большего, чем предполагали их характеристики. Помимо улучшения базового уровня каждого человека, мы хотим жить в обществе, которое одобряет и стимулирует сопротивление обстоятельствам. Однако чем больше мы используем ИИ для классификации людей, предсказания их будущего и соответствующего отношения к ним, тем сильнее мы ограничиваем человеческую свободу действий, что делает нас подверженными новым, еще неизвестным рискам.

К предсказаниям люди прибегали задолго до Дельфийского оракула. Эти пророчества становились поводом для развязывания войн. Уже в новое время предсказание использовалось для таких вещей, как определение страховых взносов. Прогнозы зачастую касались больших групп людей – например, сколько из 100 000 человек разобьют свои автомобили. Некоторые из водителей могли быть осторожнее и удачливее других, но взносы были примерно одинаковы (кроме таких широких категорий, как возрастные группы). Предполагалось, что объединение рисков позволяет увеличение затрат на менее осторожных водителей компенсировать их уменьшением на более аккуратных коллег. Чем значительнее была выборка, тем более предсказуемыми и стабильными оказывались взносы.

Сегодня предсказания делаются главным образом с помощью алгоритмов машинного обучения, которые на основе статистики восполняют пробелы в информации. Текстовые алгоритмы используют огромные языковые базы данных, чтобы предсказать наиболее вероятную цепочку слов в предложении. Игровые алгоритмы используют данные прошлых игр, чтобы предсказать наилучший следующий ход. А алгоритмы, применяемые к человеческому поведению, используют исторические данные, чтобы сделать вывод о нашем будущем: что мы собираемся купить, планируем ли сменить работу, можем ли заболеть, совершить преступление или разбить машину. При такой модели страхование больше не сводится к объединению рисков больших групп людей. Прогнозы стали индивидуализированными, и вы всё чаще платите сами за себя в соответствии с личным уровнем риска, и это создает новый комплекс этических проблем.

Важной характеристикой предсказания является то, что оно не описывает реальность. Оно касается будущего, а будущее – это то, что реальностью только собирается стать. Прогноз – это предположение, и оно содержит всевозможные субъективные оценки и предубеждения относительно риска и пользы. Конечно, прогнозы могут быть более или менее точными, но связь между вероятностью и реальностью гораздо тоньше и этически проблематичнее, чем думают некоторые.

Однако сегодня организации зачастую пытаются выдать предсказания за модель объективной реальности. И даже в случае исключительно вероятностных прогнозов ИИ, на практике они часто интерпретируются как предопределенность – отчасти из-за непонимания людьми сути вероятности, отчасти из-за того, что избегание рисков во многом способствует их реализации. (Например, если с вероятностью в 75% прогнозируется, что человек окажется плохим сотрудником, компании не захотят его нанимать, особенно если есть кандидаты с меньшим показателем риска).

То, как мы используем предсказания, поднимает этические вопросы, ведущие к одному из старейших философских споров: если существует всеведущий Бог, можно ли сказать, что мы действительно свободны? Если Бог знает всё, что должно произойти, это означает, что будущее полностью предопределено, иначе оно было бы непознаваемым. Смысл в том, что наше чувство свободы воли есть всего лишь чувство. Такой взгляд называется теологическим фатализмом.

В этом аргументе, помимо вопросов о Боге, беспокоит следующая идея: если точные прогнозы возможны (независимо от того, кто их делает), значит предсказанное уже определено. В эпоху ИИ подобное беспокойство становится всё более заметным, поскольку предиктивная аналитика постоянно нацелена на людей.

Одна из основных этических проблем заключается в том, что, прогнозируя человеческое поведение так же, как погоду, мы относимся к людям как к вещам. Относиться к человеку с уважением – означает, в том числе, признавать его свободу действий и способность менять себя и свои обстоятельства. Если мы решим, что знаем чье-то будущее еще до его наступления, и будем соответствующе относиться к человеку, мы не дадим ему возможности, действуя свободно, изменить вероятность этого предсказания.

Вторая этическая проблема, связанная с прогнозированием человеческого поведения, заключается в том, что, рассматривая людей как вещи, мы создаем самоисполняющиеся пророчества. Прогнозы редко бывают нейтральными. Чаще всего акт предсказания, призванный лишь наблюдать за реальностью, вторгается в нее. Например, когда соцсеть прогнозирует «вирусность» поста, она максимально увеличивает количество его просмотров – и, о чудо, пост становится вирусным. Или вернемся к примеру с алгоритмом, определившим, что из вас не выйдет хороший сотрудник. Ваша неспособность получить работу может быть объяснена не точностью предсказания, а рекомендациями алгоритма, которые компании получают и учитывают. Попадание в черный список алгоритма может серьезно ограничить ваши жизненные возможности.

Философов прошлого, интересовавшихся теологическим фатализмом, беспокоило то, что если Бог всеведущ и всемогущ, Его трудно не обвинить во зле. Как писал Дэвид Юм: «Примирить […] случайность человеческих действий с предвидением […] и при этом освободить Божество от того, чтобы быть ответственным за грех, это выше возможностей философии». В случае с ИИ, если предиктивная аналитика отчасти создает реальность, которую она призвана предсказывать, то она отчасти несет и ответственность за негативные тенденции, которые мы наблюдаем в эпоху цифровых технологий, – от растущего неравенства до поляризации, дезинформации и вреда, наносимого детям и подросткам.

В конечном итоге широкое использование предсказательной аналитики лишает нас возможности открытого будущего, в котором мы можем что-то изменить, – и это способно разрушительно повлиять на общество в целом.

На протяжении всей истории мы стремились жить так, чтобы сопротивляться фатализму. Мы делаем всё возможное, чтобы дать образование нашим детям, надеясь, что наши вложения сделают их жизнь лучше. Мы прилагаем усилия, чтобы изменить наши привычки в надежде на улучшение здоровья. Мы хвалим за хорошее поведение, чтобы поощрить к нему еще больше, признавая, что люди могут делать иной, худший выбор. Мы наказываем правонарушителей отчасти для того, чтобы лишить их и других людей стимулов нарушать социальные нормы, а отчасти для того, чтобы укорить тех, кто, по нашему мнению, должен поступать лучше. Мы стремимся построить наше общество на основе добродетелей.

Ни одна из социальных практик, столь важных для нашего образа жизни, не имела бы никакого смысла, если бы мы думали или вели себя так, будто судьбы людей предрешены. Похвала и порицание были бы совершенно неуместны. Представьте себе мир без оценок, штрафов, поощрений и наказаний любого рода. Мир без каких-либо попыток изменить будущее. Мир, в котором люди совершенно смирились с предопределенностью. Такой мир почти не вообразим. Если бы будущее каждой компании можно было с точностью предсказать, финансовые рынки в их нынешнем виде мгновенно бы рухнули, а вместе с ними и вся наша экономика. Хотя такая экстремальная перспектива маловероятна, нам не стоит идти путем, приближающим к ней.

Существует неразрешимое противоречие между практикой предсказания человеческого поведения и верой в свободу воли как часть нашей повседневной жизни. Здоровая степень сомнения в том, что произойдет, побуждает нас стремиться к лучшему и оставляет возможности открытыми. Желание собрать все потенциально возможные данные, чтобы определить наше будущее, несовместимо с отношением к человеку как к творцу собственной жизни.

Нам приходится выбирать между отношением к людям как к механическим устройствам, будущее которых можно и нужно определять (в этом случае верить в меритократию бессмысленно), и отношением друг к другу как к субъектам (в этом случае делать из людей мишени для индивидуальных прогнозов неприемлемо). Нам и в голову не придет сажать трактор или другую машину в тюрьму. Если люди подобны тракторам, то и их нельзя сажать в тюрьму. Если люди отличаются от машин, а нам необходимо продолжать хвалить или порицать их, тогда мы не должны относиться к людям как к вещам, предсказывая их дальнейшие действия, будто они не имеют права голоса.

Предсказания не безобидны. Широкое использование предиктивной аналитики может даже изменить то, как люди думают о себе. Вера в свободу воли имеет свою ценность. Психологические исследования показывают, что подрыв этой веры приводит к росту лжи, агрессии и конформизма, а также негативно влияет на помогающее поведение и такие положительные чувства, как искренность и благодарность. Чем больше мы используем предсказательную аналитику в отношении человека, тем больше мы концептуализируем его как всего лишь результат его собственных обстоятельств, и тем больше людей, вероятно, будут чувствовать себя безвольными и бессильными перед лицом трудностей. Чем меньше мы оставляем человеку возможностей бороться с обстоятельствами, тем больше будем виноваты в том, что обрекаем его и общество на статус-кво. Способность бороться с судьбой – это один из величайших даров человечеству, и мы рискуем, разрушая его.

Сообщение Вещное будущее: как предсказания от ИИ лишают человека свободы воли появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Признаки коллапса цивилизации можно наблюдать уже сегодня, но люди предпочитают комфортное состояние отрицания. В книге «На 100 лет вперед» философ и социолог Роман Кржнарик говорит, что человечество разучилось думать о будущем, и предупреждает о последствиях такого легкомыслия. В одной из глав книги он определяет три сценария для развития современной цивилизации.

Понимание вероятных траекторий, по которым человечество будет двигаться дальше, занимает центральное место в искусстве долгосрочного мышления. Предположения, которые мы делаем в отношении прогресса или упадка цивилизации, влияют на наши планы, перемещения, выбор карьеры и даже на решение о том, стоит ли заводить детей. Картина потенциальных путей развития на далекую перспективу — это необходимая основа для формирования коллективных и индивидуальных представлений о будущем. С чего же начать размышления о возможных путях гигантской и очень сложной системы, какой является наша глобальная цивилизация?

Имеет смысл начать с того, что мы знаем о судьбах прошлых цивилизаций. Главный вывод, который можно сделать на основе истории, заключается в том, что цивилизации, как правило, развиваются в соответствии с логикой S-образной кривой: рождаются, расцветают и умирают. По словам Люка Кемпа, исследователя рисков из Кембриджского университета, «упадок является нормальным явлением для цивилизаций, независимо от их размера и технологического уровня». Его точка зрения основана на результатах исследования 87 древних цивилизаций за период более 3000 лет. Кемп определяет цивилизацию как общество с сельским хозяйством, многочисленными городами, устойчивой политической структурой и военным господством в своем географическом регионе, а упадок — как фазу быстрой потери населения, идентичности и сложности социально-экономического устройства. Рассмотрев примеры цивилизаций от Финикии и китайской династии Шан до Римской империи и ольмеков, он пришел к выводу, что средняя продолжительность жизни древней цивилизации составляла всего 336 лет.

Почему же рушатся цивилизации? Этому вопросу посвящен огромный массив научной литературы. Возьмем классический пример — шумерскую цивилизацию, возникшую на территории нынешнего Южного Ирака около 3000 г. до н. э., которая могла похвастаться сложными ирригационными системами и впечатляющими городами, такими как Ур и Урук. К 2000 г. до н. э. она практически исчезла. Почему? Основной причиной считается то, что переброска огромных объемов воды на засушливые земли привела к массированному засолению почвы. Найденные археологами записи показывают, что после долгого периода изобилия урожайность пшеницы, а затем и ячменя начала резко падать из-за засоления почвы, но династические правители не обращали на это внимания. Они продолжали расширять каналы, особенно в период Аккадской империи, интенсифицировать сельскохозяйственное производство и запускать помпезные строительные проекты, купаясь в роскоши и славе. Но это требовало колоссальных ресурсов, заметно превышающих возможности местной экосистемы. В конце концов, подобно городу Копан в государстве майя и многим другим, цивилизация шумеров рухнула, уничтожив естественную среду, которая лежала в основе ее прогресса.

Хотя в основном цивилизации распадаются из-за разрушения окружающей среды, это не единственная причина. Например, история той же шумерской цивилизации говорит о том, что свою роль в этом процессе играют власть элит и социальное неравенство. Когда правящие элиты ограждают себя от проблем, которые сами и создают, эти проблемы начинают множиться и в итоге настигают их, будь то в форме экономического краха или социальных волнений. Ряд ученых, например Джозеф Тейнтер, утверждают, что цивилизации в конечном счете рассыпаются под тяжестью собственного устройства, которое становится слишком сложным. Взять хотя бы Римскую империю, где управление и контроль над гигантскими территориями стали настолько дорогими, забюрократизированными и требующими непомерной военной силы, что в какой-то момент империя не смогла поддерживать себя. Другие исследователи указывают на то, что цивилизации гибнут от серьезных климатических изменений, таких как продолжительная засуха. Третьи говорят о внешних факторах, как в случае испанского завоевания Центральной и Южной Америки, принесшего в Империю ацтеков смерть от насилия и эпидемий. Есть также спорные случаи, например цивилизация острова Пасхи: что стало причиной ее гибели — экологическая катастрофа из-за вырубки лесов, как утверждает Джаред Даймонд, нашествие крыс или европейцы, прибывшие на остров в XVIII в.?

Вероятно, пройдет еще какое-то время, прежде чем появится полноценная теория цивилизационного коллапса. Между тем животрепещущий вопрос «Не движемся ли мы к нему сами?» становится все более острым. Число свидетельств надвигающегося крушения современной высоко взаимозависимой глобализированной цивилизации, которую можно проследить с момента подъема европейского капитализма в XVI в., растет с каждым днем. Среди них — таяние ледяных шапок, опустошительные лесные пожары, исчезновение видов, нехватка воды. Точное время коллапса определить невозможно, но все говорит о том, что прямо сейчас мы пересекаем критическую черту стабильности земной системы и вступаем в новый этап, который климатологи Уилл Штеффен и Йохан Рокстрем
называют эпохой «тепличной Земли». В то же время эксперты по экзистенциальным рискам предупреждают, что угрозы, исходящие от таких технологий, как искусственный интеллект и синтетическая биология, становятся все более масштабными и могут привести к массовой гибели людей уже в этом столетии. Однако, несмотря на все доказательства, мы упорно продолжаем пребывать в состоянии отрицания. Мы знаем, что Римская империя канула в Лету, но отказываемся думать, а уж тем более признавать, что нас может постичь та же участь.

Три пути развития цивилизации

Однако то, что все цивилизации в конце концов умирают, не означает, что мы не можем на это повлиять. Человеческая история — не линейный сюжет, а непредсказуемая драма, траекторию которой определяют действующие лица, идеи и события. Давайте рассмотрим три возможных пути, по которым может пойти наша цивилизация: упадок, реформы и трансформация. Этот набор не является исчерпывающим, однако эксперты в области изучения глобальных рисков считают представленные траектории наиболее вероятными.

Первый путь, по которому мы можем пойти, — это упадок. Чтобы встать на него, нужно просто продолжать жить как ни в чем не бывало и по-прежнему преследовать цели материального прогресса. Довольно скоро мы достигнем точки общественного коллапса, поскольку не сможем ответить на бушующие экологический и технологический кризисы и, не справившись с ситуацией в переломные моменты, подтолкнем цивилизацию к обрыву. Упадок может принимать разные формы: нас могут ожидать темные века, сопровождающиеся социальным хаосом, массовым голодом и институциональным коллапсом,или же общество может прийти к такому состоянию, которое аналитик глобальных сценариев Пол Раскин называет «мир-крепость», где богатые уходят в закрытые анклавы, оставляя обнищавшее большинство страдать за воротами (вспомните, например, фильм «Голодные игры»).

Второй и наиболее вероятный путь, когда мы реагируем на глобальные кризисы, но неадекватно и фрагментарно, делая кривую лишь более покатой, — это реформы. В этом случае нам удастся сохранить существующее направление развития цивилизации со всеми его проблемами и неравенством в течение десятилетий или даже дольше, но в конечном счете мы достигнем точки перегиба и помчимся с горки вниз, хотя, возможно, и менее крутой, чем в сценарии упадка. Какое-то время будет казаться, что ситуация относительно стабильна, но в действительности это просто продление жизни старой системы и оттягивание неизбежной гибели.

Именно по такому пути в настоящее время идет большинство правительств, особенно в странах Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). В ответ на климатический кризис они выдвигают реформистские идеи вроде стратегии зеленого роста и переосмысления капитализма или слепо верят в то, что технологические решения уже не за горами. Эти правительства деловито устанавливают неадекватные цели по сокращению выбросов углерода и ведут международные переговоры, результатом которых становятся слабые компромиссные решения, лишенные механизмов реализации. Одни проводят более масштабные реформы, другие — менее масштабные, но всех объединяет нежелание вносить в экономические и политические системы серьезные изменения, которые позволили бы адаптироваться к новой реальности. В сегодняшнем виде это путь, при котором глобальное потепление менее 2°C рассматривается как достижение, хотя исследования показывают, что повышение средней температуры Земли более чем на 1,5°C обернется гибелью 150 млн человек только от загрязнения воздуха. Как отмечает Дэвид Уоллес-Уэллс, «такие большие цифры воспринимаются с трудом, но 150 млн — это 25 Холокостов».

Третий путь, путь трансформации, — это радикальное изменение базовых ценностей и институтов общества. […]Зародыши этого возможного будущего уже есть в настоящем — вопрос в том, сможем ли мы перескочить на новую кривую и поддержать ее подъем, на котором произойдет замена старой системы. Это требует активного использования исторических данных для достижения желаемых результатов, в отличие от сценарного планирования, которое обычно предполагает адаптацию к формирующимся вариантам будущего вместо стремления создать это будущее. Такой упреждающий подход иногда называют методом обратного прогнозирования: определите, какое будущее вы хотите, а затем проработайте шаги, необходимые для его достижения.

Существуют разные точки зрения на трансформацию. Некоторые считают, что это сугубо технологический путь, при котором прорывные открытия в сфере высоких технологий изменят направление развития цивилизации — например, позволят человечеству завоевывать космос и колонизировать другие миры, тем самым обеспечивая долгую жизнь нашему виду. Пол Раскин называет трансформацию «новой парадигмой», в рамках которой возникнет глобальное гражданское движение и, как следствие, новая система управления планетарного уровня для преодоления экологического кризиса. В своей книге, как бы взирая из 2084 г., он пишет, что в 2048 г. после бурного периода «всеобщего чрезвычайного положения» 2023–2028 гг. будет основано Содружество Земли. Книга, которую вы читаете прямо сейчас, тоже предлагает путь трансформации, который я называю цивилизацией долгого настоящего. Цель этого пути состоит в создании условий для процветания на Земле грядущих поколений через глубокое укоренение этики долгосрочного мышления. В таком мире старые институты представительной демократии и экономики, зависящей исключительно от роста, утратят доминирующее положение и будут заменены новыми политическими, экономическими и культурными формами[…].

На траекторию, по которой пойдет цивилизация, будут влиять сдвиги: прорывные инновации или иные события, позволяющие перескочить с одной кривой на другую. Это могут быть и новые технологии, такие как блокчейн, и стихийные бедствия, например мощное землетрясение, и возникновение новых политических движений. Недавние климатические забастовки учащихся по всему миру являются ярким примером подобного сдвига. Вполне возможно, что этими повстанцами времени, отстаивающими межпоколенческую справедливость, воспользуется в своих целях существующая система власти: политики начнут приглашать представителей молодежного протеста на публичные трибуны, но поддерживать их требования будут лишь на словах. В этом случае мы получим все тот же путь реформ, который лишь отодвигает наступление упадка. Тем не менее забастовки могут быть использованы сторонниками трансформации в целях создания новых радикальных движений за перемены[…].

В ближайшие десятилетия все три пути, скорее всего, будут сосуществовать, переплетаясь друг с другом. Наряду с городами и организациями, вовлеченными в трансформацию, мы увидим государства, идущие по пути реформ, и сообщества, переживающие упадок. Мы стоим перед выбором цивилизационного пути, по которому пойдем дальше, и этот выбор мы должны сделать как личности, как члены сообществ, как профессионалы и как граждане. Чем дольше мы откладываем вступление на путь трансформации, тем больше страданий придется пережить человечеству, поскольку наши общества неумолимо соскальзывают вниз по S-образной кривой. Хороший предок должен распознавать гибнущую систему и вместо того, чтобы пытаться передать свою неблагополучную цивилизацию следующему поколению, принять участие в историческом акте закладки в почву семян новой цивилизации, которая сможет вырасти на месте прежней и обеспечить благоприятные условия для жизни в далеком будущем.

Подробнее о книге «На 100 лет вперед» читайте в базе «Идеономики».

Сообщение Упадок, реформы, трансформация: по какому пути пойдет наша цивилизация? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Представьте, что команда с самым низким рейтингом выбила лидера в ходе «Мартовского безумия» (решающий этап сезона в NCAA, американской студенческой баскетбольной лиге – прим. Идеономики). Что-то подобное произошло, когда на шахматном турнире Sinquefield Cup в Сент-Луисе американский подросток по имени Ханс Ниманн прервал победную 53-матчевую серию чемпиона мира Магнуса Карлсена, одного из лучших игроков всех времен. Но настоящий переполох поднялся на следующий день: Карлсен снялся с соревнований, опубликовав загадочный твит с видео: «Если я заговорю, у меня будут большие неприятности». Шахматный король негласно обвинил соперника в жульничестве, и шахматный мир взорвался.

В последующие дни мир разделился: одни шахматные деятели нападали на Ниманна, другие выступили в его защиту. Сам американец признался, что жульничал в онлайн-шахматах по крайней мере дважды — в 12 и 16 лет. Прошлые поступки, а также недостаточно хороший шахматный анализ в его интервью после победы усилили подозрения в нечестной игре. На Twitch и в Twitter игроки и фанаты предположили, что Ниманн получал секретные сообщения, закодированные в вибрациях электронных вставок для обуви или анальных шариков с дистанционным управлением. Никаких конкретных доказательств жульничества не обнаружилось, а 19-летний гроссмейстер решительно отверг все обвинения. Кроме того, он поклялся, что никогда не жульничал в играх за доской и извлек уроки из предыдущих ошибок.

Но что бы ни произошло на самом деле, все согласны в одном: жульничать в шахматах в 2022 году в принципе довольно просто. За последние 15 лет стали широко доступны пакеты программного обеспечения для искусственного интеллекта, известные как «шахматные движки», которые дают возможность уничтожить лучших шахматистов мира. Все, что необходимо сделать мошеннику для выигрыша — направить советы машины в нужное русло. И это не единственный вариант того, как компьютеры изменили ландшафт 1500-летнего спорта. Новички или даже гроссмейстеры черпают вдохновение в выводах этих движков и тренируются, запоминая компьютерные ходы. Другими словами, технологии практически вытеснили из шахмат творческий подход, вынуждая ведущих игроков не играть, а использовать уловки, блеф и другие психологические приемы. В этом смысле недавний скандал только показывает набирающую мощь темную сторону этого вида спорта.

Компьютеры захватили шахматы еще 25 лет назад, когда суперкомпьютер Deep Blue компании IBM победил чемпиона мира Гарри Каспарова. Редакции новостей в то время объявили партию «греческой трагедией», в которой кремниевая «рука Бога» раздавила человечество. Однако несмотря на его культурный резонанс, 1997 год не стал переломным для шахмат. Deep Blue, единственный в своем роде суперкомпьютер весом почти 3000 фунтов, не мог изменить игру в одиночку. Его гений зависел от немыслимой вычислительной мощности и гроссмейстеров, которые помогали создавать машину. Все это дошло до того, что, проиграв, Каспаров, легко мог обвинить IBM в том, что компьютеру помогали люди — динамика, которую сегодняшние обвинения в нечестной игре обратили на противоположную.

Но к середине 2000-х годов модернизация софта и коммерческого оборудования сделала более доступными мощные алгоритмы. В 2006 году движок, работающий на стандартном настольном компьютере, победил чемпиона мира Владимира Крамника. Игроки к тому времени уже использовали их для оценки индивидуальной тактики. По мнению гроссмейстера и автора нескольких книг о шахматных движках Мэтью Сэдлера, проигрыш Крамника положил начало первой эре компьютерного шахматного превосходства, в которой даже шахматная элита полагается на программное обеспечение для оценки стратегий.

По мере широкого распространения софта, игра начала меняться. Элитные шахматы всегда предполагали заучивание, но «количество материала, который нужно подготовить и запомнить, стало невообразимым», так как машины рассчитывают позиции гораздо точнее и быстрее, чем люди. То, что казалось волшебным, стало поддающимся вычислению; там, где раньше следовало положиться на интуицию, теперь требуется тщательное запоминание и тренировка. Шахматы, некогда поэтичные и философские, приобрели элементы орфографического конкурса: битва подготовки, оценка затраченных часов. «Раньше острые ощущения были связаны с творческим использованием ума и поиском уникальных и трудных решений стратегических задач, а не с проверкой, кто лучше вызубрил комбинации», — говорит гроссмейстер Уэсли Со, занимающий пятое место в мире.

По словам генерального директора Международной федерации шахмат (ФИДЕ) Эмиля Сутовского, как только компьютеры стали надежно обыгрывать гроссмейстеров, жульничество стало серьезной угрозой. Федерация приняла первые меры по борьбе с нечестной игрой еще в 2008 году.

Это не значит, что шахматы «разобрали», как шашки (в том смысле, что для каждой позиции разработан идеальный набор ходов). В наблюдаемой вселенной больше возможных шахматных партий, чем атомов. Садлер считает, что именно «человеческая слабость» — то, что мы не машины — делает шахматы захватывающими. Люди по-прежнему забывают о предматчевом анализе, не могут предугадать стратегию противника и оказываются на позициях, к которым не были готовы. По словам Сутовского, компьютеры первой эры шахматных движков умели хорошо защищаться, но все равно у них были слабые места, например, они не умели определять, какую долгосрочную выгоду приносит жертва той или иной фигуры.

Но все изменилось 5 декабря 2017 года, когда исследователи искусственного интеллекта из Alphabet объявили о новом алгоритме AlphaZero, который превзошел лучший существующий шахматный движок, просто сыграв партию против самого себя за четыре часа. AlphaZero использовал нейронную сеть — подход к искусственному интеллекту, который имитирует человеческий мозг и позволяет машине обучаться. Другие шахматные движки быстро внедрили новую технологию, положив начало современной эре тотального компьютерного господства.

В первую эпоху люди разрабатывали стратегии атаки, а затем совершенствовали их в играх против машин. По словам Сэдлера, AlphaZero сокрушила более ранние движки, «играя в чрезвычайно агрессивные шахматы». Современные нейросетевые движки охотно идут на жертвы; они демонстрируют сильное понимание дебютов, позиционной структуры и долгосрочной стратегии. «Это стало немного больше походить на то, как играет человек, — говорит Сутовский, описывая данную трансформацию. Или даже как сверхчеловечек: Новые шахматные движки, похоже, понимали «тактическую стычку, но также имели возможность планировать долгосрочную компенсацию за материальные потери».

Чтобы понять, насколько совершенными стали машины, рассмотрим разработанную американским физиком шахматную рейтинговую систему Эло, которая сравнивает относительную силу игроков. Самый высокий за всю историю человечества рейтинг, достигнутый Карлсеном дважды за последнее десятилетие, составил 2882 балла. Рейтинг DeepBlue составил 2853. Шахматный движок Rybka первым достиг 3000 пунктов в 2007 году, а самая мощная на сегодняшний день программа Stockfish, по самым скромным подсчетам, имеет более 3500 пунктов Эло. Это означает, что у нее есть примерно 98%-я вероятность обыграть Карлсена в матче и 2%-я — сыграть вничью. Полная победа Карлсена выглядит практически невозможной.

Если раньше шахматные движки оценивали стратегии человека, то новые модернизированные версии, которые находятся в свободном доступе в интернете, включая Stockfish, генерируют удивительные идеи и обнаруживают идеальный способ игры, вплоть до того, что производительность человека измеряется в «сантипешках» (сотые доли пешки) проигрыша по сравнению с игрой компьютера. Во время тренировки игрок может попросить софт выдать набор ходов, соответствующих данной ситуации, а затем использовать шестой вариант компьютера, а не первый, в надежде сбить с толку соперника-человека, который тренировался, используя аналогичные алгоритмы. Или выбрать ход, учитывающий слабости конкретного соперника. Многие шахматные эксперты переняли более агрессивный стиль новых движков, а алгоритмы популяризировали многочисленные тактики, которые ранее недооценивались людьми.

Возникновение нейросетевых движков приводит в восторг многих шахматистов и тренеров, включая Сутовского и Садлера. Карлсен сказал, что он был «вдохновлен», впервые увидев игру AlphaZero. Это помогло усовершенствовать игру для любителей и открыть новые аспекты для экспертов. С этой точки зрения шахматные движки не устранили креативность, а переопределили то, что под ней понимается.

И все же, если компьютеры устанавливают золотой стандарт игры, а лучшие игроки только пытаются им подражать, то не совсем понятно, что же создают люди. «Из-за преобладания машинной игры, — объясняет гроссмейстер Со, — нам предлагают отказаться от творческой мысли и играть как механические боты. Это так скучно. И так нас принижает». И если у элитных игроков нет шансов против машин, они готовы хитрить в партиях с живыми противниками, разыгрывая тонкие, неожиданные или неоптимальные ходы, используя в качестве оружия «человеческую слабость». Таким образом современные шахматы все больше напоминают психологическую войну: не столько орфографическую битву, сколько раунд в покер.

В этом контексте скандалы, связанные с мошенничеством, ни что иное, как естественный шаг в эволюции шахмат. Покер уже много лет сотрясают обвинения в нечестной игре, включая случаи, когда игроков обвиняют в получении помощи от искусственного интеллекта. Когда высшая форма творчества заключается в том, чтобы перехитрить противника — как это всегда было в покере — нарушение правил кажется вполне естественным.

Сообщение Механические гроссмейстеры: как технологии превращают шахматы в покер появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

В январе этого года 57-летнему мужчине из Балтимора пересадили сердце свиньи. Ксенотрансплантация предполагает использование животных в качестве источника органов для человека. Хотя эта идея может показаться проблематичной, многие люди считают, что жертва того стоит при условии, что мы сможем улучшить технологию (пациент скончался два месяца спустя). Как заявили в прошлом году специалисты по биоэтике Артур Каплан и Брендан Пэрент: «Благополучие животных, безусловно, имеет значение, но человеческие жизни имеют больший этический вес».

Конечно, ксенотрансплантация не единственная практика, с помощью которой люди налагают бремя на животных, чтобы получить пользу для себя. Мы ежегодно убиваем для еды, одежды, исследований и других целей более 100 миллиардов животных, содержащихся в неволе, и более триллиона диких. Возможно, мы не часто отстаиваем эти практики. Но когда делаем это, используем ту же защиту: человеческие жизни имеют больший этический вес.

Но так ли это на самом деле?

Большинство людей воспринимают идею человеческой исключительности как должное. И в этом есть смысл, поскольку мы извлекаем выгоду из представления, что значим больше, чем другие животные. Но это утверждение всё же заслуживает критической оценки. Можем ли мы действительно оправдать идею о том, что в целом одни жизни имеют больший этический вес, чем другие, и в частности человеческие жизни имеют больший этический вес, чем жизни животных? И даже если это так, следует ли из этого, что мы должны считать себя настолько первичнее остальных, насколько делаем это сейчас?

Специалисты по этике иногда предлагают для иерархического ранжирования видов использовать аргументы, основанные на способностях. Например, в книге «Как считаться с животными, больше или меньше» (2019) Шелли Каган утверждает, что мы должны придавать человеческим интересам дополнительный этический вес, потому что обладаем большей способностью действовать и обеспечивать благополучие, чем другие животные. У меня есть когнитивные способности, которых нет у свиньи, поэтому у меня есть интересы, которых нет у нее. У меня также есть способность переживать счастье и страдание в большей степени, поэтому у меня есть более мощные интересы, связанные с моим благополучием, чем у нее.

Специалисты по этике также предлагают в пользу иерархии видов аргументы, основанные на отношениях. Например, в статье «Защищая исследования на животных» (2001) Барух Броуди утверждает, что мы должны придавать интересам человека дополнительный этический вес, потому что у нас есть особые связи и чувство солидарности с представителями нашего собственного вида. Согласно этой точке зрения, мы должны «уменьшить ценность» интересов животных по той же причине, по которой должны это сделать и с интересами будущих поколений: у нас есть особые обязанности в пределах вида, а не между ними.

В ответ на эти и другие подобные аргументы некоторые специалисты по этике утверждают, что нам стоит полностью отвергнуть видовые иерархии. Например, в «Собратьях» (2018) Кристина Корсгаард доказывает, что вообще нет смысла спрашивать, чья жизнь важнее – человека или свиньи, потому что у каждого вида разные формы жизни, и мы можем оценить каждую жизнь только по стандартам, установленным этой формой жизни. Сравнивать людей и свиней – это практически то же самое, что сравнивать яблоки и апельсины.

Хотя я думаю, что отказ от видовой иерархии заслуживает рассмотрения, я хочу защитить такую идею: даже если мы примем видовую иерархию на основе способностей и связей, из этого всё равно не следует, что приемлема наша нынешняя позиция человеческой исключительности. Нам нужно тщательно обдумать, какой этический вес имеют разные животные, а не просто утверждать собственное превосходство. И когда мы это сделаем, возможно, будем удивлены тем, что обнаружим.

В частности, если мы серьезно отнесемся к нашим собственным аргументам в пользу человеческой исключительности, то результатом будет не то, что мы всегда становимся первыми, а то, что это происходит иногда. И когда мы рассматриваем масштабы страданий и смертей животных в мире и степень нашего участия в этом, то можем увидеть, что человеческая исключительность имеет обратную сторону: во всяком случае у нас всё больше опирающихся на способности и связи оснований отдать первенство животным.

Для ясности, моя цель не в том, чтобы возражать против радикальной формы человеческой исключительности, согласно которой люди обязательно значат больше, чем животные. Если вы считаете, что любой человеческий интерес, каким бы незначительным он ни был, имеет приоритет над любым самым значительным не-человеческим интересом – например, почесаться важнее, чем предотвратить гибель 100 000 слонов, – есть веские аргументы против этой позиции, но они не будут в центре моего внимания.

Вместо этого моя цель состоит в том, чтобы возразить против умеренной формы человеческой исключительности, согласно которой  люди условно значат больше, чем животные. Если вы относитесь к тем, кто думает, что мы имеем преимущество перед другими животными из-за наших «более высоких» способностей и «более крепких» связей, то это принятие желаемого за действительное. Слишком много животных, и слишком сильно наши жизни переплетены с их жизнями, чтобы это было правдой. Эта «умеренная» точка зрения не так этична, как вы думаете.

Давайте эти аргументы в пользу человеческой исключительности рассмотрим один за другим, начиная с тех, что основаны на способностях.

Да, у меня более развитая, чем у животных, способность действовать. Я могу отступить от своих убеждений, желаний и поступков и спросить себя, есть ли у меня основания их поддерживать. В результате я могу использовать факты и причины для постановки и достижения долгосрочных целей. Напротив, червь способен делать только то, что естественно для него в данный момент, никогда не останавливаясь, чтобы оценить этот выбор.

Почему эта разница имеет значение? Вероятно, субъекты имеют более широкий круг интересов, чем не-субъекты, при прочих равных условиях. Лишив меня свободы, вы сделали бы плохо, поскольку мне, чтобы жить хорошо, нужно иметь возможность ставить и преследовать свои собственные цели. Наоборот, лишив свободы червя (при надлежащем уходе), вы вряд ли бы причинили ему особый вред, поскольку всё, что ему нужно, чтобы жить хорошо, – это воздух, влага, темнота, тепло, еда и другие черви.

У меня также более развитая, чем у многих животных, способность к благополучию (то есть к счастью, страданию и другим подобным состояниям). Поскольку у меня более сложный, чем у червя, мозг – я могу испытывать больше счастья и страданий в любой момент времени. А так как по сравнению с червем у меня больше и продолжительность жизни – я могу испытать больше счастья и страданий с течением времени. При условии, конечно, что живу достаточно полноценной жизнью.

Почему эта разница имеет значение? Вполне вероятно, что у существ с более развитой способностью к благополучию поставлено на карту больше, чем у существ с менее развитой способностью, при прочих равных условиях. Даже если бы вы сделали плохо, лишив свободы червя, то, лишив свободы меня, вы сделали бы еще хуже. Каждый день заключения наносил бы мне больше вреда, и в целом у меня было бы таких дней больше.

На мой взгляд, аргументы, основанные на способностях, разумны до известной степени. Видовая иерархия требует учета того, как много каждое существо ставит на карту в той или иной ситуации и как наши способности отчасти определяют размер этой ставки. Но эти аргументы далеки от утверждения даже умеренной формы человеческой исключительности. Человеческие и не-человеческие способности значительно совпадают, и установление первенства требует учета и иных факторов.

Прежде всего, у нас не всегда может быть более развита, чем у других животных, способность к действию. Нам всем не хватает способности к рациональному мышлению в раннем возрасте, некоторые из нас теряют ее в позднем возрасте, а у некоторых она вообще остается неразвитой. Между тем, многие животные обладают способностями к запоминанию, эмоциям, узнаванию себя, социальному узнаванию, общению, инструментальному мышлению и многому другому. Таким образом, человеческие и не-человеческие действия на практике существенно совпадают.

Более того, даже если мы обладаем большей, чем другие животные, способностью к действию, эта разница может быть меньше, чем мы думаем. Наши взгляды на свободу действий антропоцентричны в том смысле, что мы относимся к человеческой деятельности как к эталону, с которым следует сравнивать все формы деятельности. Но хотя человеческая деятельность, безусловно, впечатляет, не-человеческая деятельность впечатляет тоже. И если бы мы изучали не-человеческую деятельность по ее собственным правилам, то могли бы обнаружить формы самоопределения, которых  у людей нет.

Точно так же у нас не всегда может быть более развита, чем у других животных, способность к благополучию. Если эта способность является простой функцией от сложности нашего мозга и продолжительности нашей жизни, то у некоторых животных она может быть более развита, чем у нас. Например, у африканских слонов примерно в три раза больше нейронов, чем у людей, и они имеют сопоставимую продолжительность жизни. Следовательно, исходя из такого способа сравнения, эти животные обладают более развитой способностью к благополучию, чем мы.

Более того, даже если наша способность к благополучию больше, чем у других животных, эта разница может оказаться меньше, чем мы думаем. Насколько нам известно, эта способность не является простой функцией от сложности нашего мозга и продолжительности жизни. Мы всё еще находимся в начале изучения разума животных, и может так случиться, что удвоенное количество нейронов будет означать удвоение способности к благополучию, но может возникнуть и иное соотношение.

Проще говоря, аргументов, опирающихся на способности, недостаточно для обоснования даже умеренных форм человеческой исключительности. Если мы думаем, что у людей могут быть сильные интересы, даже когда отсутствует способность к рациональному мышлению (как, конечно, и следует), то нам стоит думать, что и у животных они могут быть. И если мы решаем в пользу людей сомнения в способности испытывать счастье и страдания (что опять-таки следует), то нам стоит делать то же самое и в отношении животных.

Другие факторы также имеют отношение к тому, как мы расставляем приоритеты.

Например, даже если в целом у людей на карту ставится больше, чем у животных, в отдельных случаях бывает иначе. Предположим, вы можете либо спасти человека от незначительной травмы, либо свинью от серьезной травмы. В этом случае, возможно, вам следует спасти свинью.

Другой вариант: даже если у одного человека на карту поставлено больше, чем у одного животного, то эта ставка возможно меньше, чем ставка нескольких животных. Предположим, вы можете спасти от легкой травмы либо одного человека, либо тысячу свиней. В этом случае, вероятно, вы тоже должны спасти свиней.

Наконец, мораль – это нечто большее, чем польза и вред, по крайней мере, на практике. Мы никогда не позволим врачам выращивать людей ради получения их органов, поскольку права «доноров» выше пользы для реципиентов. Почему бы не подумать, что то же самое может быть верно и для животных?

Всё это вызывает серьезные сомнения в исключительности человека. Мы регулярно возлагаем на животных огромное бремя  в обмен на незначительные преимущества для людей. «Вред» для человека от употребления в пищу растений вместо животных ничто по сравнению с вредом, который наносится животному выращиванием на ферме.

Мы также регулярно возлагаем бремя на очень многих живых существ из-за любого человека, получающего от этого выгоду. Мы ежегодно ради еды убиваем не менее триллиона сельскохозяйственных и диких животных, не считая насекомых. Это больше, чем количество людей, вообще когда-либо живших на Земле.

Мы регулярно используем животных так, как никогда бы не позволили себе использовать людей. Дело не только в том, что мы спасаем себя, а не их (хотя и это делаем тоже): речь о том, чтобы мы эксплуатируем и уничтожаем их в глобальном масштабе.

Итог понятен. Даже если мы думаем, что существа с более развитой способностью к действию и благополучию имеют преимущество перед существами, у которых эта способность менее развита, при прочих равных условиях всё равно нужно скептически относиться к тому, что это различие оправдывает нечто подобное нашему нынешнему поведению.

А как насчет аргументов в пользу человеческой исключительности, которые опираются на то, как мы относимся к людям и другим животным?

Многие люди считают, что хотя бы на практике у нас есть как право, так и обязанность расставлять приоритеты для себя и своих сообществ. Я должен позаботиться о себе прежде, чем позабочусь о вас, и должен позаботиться о своей семье прежде, чем позабочусь о вашей. Если мы можем проявлять подобную предвзятость в контексте небольших групп, таких как семья, возможно, мы способны делать то же самое в контексте более крупных групп, таких как виды.

На самом деле некоторые специалисты по этике считают, что аналогия верна не только для видов, но и для других больших групп, таких как поколения. Они полагают, что мы можем «уменьшать ценность» интересов животных и будущих поколений, отчасти потому что у нас более тесные связи внутри вида, чем за его пределами, а отчасти потому что полная справедливость по отношению ко всем разумным существам с настоящего момента и до конца времен будет слишком обременительна.

Такого рода суждения частично касаются наших личных интересов. Если мы позволим морали быть слишком беспристрастной, тогда наши личные интересы будут иметь относительно маленький вес. Но они должны иметь хотя бы относительно умеренный вес, потому что у нас есть право заботиться о себе и нам нужно это делать, чтобы заботиться о других. Таким образом, мы должны позволить морали быть несколько пристрастной, чтобы создать пространство для заботы о себе.

Такого рода суждения также частично касаются наших отношений. У нас есть особые обязанности в контексте особых отношений. Я должен позаботиться о своей семье, прежде чем позабочусь о вашей, потому что у меня есть особые связи в моей семье. И то же самое может быть верно для более крупных групп, таких как виды и поколения. Таким образом, мы должны позволить морали быть несколько пристрастной, чтобы создать пространство и для наших обязанностей в отношениях.

Но даже если мы признаем, что эти утверждения верны и что они распространяются на такие группы, как виды и поколения, мы всё равно должны отвергнуть нашу нынешнюю позицию человеческой исключительности. В разных видах и поколениях гораздо больше особей, чем внутри одного. И наши жизни всё больше связаны между видами и поколениями таким образом, что это имеет важные последствия для наших интересов и отношений.

Предположим, у меня действительно есть обязанность заботиться о своей семье прежде, чем позабочусь о вашей, при прочих равных условиях. Значит ли это, что я могу относиться к вашей семье так, как захочу? Конечно, нет. Было бы неправильно, если бы я брал еду у вашей семьи, чтобы прокормить свою, особенно если у моей семьи и так еды намного больше, чем у вашей. И было бы неправильно, если бы я убил вашу семью, чтобы обеспечить свою человеческим мясом вместо, скажем, риса и бобов.

Эти положения применимы также к видам и поколениям. Люди отнимают ресурсы у животных и будущих поколений, хотя во многих отношениях у нас уже есть гораздо больше, чем у них. 

Мы должны помнить, что у нас есть обязанности в отношениях с другими видами и поколениями. Многие из нас заботятся об их представителях: мне сложно позволить кому-то значить для меня больше, чем моя собака Смоки, и многие родители так же относятся к своим детям, внукам и так далее. И когда наши действия наносят вред животным и будущим поколениям, наша обязанность в этих отношениях уменьшить наносимый ущерб и возместить его независимо от того, заботимся ли мы напрямую о ком-то из их представителей или нет.

Проще говоря, аргументы, основанные на отношениях, не оправдывают нынешние формы человеческой и поколенческой исключительности. Если у нас есть право или обязанность заботиться о себе и своих современниках, даже ради этой цели нам всё равно нужно гораздо лучше обращаться с животными и будущими поколениями. Нам также нужно относиться к ним намного лучше ради них самих, особенно когда наша деятельность наносит им вред. Наши обязанности в этих отношениях простираются намного дальше, чем мы могли бы подумать.

Когда мы объединяем аргументы способностей и отношений, то приходим к удивительному выводу: мы должны не только реже ставить себя в приоритет, но иногда не делать этого вовсе. В конце концов, даже если мы не учитываем интересы животных и будущих поколений, эти популяции всё еще настолько велики, и наша практика всё еще оказывает на них столь сильное влияние, что их интересы могут иметь больший этический вес, чем все наши интересы в совокупности.

Сообщение Без привилегий: должна ли жизнь человека быть важнее жизни животного? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

В 1863 году, чтобы снизить интенсивность уличного движения, в Лондоне открылась первая в мире линия метрополитена. Это случилось за два десятилетия до строительства первого в мире туннеля под Темзой, который быстро стал популярным среди пешеходов и огромной туристической достопримечательностью.

Первоначально то, что впоследствии стало лондонским метро, состояло из путей, прорытых немного ниже поверхности, а затем засыпанных. Но по мере совершенствования технологий и появления электропоездов линии становились все глубже. Теперь земля под ногами лондонцев гудит от разветвленной сети линий, которые быстро, эффективно и незаметно переправляют людей по городу.

По словам культурного географа из Университетского колледжа Дублина Брэдли Гарретта, размещение инфраструктуры под землей очень привлекательно. «Людям нравится, когда это идет в фоновом режиме». По его словам, это создает иллюзию незаметности. «В этом есть что-то почти волшебное».

Наряду с поездами, линиями электропередач, трубами, кабелями и канализацией есть еще одна часть инфраструктуры, которую некоторые давно хотели запрятать под землю — дороги.

Некоторым кажется, что эти толстые ленты асфальта, пересекающие страны, проложенные сквозь леса и разделяющие на части общины и экосистемы, больше не соответствуют своему назначению. По мере того, как они растягиваются все длиннее и шире в надежде ускорить перегруженное движение, заторы увеличиваются, а автомобили продолжают загрязнять воздух и выбрасывать парниковые газы.

В мире насчитывается более 64 млн км дорог, и их количество значительно вырастет, особенно в развивающихся странах. По мере роста населения и доходов все больше людей смогут позволить себе автомобили. Прогнозируется, что к 2040 году на дорогах будет 2 млрд машин, а общий уровень трафика увеличится более чем на 50%.

Пробки на дорогах не только отнимают много времени, но и наносят ущерб окружающей среде, увеличивая расход топлива, выбросы углерода, загрязнение воздуха и шум.

«Пробки разрушают душу, это как кислота на душе, — сказал основатель Tesla Илон Маск еще в 2018 году на мероприятии своей фирмы Boring Company. — Наконец-то появилось что-то, что, я думаю, решит чертову проблему с дорожным движением». Его ответ: проложить дороги под землей.

Никто, даже Илон Маск, не предлагал зарыть все дороги мира до единой. Но что будет, если переместить их все под поверхность? Во времена растущей урбанизации, неравенства и климатического кризиса возможные последствия заставляют задуматься о том, как развивается наша глобальная транспортная система и куда мы хотим ее направить.

Одним из непосредственных последствий станет освобождение огромного пространства по всему миру.

В сельской местности это означает увеличение площади земли для ведения сельского хозяйства или восстановление лесов, что будет способствовать развитию дикой природы и поглощению углерода из воздуха. Это также уменьшит одну из огромных проблем, возникающих из-за дорог: они фрагментируют ландшафт.

Для животных дороги служат барьером, отделяющим виды друг от друга или от их добычи. Согласно недавней статье, глобальное расширение дорожных сетей угрожает всем усилиям по сохранению высших хищников, в том числе из-за сокращения их генетической связи и увеличения браконьерства, причем наибольшему риску подвергаются медведи-ленивцы и тигры. Повышенная фрагментация также приводит к увеличению выбросов углерода, поскольку леса гибнут быстрее.

Дороги также прерывают потоки воды, говорит эколог Алиса Коффин. Так, трасса, соединяющая Тампу и Майами, привела к катастрофическим последствиям для природного комплекса Эверглейдс: из-за блокировки потоков воды выросло количество лесных пожаров и был нанесен существенный ущерб растениям и животным. «Это пример того, как дорога была построена без реального понимания последствий», — говорит Коффин.

Еще одна большая проблема — столкновения животных и автомобилей. Преподаватель из Университета Кардиффа Сара Перкинс координирует проект гражданских научных исследований, который отслеживает гибель диких животных на дорогах Великобритании. Каждый год она получает около 10 000 сообщений о погибших животных, но Перкинс считает, что это лишь малая часть от реального количества. Согласно некоторым исследованиям, только в Европе на дорогах гибнут сотни миллионов особей в год.

По словам Перкинс, прокладка дорог под землей «снизит количество столкновений диких животных с транспортными средствами» — при условии, что животные не используют туннели. Также это устранит световое и шумовое загрязнение, которое влияет на поведение животных на дорогах, добавляет она.

Однако, несмотря на эти огромные экологические последствия избавления от дорог, самое сильное влияние высвобождение пространства окажет на людей в городах, ведь к 2050 году в них будут жить около 70% населения мира.

«Вы представляете, как преобразятся города? — спрашивает директор проектов по прокладке туннелей из инженерной компании Aurecon Том Айрлэнд. — Если вы хотите оживить центр города, сделайте улицы пешеходными». Это освободит место для деревьев, линейных парков, озеленения, уличных кафе и множества других общественных удобств.

Например, в рамках масштабного проекта по перенаправлению под землю сильно загруженной эстакады Big Dig в Бостоне освободилось более 121 га земли. Теперь там Rose Kennedy Greenway — парк площадью 7 га с зелеными насаждениями, фонтанами, художественными выставками и музыкальными фестивалями.

Парковки также, вероятно, переместятся под землю, чтобы предотвратить большие заторы при необходимости машин выбираться на поверхность. А на их месте наверху появятся новые парки, места для отдыха и игровые площадки, как это происходит в Амстердаме, который планирует избавляться от тысяч парковочных мест в год.

Парки и другие зеленые насаждения делают города более устойчивыми. Поскольку климатический кризис увеличивает частоту и интенсивность экстремальных погодных явлений, зеленые насаждения поглощают больше воды, чем непроницаемый бетон, обеспечивая большую защиту от наводнений. Кроме того, деревья снижают дневную температуру на 40%.

Также это пойдет на пользу связям между людьми. По словам Айрлэнда, одна из самых больших проблем, вызванных дорогами, — это разобщенность населения. Физическое разделение районов отрезает людей от основных услуг, таких как продуктовые магазины, и ограничивает мобильность, увеличивая неравенство доходов и сегрегацию. Избавление от надземной магистрали в Бостоне позволило соединить центр города с набережной, объединив районы, которые ранее были разделены дорогой.

В отчете за 2021 год, посвященном последствиям закрытия автомагистралей в Сиэтле, сказано, что это поможет восстановить связь между районами и предоставит пространство для нового жилья площадью до 0,44 млн кв.м, хотя в исследовании также подчеркивается, что необходимо обеспечить равное распределение выгод и недопущение вытеснения семей с низким уровнем дохода.

Для пешеходов, бегунов и велосипедистов перенос дорог под землю означает, что им не придется больше делить город с автомобилями. «Смешение автомобильного движения с людьми по своей природе проблематично», — говорит профессор транспорта Вестминстерского университета в Лондоне Рэйчел Алдред. Ежегодно в результате дорожно-транспортных происшествий погибает около 1,3 млн человек, и это основная причина смерти людей в возрасте от 5 до 29 лет.

Это также освободит место для электрифицированного общественного транспорта, такого как трамваи, и сделает их более привлекательными. «Нам нужно усложнить вождение авто, — говорит Олдред. — и сделать активные путешествия и общественный транспорт немного лучше».

Пожалуй, самый большой вопрос для многих людей — решат ли подземные дороги проблему пробок?

Потенциально, говорят эксперты.

Если надземные дороги просто воспроизвести под землей, Айрленд не видит «что ситуация с пробками улучшится». Отчасти это теория «индуцированного спроса»: строительство дорог просто побуждает больше людей пользоваться ими, а это означает, что проблему заторов практически невозможно решить, просто увеличив пропускную способность дорог. «Должна быть другая парадигма, — говорит он.

Беспилотные автомобили, движущиеся с постоянной, контролируемой высокой скоростью, могли бы помочь в уменьшении пробок и устранении проблем с частыми остановками на наземных дорогах. В этой системе машины могут быть общими. «Вы могли бы увидеть мир, в котором личное транспортное средство не считается больше чем-то особенным, — говорит Айрленд. — Вы берете телефон и просто вызываете такси, которое управляется автономно». Однако миру еще далеко до беспилотных автомобилей, поскольку компании пока не могут решить множество проблем безопасности. И даже в этом случае, согласно некоторым сообщениям, беспилотные автомобили могут в конечном итоге ухудшить дорожное движение, поскольку люди предпочтут беспилотные автомобили общественному транспорту и не захотят делиться автомобилями.

Езда под землей менее проблематична, поскольку люди избегают неприятных погодных условий, таких как сильная жара, холод или проливной дождь на поверхности. «У вас все под контролем, вы можете очень эффективно организовать свое существование под землей, — говорит Гарретт. — И в целом это означает, что инфраструктура, которую мы строим под землей, служит дольше».

Также было обнаружено, что подземная инфраструктура менее подвержена риску землетрясений. Мощное землетрясение в Чили в 2010 году вызвало разрушения на поверхности в Сантьяго, но почти не нанесло ущерба системе метро, говорит Броэр. «Туннель и грунт движутся вместе. Таким образом, землетрясение оказывает ограниченное воздействие на структуру туннеля».

Но в других контекстах подземные дороги более опасны. Серьезную опасность представляют наводнения, которые становятся все более частыми и интенсивными. Проходы для пешеходов в дорожную систему должны быть на несколько метров выше уровня поверхности, чтобы уменьшить риск попадания воды, говорит Броер. В Бангкоке, например, входы в метро находятся в нескольких метрах над землей, чтобы защитить его в сезон дождей. А во время катастрофы в Готардском туннеле в Швейцарии в 2001 году подземный пожар достиг такой высокой температуры, что машины сплавились друг с другом.

Еще один проблемный момент отсутствия наземных дорог — уязвимое положение водителей после того, как они покидают машины. Подземной сети потребуются лифты или траволаторы для перевозки людей к выходу. И если автомобили останутся в частной собственности, людям придется парковать их — либо в подземных гаражах, либо, возможно, в многоэтажных высотках, построенных над входами, — а затем возвращаться домой другими способами. Для одиноких водителей поздно ночью это может быть пугающим. «С точки зрения социальной безопасности это небезопасно, потому что вы одиноки», — говорит Броер.

Миллионы автомобилей, работающих на ископаемом топливе, мчащиеся под землей, сами по себе представляют серьезную опасность. «Риск несчастного случая, который может привести к пожару, весьма значителен», говорит Броер, и последствия того, что происходит под землей, также значительны: дым не выйдет сам по себе.

«Нужно серьезно подумать об эвакуации», — говорит Гаррет. Туннели должны быть достаточно широкими, чтобы автомобили могли съехать с дороги, а службы экстренной помощи — добраться до людей.

С загрязнением мелкодисперсными частицами и озоном от выхлопных газов транспортных средств связывают примерно 385 тысяч случаев преждевременной смерти в год во всем мире. Размещение дорог под землей почти избавит от загрязнений поверхность земли, но оно будет просто перенесено в другое место. «Нужно очень хорошо подумать о системе вентиляции в этих помещениях, чтобы не получить апокалиптический сценарий», — говорит Гарретт.

Загрязнения необходимо будет улавливать, очищать и выбрасывать через дымовые трубы — вероятно, это очень энергоемкий процесс. Но если автомобили станут электрическими в течение следующих нескольких десятилетий, «это устранит многие аспекты загрязнения и, частично, пожарной безопасности». Несмотря на то, что по прогнозам к 2050 году 80% всех продаж новых авто будут приходиться на электромобили, долгий срок службы автомобилей с бензиновым двигателем означает, что даже тогда они будут составлять большинство автомобилей на дорогах.

Однако есть одна форма загрязнения, с которой подземные дороги, несомненно, справятся: шум. Дорожное движение — это самый крупный источник шумового загрязнения в Европе. По данным Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), во всем мире это второй по вредности экологический стрессогенный фактор, связанный с сердечно-сосудистыми заболеваниями, напряжением, гипертонией и даже преждевременной смертью. Более спокойные и свободные от автомобилей районы, вероятно, приведут к значительному улучшению физического и психического здоровья.

Но не будут ли финансовые затраты для реализации этого проекта непомерно высокими?

«Это в разы дороже, чем строительство автомагистрали на поверхности», — говорит Гарретт. Копать не только дорого, но для укрепления туннеля требуется огромное количество бетона — углеродоемкого материала.

Несмотря на то, что технология прокладки туннелей продвинулась вперед, это по-прежнему медленный и кропотливый процесс. Это не только стоимость машины, рабочей силы и материалов, но и расходы на бюрократические требования, таких как получение разрешений и оценка воздействия на окружающую среду.

Эти дороги должны вписаться в клубок другой подземной инфраструктуры. Возьмите Лондон, говорит Гарретт, где есть канализационная система, электричество, водопроводные и газовые туннели, метро, глубокие убежища времен Второй мировой и холодной войны, а ниже всего этого новая инфраструктура, включая супер-канализацию и новую систему метро Crossrail.

Неверная оценка подземного ландшафта может дорого обойтись. В Сиэтле проект по заглублению эстакады виадука был отложен на два года после того, как туннелепроходческой машине потребовался капитальный ремонт. Подрядчики заявили, что головка ударилась о стальную трубу.

И с окончанием строительства расходы не прекращаются. Вентиляторы и освещение — на уровне, сравнимом с внешним, — должны работать 24 часа в сутки, потребляя энергию, в то время как операторам необходимо следить за системой на предмет таких рисков, как пожар, говорит Айрленд.

Правительствам будет трудно окупить эти огромные финансовые затраты. Часть денег можно было бы собрать, взимая с автомобилистов плату за проезд. А поскольку большинство дорог находятся в государственной собственности, правительства дорогих городов могли бы продать часть освободившейся земли, говорит заместитель директора Института транспортных исследований Калифорнийского университета Хуан Матуте.

Тем не менее, перенаправление бюджетов на огромные проекты подземных дорог будет происходить за счет множества других общественных услуг, включая общественный транспорт, который намного эффективнее, чем частные автомобили, говорит Олдред. Системы общественного транспорта, которые во многих странах и без того катастрофически недополучают финансирования, еще больше обветшают. Это усилит неравенство, особенно в странах с низким уровнем доходов, поскольку те, кто не может позволить себе личный автомобиль, будут вынуждены полагаться на услуги, которые, вероятно, будут не только ненадежными, но и небезопасными.

Все это означает, что польза от подземных дорог будет индивидуальной, говорит Матуте. У людей «будет собственный кокон из личного автомобиля, который сможет получить доступ к этой подземной сети, где большинство преимуществ приватизированы».

По словам Олдреда, трата триллионов на систему для личных автомобилей, в отличие, например, от сети метро в стиле Tube, означает «выделение очень больших объемов ресурсов чему-то, что по своей сути неэффективно». Транспортное средство большой вместимости, такое как поезд или автобус, всегда будет дешевле в расчете на пассажиро-милю, чем частные автомобили. Если пересесть с личного транспорта на общественный, можно сократить потребность в еще большем дорожном пространстве.

По словам Матуте, менее сложные и относительно дорогие меры, как, например, плата за пробки для автомобилей с бензиновым двигателем, поможет городам сократить использование машин, уровень загрязнения и собрать деньги для большего количества зеленых насаждений, парков и деревьев.

Воздействие трасс на животных и экосистемы можно смягчить с помощью таких мер, как мосты для диких животных или подъем дорог для уменьшения воздействия на водные потоки. По словам Коффина, некоторые дороги можно даже перекрывать во время миграции животных.

«Вопрос, который следует задать при оценке любого типа предложения: чьи проблемы оно решает? — говорит Матуте. — Существуют серьезные социальные проблемы, когда речь заходит о средствах перемещения по городам». И для них никогда не будет одного простого решения.

Сообщение Если б не было дорог: какие проблемы решает и создает подземка появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

В мгновение ока в эволюционном масштабе времени люди спустились с деревьев, изменили ландшафт планеты, как никто другой до этого, и оставили свой след в космосе. На каждом этапе эволюции современного человека мы стремились вырваться из ограничений, наложенных на нас биологией. Важная часть человеческого пути — это развитие новых технологий, событие, выросшее в геометрической прогрессии за последнее столетие.

Трансгуманизм сейчас и в будущем

Трансгуманизм — это интеллектуальная и технологическая парадигма, которая стремится использовать прогресс для дальнейшего улучшения условий жизни человека. Он подпитывает веру в то, что, освободив человеческое тело и разум от биологических ограничений, человечество перейдет в будущее, не ограниченное смертью.

На что похож трансгуманизм? Его сторонники обещают мир, в котором прорывы, продлевающие продолжительность жизни, позволят жить дольше. Трансгуманизм подтолкнет к разработке методов борьбы со старением, которые позволят оставаться здоровыми на протяжении большей части долгой жизни. Протезы будут управляться разумом, и инвалиды смогут контролировать свои конечности. 

На самом деле, многое из этого уже происходит. Например, кохлеарные имплантаты восстанавливают слух, а кардиостимуляторы продлевают жизнь пациентов на десятилетия. Недавно хирурги из медицинского центра Мэрилендского университета пересадили пациенту свиное сердце. С помощью генной инженерии ученые подавили иммунные реакции, которые вынуждают организм пациента отторгать орган. (К сожалению, позже он все-таки умер). Трансгуманисты утверждают, что в будущем люди смогут регенерировать органы, включая сердце и мозг, и никогда не стареть.

Но сторонники трансгуманизма часто выходят далеко за рамки прорывов. Многие участники движения предполагают, что «сингулярность» — это неизбежный результат экспоненциального технологического прогресса. Они утверждают, что в таком будущем люди начнут загружать разум в компьютер и жить вечно в цифровой сфере. Некоторые уже сейчас заключают соглашения, чтобы быть замороженными до тех пор, пока не появится возможность для оживления. 

С одной стороны, у нас есть технологии, которые увеличивают продолжительность и улучшают качество жизни. С другой, нам обещают техно-оптимистическое будущее, в котором люди будут бессмертны. История изобилует мошенниками, обещавшими эликсир жизни. Трансгуманизм чем-то отличается? Спаситель ли это человечества или ложное пророчество?

Старение — просто болезнь?

В романе-фанфике Элиезера Юдковски «Гарри Поттер и методы рационального мышления» профессор Квиррелл рассказывает Гарри о далеком будущем, когда человечество мигрирует из одной солнечной системы в другую. Он говорит, что люди «не будут рассказывать детям об истории Древней Земли, пока те не повзрослеют настолько, чтобы принять это. И когда они узнают, то будут рыдать, узнав, что такая вещь, как смерть, когда-то существовала!».

Смерть, действительно, самое серьезное ограничение, которые накладывает на нас биология. На данный момент бессмертие скорее вымысел, чем факт, но радикальные улучшения в продолжительности жизни уже происходят.

За последние несколько десятилетий развитие омиксных технологий позволило понять влияние генов на фенотипы. Исследования на различных модельных организмах показали, что несколько генов, вовлеченных в стрессоустойчивость, длина теломер (концов хромосом, которые укорачиваются по мере старения) и клеточное деление, связаны с процессом старения. В последние несколько лет компании, занимающиеся долголетием, начали изучать механизмы их действия для разработки омолаживающих препаратов.

И некоторые из этих исследований действительно многообещающие. Но в их основе лежит предположение, что старение — это просто болезнь, которая подвергается лечению. А так ли это?

Следует помнить об одном важном ограничении: большая часть исследований проводится на мышах. Это нормально, но, в отличие от мышей, люди не живут в условиях высокой защищенности — роскошь, которая, возможно, считается основным фактором увеличения продолжительности жизни. Кроме того, физиология мышей и людей отличается достаточно сильно, чтобы утверждать, будто любые эффекты, наблюдаемые у первых, будут возникать и у вторых. Этот факт до сих пор остается проблемой почти для всех разрабатываемых препаратов против старения, а также для биомедицинских исследований.

Исследователи долголетия часто рассматривают старение как болезнь, которую возможно вылечить. Вероятные способы лечения связаны с восстановлением жизненных сил путем обращения вспять биологических часов. Технологии регенеративной медицины вызывают большой интерес, особенно после работы Шинья Яманаки по индукции превращения специализированных клеток обратно в стволовые при введении нескольких факторов транскрипции — молекул, регулирующих экспрессию генов.

Однако и в этой области много исследований с чрезмерно раздутыми результатами. Теломеры — это ненадежные часы старения, а найти лекарство от старения сложно, если его нельзя точно измерить. В конце концов, антивозрастные препараты тестируются по способности замедлять часы увядания. Аналогичным образом исследования способности стволовых клеток омолаживать организм оцениваются по тому, насколько хорошо они заводят биологические часы. Но если эти часы не могут считаться истинными показателями биологического возраста, то такие исследования не дают надежной информации. Еще хуже, что непроверенные методы лечения стволовыми клетками приводят к серьезным побочным эффектам, включая слепоту и рак. Неудачное лечение одной женщины стволовыми клетками привело к тому, что вокруг ее глаза выросли костные фрагменты.

Конструируя людей 

Невероятно эффективный метод CRISPR, получивший Нобелевскую премию, позволяет исследователям вносить точные изменения в геном. Несомненно, он ускорит научные исследования и приведет к прорывам мирового масштаба. В прошлом году эту технологию использовали для излечения пациента от серповидноклеточной анемии, наследственного заболевания крови, которое ранее было неизлечимым.

Однако заболевания, вызываемые отдельными генами, такие как серповидноклеточная анемия, очень редкие. Например, сердечно-сосудистые заболевания считаются основными причинами смерти во всем мире и формируются под воздействием сложного взаимодействия многочисленных генетических и экологических факторов. Скорее всего, генная инженерия не добьется результатов в излечении заболевания со сложной этиологией. По той же причине концепция «спроектированных младенцев» — с подобранными чертами характера, такими как спортивные способности и высокий интеллект, — по большей части оказывается фантазией. Многие волнующие нас характеристики контролируются сотнями, а то и тысячами генов.

Также генную инженерию невозможно использовать для лечения детей от различных заболеваний или состояний до их рождения. Если цель состоит в том, чтобы избежать врожденных дефектов, то этого можно достичь с помощью предимплантационного скрининга и отбора эмбрионов без необходимости генетических манипуляций.

Жизнь в облаке

Регенерация как способ продления жизни — не единственный путь к бессмертию. Многие энтузиасты научной фантастики утверждают, что однажды мы загрузим человеческий разум в огромные суперкомпьютеры. Как и многие другие технологии, о которых говорят трансгуманисты, существуют реальные достижения в области интерфейсов мозг-компьютер. Например, некоторые пациенты, находящиеся в вегетативном состоянии, получили возможность общаться благодаря достижениям в области неврологии. Соответственно трансгуманисты считают загрузку разума зенитом уже наметившейся тенденции. Но в этом аргументе доминирует хайп, а не наука.

Понимание работы мозга — важная и необходимая веха на пути к воспроизведению человеческого мозга путем компьютерного моделирования. Действительно, мы не создаем сознательную сущность с нуля, если не знаем, как возникает сознание. В настоящее время мы не знаем — и даже с трудом даем ему определение. Как признают большинство нейробиологов (но малая часть инженеров по искусственному интеллекту), мы удивительно мало знаем о работе человеческого мозга. Это по-прежнему черный ящик.

Почему? В человеческом мозге 1000 триллионов связей между нейронами. Точное воспроизведение мозга — то есть вас — требует тщательного воспроизведения связей и содержащей информации. (К слову, мы также не понимаем еще одной базовой вещи — как мозг хранит информацию на самом деле). Сам объем информации, необходимый для воспроизведения одного мозга, примерно эквивалентен размеру интернета (во всяком случае, его версии 2016 года). А вычислительную мощность, необходимую для работы одного компьютеризированного «мозга»‎ в режиме реального времени, на данный момент просто невозможно представить.

Даже если бы у нас была необходимая вычислительная мощность, ученые не представляют, как структура и функции мозга преобразуются в субъективный, сознательный опыт. Ощущение от употребления шоколада — это не то, что мы готовы воспроизвести. Идея, что мозг или сознание возможно «загрузить», изначально сомнительна. Во многом это связано с убеждением, что мозг похож на компьютер. Но это некорректное сравнение. Мозг как компьютер — просто полезная метафора, сравнивающая сложность мозга с самым серьезным изобретением человечества. Но с биологической точки зрения она не совсем корректна. Мозг не работает как компьютер.

Редукционизм: фатальный недостаток трансгуманизма?

В конечном счете, все возражения против трансгуманизма коренятся в критике редукционизма. Биологические системы нельзя свести к взаимодействию между клетками и генами. Клеточные системы не сводятся к взаимодействиям между химическими веществами. Химические системы не сводятся к взаимодействию между атомами. Квантовая механика показывает, что даже атомы не сводятся к простым взаимодействиям между протонами и электронами. Но трансгуманисты считают, что так устроена вселенная, и это мнение все больше расходится с целостной и системно-ориентированной наукой XXI века.

Сегодня мы знаем, что многие события возникают в природе. Это означает, что их свойства рождаются вследствие взаимодействия между частями. Например, биологический закон естественного отбора — это не прямой результат законов физики. Он создается в результате взаимодействия бесчисленных организмов. Простое понимание взаимодействия протонов и электронов не дает понимания возникающего феномена биологической эволюции. Точно так же имитация взаимодействия квадриллиона нейронов в компьютере наверняка не позволит воспроизвести появляющийся феномен разума. Как пишет Сьюзан Льюис в книге «Постчеловеческое блаженство? Несбывшееся обещание трансгуманизма»‎, жизнеспособность мечты трансгуманистов зависит от разделения разума и мозга, которое научные открытия все больше вытесняют‎.

В эссе о возникновении Адам Франк написал:

«Если вы знаете фундаментальные сущности и их законы, то предскажете все, что произойдет или может произойти. Вся будущая история, вся эволюция — это просто перестановка электронов и кварков. С точки зрения редукционистов, вы, ваша собака, любовь к вашей собаке и собачья любовь, которую она испытывает к вам, — все это не что иное, как расположение и перестановка атомов. Конец истории».

Очевидно, что на самом деле никто в это не верит. Тем не менее, все это должно быть правдой, чтобы самые большие обещания трансгуманизма сработали. Проблема в том, что это не так.

Поэтому, вместо того, чтобы сосредотачиваться на отдаленном будущем, где научная фантастика станет реальностью, трансгуманистам следует перенаправить энергию на улучшение условий жизни людей сегодня. Многие технологии, на которых трансгуманисты основывают свои устремления, реально меняют ситуацию здесь и сейчас.

Сообщение Трансгуманизм: спасение человечества или ложное пророчество? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Голос рассказывает о вас больше, чем вы думаете. Так, человеческому уху он мгновенно выдает ваше настроение. Например, легко определить, взволнованы вы или расстроены. Но машины умеют понимать гораздо больше: возраст, пол, этническую принадлежность, социально-экономический статус, состояние здоровья и многое другое. Исследователи даже смогли создать изображения лиц на основе информации, содержащейся в голосовых данных человека. 

Поскольку новые технологии все лучше понимают вас по голосу, компании пользуются этим. Системы распознавания голоса, начиная от Siri и Alexa и заканчивая теми, что используют голос в качестве пароля, в последние годы получили широкое распространение, поскольку искусственный интеллект и машинное обучение открыли возможность понимать не только то, что вы говорите, но и кто вы. За последние несколько лет Big Voice превратился в индустрию стоимостью $20 млрд. По мере роста рынка исследователи, изучающие конфиденциальность, все настойчивее пытаются найти способы для защиты людей от использования голосовых данных против них.

Голосовые угрозы

Эммануэль Винсент, старший научный сотрудник, специализирующийся на голосовых технологиях во французском Национальном институте исследований в информатике и автоматике (Inria) говорит, что для идентификации можно использовать как слова, которые мы произносим, так и манеру произношения. «Вы также получите и другую информацию об эмоциях или состоянии здоровья», — говорит он.

«Эта дополнительная информация помогает создать более полный профиль, который затем используется для всевозможной целевой рекламы», — объясняет Винсент. Помимо того, что голосовые данные потенциально попадают в обширную область данных, используемых для показа онлайн-рекламы, существует риск, что хакеры получат доступ к местоположению, где хранятся голосовые данные, и начнут использовать их, выдавая себя за вас. Такие случаи уже были, и это доказывает ценность голоса. Простые мошенники использовали автоматический обзвон, чтобы записать слово «Да» и использовать его при подтверждении платежей.

В прошлом году TikTok изменил политику конфиденциальности и начал собирать отпечатки голоса (свободный термин для обозначения данных, включающий голос) у людей в США наравне с другими биометрическими данными, такими как сканирование лица. В более широком смысле колл-центры используют ИИ для анализа «поведения и эмоций» людей во время телефонных разговоров, оценивая «тон, темп и тональность каждого слова» для формирования базы и увеличения продаж. «Мы, можно сказать, находимся в ситуации, когда системы, позволяющие распознать человека и связать все воедино, уже существуют, но с защитой есть проблемы — она все еще далека от того, чтобы широко применяться», — рассказывает Генри Тернер, который исследовал безопасность голосовых систем в Оксфордском университете.

Скрытый смысл

Голос формируется в результате сложного процесса, включающего легкие, голосовой аппарат, горло, нос, рот и придаточные пазухи. По словам исследователя голоса в Медиа-лаборатории MIT Ребекки Кляйнбергер, в момент разговора активируется более сотни мышц.

По словам Натальи Томашенко из Авиньонского университета, исследователи экспериментируют с четырьмя способами повышения конфиденциальности голоса. Ни один из них не идеален, но они изучаются как возможные способы повышения конфиденциальности в инфраструктуре, обрабатывающей голосовые данные.

Во-первых, это умышленное искажение, при котором личность говорящего полностью скрывается. Вспомните голливудские фильмы о хакерах, полностью изменяющих голос во время телефонного разговора, когда они говорят о дьявольском заговоре или требуют выкуп (или рекламные ролики хакерской группы Anonymous). Простое оборудование позволяет любому быстро поменять звучание голоса. Более продвинутые системы преобразования речи в текст расшифровывают слова, а затем проделывают все наоборот и произносят их уже новым голосом.

Во-вторых, говорит Томашенко, исследователи рассматривают распределенное и федеративное обучение, когда данные не покидают устройство, но модели машинного обучения все равно учатся распознавать речь, делясь с более крупной системой. Другой подход предполагает создание зашифрованной инфраструктуры для защиты голосов людей от слежки. Однако большинство усилий направлено на обезличивание голоса.

Оно предполагает, что голос звучит вполне обычно, но при этом из него удаляется информация, которая используется для идентификации. В настоящее время усилия в этой сфере развиваются в двух направлениях: деперсонализация сказанного путем удаления или замены любых конфиденциальных слов в файлах перед их сохранением и обезличивание самого голоса. На сегодня большинство попыток анонимизации голоса связаны с передачей его через экспериментальное программное обеспечение, которое изменит некоторые параметры голосового сигнала, чтобы он звучал иначе. Сюда входит изменение высоты тона, замена фрагментов речи информацией из других голосов и синтез конечного результата.

Работает ли технология обезличивания? Мужские и женские голосовые клипы, которые были деперсонализированы в рамках программы Voice Privacy Challenge в 2020 году, несомненно звучат по-разному. Они более роботизированы, звучат немного неприятно и порой кажется, что они принадлежат совсем другим людям. «Я думаю, что это уже гарантирует более высокий уровень защиты, чем бездействие в настоящее время», — говорит Винсент, которому удалось повысить сложность идентификации людей в исследованиях. Но люди — не единственные слушатели.

Профессор института языковых технологий университета Карнеги-Меллон Рита Сингх говорит, что полностью исключить идентификацию голосового сигнала невозможно, ведь у машин всегда будет потенциал, чтобы установить связи между атрибутами и отдельными лицами, даже те, которые не понятны людям. «Обезличивание относится к слушателю-человеку или машине?» — спрашивает профессор электротехники и вычислительной техники в университете Южной Калифорнии Шри Нараянан.

«Настоящая деперсонализация невозможна без полного изменения голоса, — говорит Сингх. — Когда вы изменяете его полностью, это уже не тот голос». Но, несмотря на эти нюансы, технологию защиты голоса стоит развивать, добавляет Сингх, поскольку ни одна система конфиденциальности или безопасности не будет абсолютно безопасной. Отпечатки пальцев и системы идентификации лиц на iPhone в прошлом удавалось обходить, но в целом они до сих пор считаются эффективным методом защиты частной жизни людей.

Пока, Алекса

Голос все чаще используется как способ подтверждения личности. Например, большинство банков и других компаний анализируют голосовые отпечатки с вашего разрешения, чтобы изменить пароль. Кроме того, анализ голоса обнаруживает болезнь до того, как станут очевидны симптомы. Но технология копирования или подделки голоса быстро развивается.

Имея несколько минут, а порой и секунд, записи чьего-то голоса можно воссоздать его с помощью технологий. Например, актеров озвучки «Симпсонов» легко заменить дипфейками. А коммерческие инструменты для воссоздания голосов доступны в интернете. «Определенно, сейчас больше работают над идентификацией говорящего, а также преобразованием речи в текст и наоборот, чем над защитой людей от любой из этих технологий», — говорит Тернер.

Многие из методов обезличивания голоса, разрабатываемых в настоящее время, все еще далеки от использования в реальном мире. Когда они будут готовы к применению, компаниям придется внедрять инструменты для защиты конфиденциальности клиентов, а пока люди легко уязвимы. Единственное, что можно сделать, чтобы оградить себя от записи голоса и снизить возможность атаки, — это не звонить в колл-центры или компании, использующие анализ голоса, а также не пользоваться голосовыми помощниками.

Но наибольшую защиту обеспечивают судебные дела и меры защиты. Европейский регламент по защите данных охватывает биометрическую информацию, включая голоса людей, в рамках защиты конфиденциальности. Согласно руководящим принципам, люди должны знать об использовании их данных и давать согласие на идентификацию. Кроме того, необходимы некоторые ограничения на персонализацию. Тем временем в США суды штата Иллинойс, где действуют одни из самых строгих биометрических законов в стране, все чаще рассматривают дела, связанные с голосовыми данными людей. McDonald’s, Amazon и Google сталкиваются с судебными разбирательствами при использовании голосовых данных людей. Решения по этим делам устанавливают новые правила защиты людей в этой области.

Сообщение Цена слова: можно ли защитить свой голосовой отпечаток появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

В январской речи Папа Франциск сделал замечание, достойное экономиста. Он заявил, что снижение уровня рождаемости приведет к «демографической зиме». В каждой европейской стране общий коэффициент рождаемости, то есть ожидаемое число детей женщины в течение жизни, в настоящее время упал ниже 2,1 — то есть ниже уровня, необходимого для поддержания стабильной численности населения без иммиграции. Аналогичная ситуация складывается во многих развивающихся странах, включая Китай и (по состоянию на этот год) Индию. Папа Римский предупредил, что это скажется на экономическом здоровье мира.

Экономисты уже давно считают такое замедление неизбежным. В наиболее известной модели рождаемости, популяризированной лауреатом Нобелевской премии Гэри Беккером и другими экономистами 1960-х годов, центральная роль отводится компромиссу между «количеством и качеством» детей. Предполагается, что когда страны становятся богаче, а отдача от образования растет, семьи вкладывают больше средств в меньшее число детей. И по мере расширения возможностей трудоустройства женщин альтернативные издержки их времени будут расти, что усложняет выбор между семьей и карьерой.

В соответствии с данной теорией, многие страны уже пережили «демографический переход», в ходе которого бедные страны с высокой рождаемостью становятся богатыми странами с низкой рождаемостью. В некоторых странах этот переход был настолько кардинальным, что население начало сокращаться. Население Японии уменьшилось примерно на 3 млн. с момента достижения пика в 128 млн. человек в 2008 году. Многие демографы подозревают, что население Китая также сокращается, независимо от утверждений официальных данных страны.

Тем не менее, новые исследования показывают, что рождаемость настигает еще один сдвиг на более поздней стадии развития. В недавнем обзоре литературы Матиас Допке из Северо-Западного университета вместе с соавторами приводит доводы в пользу того, что в богатых странах рождаемость растет или хотя бы падает медленнее, если нормы, политика и рынок услуг по уходу за детьми облегчают женщине возможность быть матерью и делать карьеру. В странах, где проводится политика поддержки семьи, или отцы берут на себя большую долю обязанностей по уходу за детьми, ожидается, что у работающих женщин будет больше детей, чем в прошлом.

Один из способов проверить гипотезу — сравнить уровни рождаемости в странах с разным уровнем доходов и участия женщин в трудовой деятельности. В 1980 году в странах ОЭСР с более высоким уровнем работающих женщин наблюдались более низкие показатели рождаемости. К 2000 году такая зависимость изменилась: страны с более высоким уровнем участия женщин демонстрировали более высокие показатели рождаемости. С тех пор картина несколько размылась. К 2019 году новая взаимосвязь немного ослабла. Она выглядит менее прочной, если рассматривать не уровень трудоспособного населения, а ВВП на человека.

Но при детальном рассмотрении новая модель рождаемости становится более ясной. В 2018 году Майкл Бар вместе с соавторами из государственного университета Сан-Франциско опубликовал работу, в которой говорится о том, что в Америке связь между образованием и рождаемостью, которая раньше представляла нисходящую тенденцию, развернулась в обратную сторону. Женщины с высшим образованием рожают немного больше детей, чем обладатели степеней бакалавра. Аналогичная картина наблюдается и при рассмотрении доходов. Авторы утверждают, что благодаря растущей доступности услуг по уходу за детьми стало проще находить компромисс между семьей и работой.

Правительства пытаются изменить картину. В прошлом году коэффициент рождаемости в Южной Корее снизился до 0,81, и это рекордно низкий показатель. В 2019 году изменилась политика предоставления семейных отпусков, позволяющая родителям с маленькими детьми еще год работать по графику сокращенного дня в дополнение к уже предоставленному отпуску. Доля южнокорейских родителей, которые берут отпуск, за последнее десятилетие выросла с 12% до 24%. Тем временем в Венгрии матери четырех и более детей пожизненно освобождаются от подоходного налога. Это спорный подход, особенно учитывая то, что премьер-министр страны Виктор Орбан оправдывал его как способ увеличить численность населения, не допуская роста иммиграции. В докладе, опубликованном ООН в прошлом году, было установлено, что доля стран с пронаталистской политикой выросла с 20% в 2005 году до 28% в 2019 году.

Не все вмешательства одинаково эффективны. Работа Янны Бергсвик и ее коллег из Статистического управления Норвегии показывает, что одни меры (включая субсидирование ухода за детьми) дают положительный эффект, но другие (включая отпуск по уходу за ребенком) приносят гораздо меньше пользы. Допке говорит, что самый большой рост рождаемости происходит, когда меры вмешательства соответствуют тому, как функционирует общество. Обеспечение ухода за детьми мало что изменит, если социальные нормы заставляют женщин сидеть дома и ухаживать за детьми. Но в Дании, где отцы берут на себя больше семейных обязанностей, чем в других богатых странах, субсидирование государством ухода за детьми сыграло важную роль. Коэффициент рождаемости в стране вырос с 1,38 в 1983 году до 1,72 в 2021-м.

Румянец юности

Многое зависит от нового сдвига в рождаемости. Ожидается, что к 2050 году доля населения в ОЭСР в возрасте 65 лет и старше превысит 50%, что примерно на 20 пунктов выше сегодняшнего. По мере старения населения богатых стран будет расти спрос на сиделок, что приведет к удорожанию услуг по уходу за детьми. Без революции в производительности, возможно, даже с участием роботизированных нянь, уход за детьми без финансирования государства станет привилегией богатых. Неясно и то, продолжат ли распространяться нормы, облегчающие компромисс между семьей и карьерой.

Тем не менее, чем серьезнее становится проблема, тем усерднее правительства будут бороться с ней. И по мере проведения их экспериментов будут накапливаться данные о наиболее эффективных ответных мерах. Возможно, пандемия Covid-19 в конечном итоге также пойдет на пользу. Да, из-за нее многие семьи отложили вопрос пополнения, но со временем может оказаться, что это произвело положительное воздействие. К тому же распространение удаленной работы также облегчает уход за детьми. В своей речи Папа выразил сожаление, что некоторые люди предпочитают заводить животных, а не детей. Возможно, и эта тенденция со временем сойдет на нет.

Сообщение Бэби-спад: чем богаче общество, тем ниже рождаемость появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Сегодня мы много слышим о глобальном изменении климата и бедствиях, которыми оно грозит в ближайшем будущем. В течение нескольких десятилетий значительная часть человечества, главным образом в южных странах, будет регулярно страдать от повсеместного голода и острой нехватки воды, поскольку резкие изменения окружающей среды угрожают сохранности государственных механизмов во многих странах. В совокупности эти изменения приведут к массовой миграции и вызовут катастрофические кризисы, связанные с беженцами. Многое из этого уже знакомо. Но с достаточной уверенностью можно предсказать, что такие изменения почти наверняка будут иметь и религиозные последствия с точки зрения разжигания конфликтов между конфессиями, а также возникновения новых движений и, возможно, даже целых новых религий.

Почему кто-то утверждает такое? Потому что катастрофы, связанные с климатом, по-разному обрушивались на мир в несколько предыдущих эпох, будь то гигантские извержения вулканов или внезапные изменения интенсивности энергии, выделяемой солнцем. В отличие от изменения климата, которое мы сейчас переживаем, этот прошлый опыт был преходящим и временным. Но какими бы ни были причины, эти события были глубоко травмирующими и в каждом случае приводили к массовым и широкомасштабным религиозным преобразованиям. А разве могло быть иначе?

Люди снова и снова описывали климатические колебания в религиозных терминах, через язык апокалипсиса, второго пришествия и суда. Часто такие эпохи также были отмечены масштабными изменениями в природе религии и духовности. Это не означает, что климатические условия непосредственно были причиной таких вспышек или течений. Скорее, они создавали атмосферу, в которой могли проявиться эти изменения, и по историческим меркам это происходило внезапно. В зависимости от обстоятельств реакция на климатические изменения может включать стремительный рост религиозной страсти и приверженности, возбуждение мистических и апокалиптических ожиданий, волны религиозных преследований и гонений или порождение новых движений. Во многих случаях такие реакции несли долгосрочные последствия, вплоть до фундаментального изменения конкретных религиозных традиций.

Из тех эпох возникли страстные секты — одни политические и теократические, вторые возрожденческие и восторженные, третьи — милленаристские и подрывные. Движения и идеи, возникающие в таких условиях, зачастую существуют многие десятилетия и даже становятся привычной частью религиозного ландшафта, хотя — в связи с тем, что их происхождение приходится на определенные моменты кризиса — они все чаще остаются в далекой памяти. Разжигая конфликты и провоцируя гонения, которые определялись религиозными терминами, такие эпохи перекраивали религиозные карты мира и создавали глобальные концентрации верующих, которые мы знаем сегодня.

Четыре климатические катастрофы, изменившие религию

В моей книге «Климат, катастрофа и вера» я выделяю четыре таких трансформационных эпохи, которые все вместе создали множество религиозных реалий, известных нам сегодня . Первая из них — начало XIV века, особенно период между 1310 и 1325 годами, время резкого глобального похолодания, ознаменовавшего начало Малого ледникового периода. Общества по всему миру переживали времена шокирующей паранойи и заговоров. Это привело к кровавым преследованиям меньшинств и инакомыслящих, которые вылились в чистки и изгнания в ужасающих масштабах.

Целые народы пережили горькие времена изгнания и переселения, и эти изменения во многом способствовали появлению знакомых нам карт великих религий и их географической концентрации. Это было время, когда большая часть еврейского населения была изгнана из Западной Европы на восточные окраины континента, где их потомки оставались вплоть до прошлого века. Тем временем на Ближнем Востоке христиане были низведены до положения презираемого меньшинства.

Около 1560 года Малый ледниковый период вступил в новую жестокую холодную эру, когда социальная напряженность угрожала сохранности социальных и политических порядков.

Возникавшие в результате беспорядки и недовольство принимали различные формы, но особенно ярко они проявились в одной печально известной форме социальной паранойи: охоте на ведьм, которая достигла своего пика в Европе. В то же время 1560-е годы стали свидетелями резкой религиозной трансформации внутри христианства, затронувшей как католическое, так и протестантское его измерение. Быстро растущее кальвинистское движение представляло собой революционное течение, грозившее почти в одночасье разрушить древние религиозные обычаи. С другой стороны, реформированный и реструктурированный католицизм стал столь же бескомпромиссным и конфронтационным — сопоставимая вера кризиса. Христианский мир вступил в новый и гораздо более суровый период поляризации, когда революционные религиозные изменения вызывали ожесточенные войны.

Третья эпоха охватывает период с 1675 года до конца XVII века – это один из самых холодных и разорительных периодов Малого ледникового периода, эпоха смертоносного голода. Восстания, революции и гражданские войны множились, провоцируя более масштабную борьбу, которая привела к резкому ослаблению ислама как силы в Европе. Между тем совокупные кризисы породили жестокие преследования религиозных меньшинств. Но в отличие от XIV века, европейцы теперь жили в мире морских путешествий и обширных колониальных владений, и преследуемое население широко использовало эти возможности в поисках убежища. Религиозные раскольники из Германии и Британских островов устремились в новый мир, когда поколение климатических беженцев построило новые дома, особенно в Пенсильвании. Поселения в чужих землях, вдали от родины, открыли перспективу новых концепций религиозной свободы, а также дали начало драматической фазе в отношении к этой религиозной свободе и духовным экспериментам.

Четвертая эпоха чрезвычайного арктического холода поразила североатлантический мир между 1739 и 1742 годами, и это создало отчаянные условия, которые легли в основу возрождения Великого пробуждения и появления англо-американского евангелизма. И эту историю можно перенести в XIX век, когда такие бедствия, как извержение вулкана Тамбора в 1815 году, породили новые апокалиптические ожидания.

Климат + религия = революция?

Если роль климатических изменений в христианской истории достаточно очевидна, то те же самые факторы оказали влияние на важные движения в других традициях, включая буддизм и ислам. Любой исторический отчет, в котором игнорируется или недооценивается этот аспект, неполноценен.

Эта история должна прийти на ум, когда мы размышляем о глобальных климатических нагрузках, прогнозируемых на ближайшие десятилетия. Основываясь на обширном прошлом опыте, можно представить множество вариантов, как реакция на эти обстоятельства принимает религиозные формы. Можно предвидеть рост новых апокалиптических движений, а также распространение ожесточенной религиозной вражды и конфликтов. Когда мы смотрим на современные события как в исламе, так и в христианстве, а также на межконфессиональные конфликты в Африке и Азии, трудно представить, что катастрофические климатические изменения не вызовут религиозной реакции и даже революций.

Прослеживая историческое влияние климатических изменений на религиозную сферу, мы видим предзнаменования вероятного будущего.

Сообщение Религиозные предзнаменования: климатические изменения меняют вопросы веры появились сначала на Идеономика – Умные о главном.