Метка: Будущее

Обычно, чтобы разобраться, что происходит в мировой политике, не требуется знание деталей фильмов «Форсаж». Но сейчас не обычные времена.

Люди, даже мимолетно знакомые с этими фильмами, знают: герои постоянно подчеркивают, что все, с чем они сталкиваются, — это «полное  безумие», и каждый вызов — это «следующий уровень» или «переломный момент». Теперь люди все чаще используют такую лексику, описывая влияние коронавируса на мировую политику, и уже сочинено немало хороших работ о возможных сдвигах в мировом порядке и об эффектах второго порядка, к которым это может привести, а также о том, как это повлияет на самих аналитиков.

Не могу сказать, что не согласен с большей частью этих аналитических работ. Вполне вероятно, что сочетание пандемии и шока для глобальной экономики приведет к некоторым геополитическим последствиям. Однако в качестве интеллектуального упражнения стоит рассмотреть и противоположное утверждение: после того, как пандемия утихнет, ничего сильно не изменится.

Нельзя сказать, что болезни не играют никакой роли в международных отношениях. Это совсем не так. Мы знаем, что чума имела колоссальные последствия для Афин в первые годы Пелопоннесской войны. Черная смерть оказала значительное влияние на историю Европы, став одним из самых мощных двигателей колонизации.

Тем не менее, мало обсуждается, как эпидемия гриппа 1918-1919 годов повлияла на политику великих держав. Вспышка острого респираторного синдрома в 2003 году не помешала росту роли Китая в международной системе. Пандемия H1N1 2009 года вызвала лишь незначительные колебания в международных отношениях. Вспышки лихорадки Эбола в Африке не повлияли на политику крупнейших держав ни в 2014 году, ни в 2019 году.

Безусловно, все эти события оказали значительное влияние на множество людей. Последующий анализ изменил управление глобальным здравоохранением в лучшую сторону. Но изменило ли что-либо из перечисленных событий мировую политику? Нет, не изменило.

Ускорит ли новый коронавирус конец глобализации? Безусловно, миграция может быть ограничена, но это всегда был наименее глобализированный аспект мировой экономики. Недостаточно эффективное глобальное  управление означает, что будет больше односторонних ограничений и попыток диверсифицировать глобальные цепочки поставок. Но если уж торговая война между США и Китаем привела лишь к небольшим изменениям в торговле, то и коронавирус вряд ли перевернет привычный миропорядок, опирающийся на извлечение прибыли.

Аналитики в основном рассуждают о том, ускорит ли пандемия смену мирового гегемона или конфликт между Китаем и США. Китай пытается занять позицию основного поставщика мировых общественных благ, а Соединенные Штаты раз за разом упускают возможности закрепить свое лидерство. Ключевой источник мягкой силы — демонстрация политической компетентности, и никто сейчас, кроме президента Трампа, не скажет, что США реагируют на ситуацию компетентно.

Но на самом деле все не так очевидно. Китайские поставки медицинских  товаров оказались некачественными (дело в некомпетентности, а не в злом умысле). Что касается Соединенных Штатов, Конгресс только что согласился выделить $2 трлн на помощь экономике, а процентные ставки остаются на историческом минимуме. Так что если ключевой показатель силы государства — это способность неограниченно тратить деньги, то Соединенные Штаты остаются уникальной сверхдержавой.

В пост-наполеоновскую эпоху значительные, дискретные сдвиги в глобальном распределении власти произошли только в результате мировых войн и краха коммунизма. Возможно, эта пандемия будет иметь аналогичный эффект, но природа коронавируса делает это крайне маловероятным.

В моей статье «Теории международной политики и зомби», я то и дело возвращался к сцене из фильма 2002 года «28 дней спустя», в которой офицер британской армии описывает постапокалиптический мир:

«Четыре недели с момента появления инфекции я вижу, как люди убивают людей. Но я видел то же самое и за четыре недели до заражения, и за четыре недели до этого, и еще за четыре недели до этого. Сколько я себя помню, люди убивают друг друга. Так что с этой точки зрения мы сейчас живем, как обычно».

Настоящий реалист согласился бы с этой цитатой. Если международные отношения представляют собой постоянную борьбу за власть в анархическом мире, небольшая пандемия будет иметь минимальный системный эффект.

Сказать, что «довирусный» статус-кво сохранится, было бы, наверное, неправильно. Глобальный спад, вызванный пандемией, приведет к последствиям второго и третьего порядка, о которых еще никто не думал. Тем не менее, если вы прочитаете это в 2022 году, когда карантин будет полностью отменен, а ничего существенно не изменится, не говорите, что вас не предупреждали.

Распознавание лиц все чаще используется во многих странах мира. В результате люди почти постоянно находятся под надзором камер — в магазинах, в общественном транспорте или на рабочих местах.

Использование этой технологии выглядит оправданным, если помогает правоохранительным органам выслеживать преступников и делает жизнь простых граждан более безопасной. Но как постоянное наблюдение влияет на граждан, которых предполагается защищать от преступников?

Легко представить, что широко распространенное видеонаблюдение изменит поведение людей. Зачастую такие изменения — к лучшему. Например, исследования показали, что люди, находясь под наблюдением, больше жертвуют на благотворительность и чаще моют руки, чтобы предотвратить передачу болезней. Эти позитивные результаты идут на пользу всем, поэтому кажется, что усиленное наблюдение оказывает позитивное влияние на общество в целом — при условии строгого соблюдения правил конфиденциальности.

Эффект увеличительного стекла

Мое исследование, однако, указывает на последствия наблюдения, которыми до сих пор пренебрегали в публичных дебатах. Мы провели несколько экспериментов и обнаружили, что наблюдение изменяет не только то, что делают люди, но и то, как они думают. В частности, когда люди знают, что за ними наблюдают, они смотрят на себя глазами наблюдателя (или через объектив камеры).

При наложении двух точек зрения — наблюдателя и своей собственной — люди чувствуют себя как будто под лупой, а собственные действия кажутся им гиперболизированными. Например, мы попросили некоторых добровольцев съесть немного чипсов перед камерой, в то время как другие ели ту же самую еду и в том же количестве без наблюдения. Участники, находившиеся под наблюдением, впоследствии сочли, что съели больше, потому что их поведение было будто бы увеличено лупой.

Это может показаться безобидным обстоятельством, сопровождающим усиление наблюдения, учитывая другие его преимущества. Тем не менее, наблюдая за людьми, мы также обнаружили более тревожные стереотипы мышления. Мы попросили добровольцев пройти тест, в котором они неизбежно давали неправильные ответы. Участники, находившиеся во время теста под объективом камер, посчитали, что дали больше неправильных ответов, чем добровольцы без наблюдения, хотя в действительности между двумя группами не было никакой разницы.

Таким образом, участники, бывшие под наблюдением, мысленно преувеличивали свои ошибки. То же самое произошло, когда мы изучили игроков в бадминтон после командных турниров. Игроки проигравших команд думали, что несут личную ответственность за поражение в большей степени, если за игрой наблюдало много зрителей. Любые ошибки в игре казались им более весомыми, если за ними наблюдали. Другими словами, наблюдение изменило то, что люди думают о своем поведении.

Мы еще не знаем, что этот эффект увеличительного стекла означает для мыслей и чувств людей в долгосрочной перспективе. Чувство, что ошибки и неудачи нависают над головой, может подорвать уверенность в себе и чувство собственного достоинства. А небольшие огрехи при постоянном наблюдении выглядят более серьезными. Человек, который любит выходить из дома в пижаме, чтобы перекусить фаст-фудом, может припомнить стыд и отвращение, которое он испытывает, когда его застают за таким поведением.

По мере того, как видеонаблюдение становится все более распространенным, граждан, которые заботятся о конфиденциальности, уверяют, что большинство записей с камер никогда не просматриваются или стираются через некоторое время. Тем не менее, мы только начинаем понимать психологические последствия усиления наблюдения. Это влияние на мысли и чувства людей могут сохраняться даже после того, как пленка с камеры будет стерта.

На прошлой неделе в бизнес-школе СКОЛКОВО состоялась-конференция «Антихрупкость. Как пережить «идеальный шторм». Известные ученые, специалисты из разных областей попытались ответить на вопрос, каким выйдет мир из наступившего кризиса. «Идеономика» публикует фрагменты выступления одного из спикеров конференции, психолога Александра Асмолова. 

Как человек, который отягощен образованием и занимается им многие годы, хочу сказать: сегодняшняя изоляция — это проверка образования как системы кровообращения, проверка, насколько образование может в этой ситуации дать новые возможности коммуникации, а не просто уйти в «удаленку». В последнее время в мире образования только ленивый не дискутировал, каким будет онлайн-образование. Спорили, дискутировали, говорили. Слова «цифровая трансформация образования» звучали как заклинание. «Это когда-то будет, к этому надо готовиться». А теперь не успели мы еще шпаги почистить, а их приходится вынимать из ножен.  

В этой ситуации первое, что нам надо сделать, это найти аксакалов, экспертов онлайн-образования, тех, которые в эту ситуацию вошли уже давно. То, что может сделать правительство — это поддержать тех, кто уже является гроссмейстерами онлайн-образования, кто не обдумывает, качественное оно или некачественное, а уже занимается этим.  

С каким образованием мы выйдем из этой истории? Если говорить лаконично, со смешанным. Мы выйдем с образованием, где будет симбиоз компьютерной мышки и мела — как символ разных реальностей, не как противодействие, а как реальное взаимодействие.  Мы выйдем с куда большими возможностями в образовании, чем то, что мы имели. Это не маниловский оптимизм. Это эволюционный оптимизм, потому что есть проверка, простите, на вшивость, есть проверка на толерантность и на эффективность тех или иных технологий. Мы пройдём эту проверку, увидим, насколько мы окажемся в ней действенными и эффективными, и тогда это будет образование как расширение возможностей каждой личности. 

Во-вторых, мы выйдем с образованием, которое станет вариативным, образованием по выбору, персонализированным. Образование для личности каждого станет не каким-то лозунгом, который пропагандируют некоторые странные люди, желающие сломать традиции. Персонализация станет тем каналом, без которого образование уже не сможет развиваться.  

В-третьих, мы выйдем с образованием, в котором будет четко понятно, каким должен быть контент. Это будет образование с новыми задачами с неизвестными данными, с избыточными данными, а не стандартные, где если поезд выходит из пункта А, то непременно добежит до пункта В.  

Вопрос, с какими возможностями и стереотипами мы войдём в этот кризис – вопрос уже не прошлого, а сегодняшнего и завтрашнего дня. Я вспоминаю замечательный фильм «Тот самый Мюнхгаузен», где звучит фраза: «Это не просто факт, это и есть так на самом деле». Но когда мы подвергаемся тому или иному воздействию, надо понимать: это воздействие мы сами поняли и приняли, или оно кем-то спущено, является насилием над нашим поведением, над нашим образом жизни, над нашими сценариями развития. Вот это вопрос — насколько мы понимаем и принимаем, что происходит вокруг.  

Моя любимая формула, которую я не устаю повторять, принадлежит великому психологу и философу Виктору Франклу: «Тот, кто знает, зачем, сумеет выстоять любое «как». Поэтому ключевой вопрос: понимаем ли мы, по каким причинам в разных местах планеты люди оказываются вынуждены идти на самоизоляцию, и какую помощь, какую жизнь организовать в этих самоизоляциях. Этот вопрос связан прежде всего с тем, что самоизоляция (слово «само» здесь ключевое) — это социальная и психологическая гигиена общества как противодействие и пандемии, и инфодемии. 

И здесь возникают две стратегии, два сценария поведения. Одна стратегия вынуждает нас, увы, воспринимать меры по изоляции как зло. Это стратегия страуса: «Меня изолировали, а я вовсе не понимаю, почему это сделано. Я считаю, что риски, о которых говорит телевидение и вещают газеты, меня обойдут стороной». К этой стратегии прибавляются стереотипы разных стран. В нашей стране любимый стереотип: «Авось пронесет, промчится мимо. И не такое переживали, и это переживем».  

За этим стереотипом своя история, но формула «моя хата с краю, ничего не знаю» здесь не сработает, потому что перед нами эпидемия, которая является проявлением планетарной катастрофы и одновременно проверкой на кооперацию, на взаимодействие, на жизнь сообща. Об этом сегодня говорят лучшие умы разных стран. Везде говорят о том, что мы можем встретить эту беду только общими усилиями, и гигиена, изоляция — это спасение других и спасение себя. Здесь вдруг становится неразрывным, что каждый человек — это одновременно другой человек. Изолируя себя, ты спасаешь других. 

Другая стратегия — это стратегия бдительности. В отличие от стратегии страуса, это не глубокий уход в психологическую защиту, отрицающую реальность, с которой мы столкнулись. Это когда и лидеры разных стран, и лидеры общественного мнения начинают понимать, что чем более панорамно мы увидим изменения, тем скорее мы сможем найти действенные меры выхода их критической ситуации. Эта стратегия становится сегодня, как мне кажется, наиболее востребованной. 

Мы проходим сейчас полосу социально-психологических рисков, полосу испытания, насколько мы окажемся одинокими. В этой полосе нужно понимать, что у нас всегда есть собеседники. Одним из самых интересных собеседников, с которым мы редко общаемся, а иногда и боимся общаться, являемся мы сами. Потому что задать вопросы самому себе, поставить великий вопрос о смыслах, остановиться, оглянуться, что я понаделал в этой жизни, ради чего, это очень трудно. Очень трудно, поверьте мне, с самим собой разговаривать по душам. 

С другой стороны, в ситуации, когда возникает вынужденная социальная изоляция и проверка на социально-психологический сопромат нашего сознания, появляется уникальная возможность посмотреть, кто он, значимый другой, кто он, кто рядом с тобой, кто он, которого ты называешь тем, без кого не можешь существовать. Есть такой психологический феномен «мы—самость». Кто наша коллективная самость? Наши дети, наши внуки, наши бабушки и дедушки, наши мамы и папы. Они должны так или иначе простроить пространство коммуникации и найти, что их в этой ситуации может заинтересовать, мотивировать и объединить, есть ли общие любимые книги, есть ли общие любимые фильмы, есть ли общие проблемы, которые надо решать сообща. Это время общения друг с другом. Как только вы начинаете общаться, вы перестаёте быть одинокими. У Сенеки есть гениальная фраза: «Не согласись со мной хоть в чём-нибудь, чтобы нас было двое». И я эту фразу не устану повторять. 

 

Джейсон Фрайд — генеральный директор и соучредитель компании Basecamp, которая разрабатывает софт для совместной работы удаленных групп, больших и маленьких. Он и его команда работают полностью удаленно уже более 20 лет — начиная с дизайн-магазина 37signals (где появился Ruby on Rails) и заканчивая Basecamp, у которой на сегодня 3,3 млн зарегистрированных пользователей.

Наш разговор с Фрайдом состоялся 16 марта, когда множество американцев перешли на режим работы из дома, который может растянуться на много недель.

Расскажите нам о Basecamp и поделитесь советами с людьми, которые только начали работать из дома.

Мы написали об этом книгу под названием «Remote. Офис не обязателен». Многое из того, что мы в ней рассказали, — часть нашей жизни. Мы около 20 лет работаем удаленно, так что многому научились.

Сейчас действительно наступил момент, когда нужно пересмотреть, как люди работают. Люди идут по ошибочному пути, пытаясь работать так же, как в офисе, только удаленно: такое же количество собраний, такое же количество людей на собраниях, просто с помощью видеоконференций. Они не используют потенциальную выгоду удаленной работы — асинхронность, которая означает, что вам больше не нужно делать все в режиме реального времени. Можно дать людям больше времени в течение дня — длительные промежутки времени, когда их никто не прерывает и они могут выполнить больше творческой работы.

Преимущество удаленной работы заключается в том, что она (как правило) устраняет то, что может отвлекать в офисе: шум, люди, которые хлопают вас по плечу, и периодические собрания.

Что бы вы сказали руководителям и другим людям, которые незнакомы с этой системой и потенциально ощущают дискомфорт?

Некоторые менеджеры могут задаться вопросом, откуда им знать, что работа выполняется, если они не видят людей. Единственный способ увидеть, выполняется ли работа, — это посмотреть на работу. Поскольку людям дома не нужно делать вид, что они «заняты», они могут выполнять задачи по собственному графику. То есть это более мягкий способ выполнить работу, как только вы справитесь с первичным дискомфортом. Вы поймете, что такая работа спокойнее, она меньше прерывается, у вас есть свое время и пространство. В типичных обстоятельствах это реальные преимущества удаленной работы. И я призываю людей искать именно эти особенности и не пытаться повторять все то, что вы делаете в офисе (с точки зрения собраний и повседневной структуры). Забавно, что большинство компаний привлекают юристов или бухгалтеров на аутсорсинг, которые работают удаленно. Мы доверяем профессионалам при выполнении их работы, и именно так мы должны относиться и к сотрудникам. Поверьте, что ваши подчиненные справятся со своими задачами.

Как инструменты вписываются в опыт работы из дома?

Выбранные вами инструменты оказывают большое влияние на объем работы, которую можно выполнить. Если вы хотите поддерживать постоянное общение, люди будут отвлекаться еще больше, чем раньше, их день будет разорван на множество мелких кусочков. Поэтому я предлагаю (конечно, я немного предвзят, потому что мы делаем Basecamp) найти инструмент, который позволяет асинхронную работу. Многие из нас не успевают реально работать в офисе из-за непрерывной череды собраний и ожидания немедленных ответов. Удаленная работа позволяет людям выполнять свои задачи. Поощряйте замедление. Торопливость и удаленная работа сочетаются плохо.

Каким компаниям или командам подойдет эта модель?

Любые творческие или «информационные» проекты, такие как разработка программного обеспечения, журналистика, дизайн, консалтинг, даже бухгалтерский учет и право. Привыкнув, вы сможете делать все больше и больше творческой работы. Если вы целый день сидите за компьютером, то, вероятно, сможете хорошо работать удаленно.

Какую структуру вы создаете для нового члена команды, который не привык работать удаленно?

Как руководитель команды или менеджер вы должны понять, что есть некоторая кривая обучения. Это все равно, что вручить гитару человеку, который никогда на ней не играл, и ожидать, что он сейчас же сыграет мелодию. Дайте им возможность глубоко вникнуть в дело. В помощь новичкам составляйте команды людей, у которых есть опыт, сочувствие и способность обучать. Кроме того, снизьте свои ожидания, особенно в начале. Когда мы нанимаем нового сотрудника, мы говорим, что первые 90 дней — это не работа, а знакомство с местом, сотрудниками, с процессом и ценностями. То же самое относится и к удаленной работе. Потребуется несколько недель, чтобы понять окружение, инструменты и вещи, c которыми вам трудно справиться. Руководители должны убедиться, что у людей есть возможности для этого. Воспользуйтесь преимуществами: у вас есть три-четыре часа, чтобы вдумчиво поработать над проблемой, а не 15 минут, чтобы быстро сделать что-то между собраниями.

Что вы скажете руководителям и менеджерам, которые хотят поддержать свою компанию или команду, недавно ставшую удаленной?

Это будет вызовом для людей. Многие люди не смогут полноценно работать целый день, потому что детские сады и школы закрыты, а их соседи по комнате и партнеры находятся дома — но вы все равно должны платить им, как обычно. Признайте реальность ситуации: сейчас люди могут работать только 60% времени. Владельцам важно отнестись к этому с пониманием.

У людей будет меньше времени, потому что семейная жизнь слишком изменилась. Нам придется снизить нагрузку. Я надеюсь, что этот опыт изменит мнение боссов и менеджеров, которые считают, что невозможно обойтись без определенного количества собраний или переживают, что люди не будут знать, что делать, не будучи физически в офисе. Хотя сейчас мы работаем из дома вынужденно, я думаю, этот опыт сохранится по крайней мере факультативно в будущем, что станет огромным коллективным шагом вперед.

Важно не пытаться повторять то, что вы делаете в офисе, а уменьшить количество задач, которые, по вашему мнению, вам нужно выполнить. Мы должны обуздать свои амбиции прямо сейчас и проявлять чуткость к ситуации, в которой находимся.

А что вы скажете людям, которые сейчас работают дома с детьми, родителями, соседями по комнате, партнерами, и которые не привыкли к такой рабочей обстановке?

Это пересмотр границ и пространства. Это новая территория, даже для команды Basecamp, которая занимается этим уже 20 лет. Руководитель нашего оперативного отдела, у которой теперь муж и ребенок дома, признается, что это хаос. Компании должны признать, что в ближайшие несколько месяцев они не смогут достичь всего, что планировали, учитывая реальность происходящего. Когда люди (и их руководители) осознают, что им не придется работать полный рабочий день, как они привыкли, это поможет им перейти на удаленную работу.

Итак, на ваш взгляд, в данный момент необходим более чуткий подход?

Такой подход более гибкий и в некоторых отношениях действительно здоровый. Мы говорим о том, что работа не так важна. Мы любим свою работу, но если мы снизим темп на 90 дней, потому что в жизни людей происходит что-то другое, все будет хорошо. Это хорошее напоминание о том, что нам не нужно постоянно работать на полной скорости. Сейчас, очевидно, очень страшный момент, но, надеюсь, мы сможем понять, что работа может быть иной, в хорошем смысле.

Что означает этот момент для нас с точки зрения характера работы и нашего восприятия?

Он означает разрыв инерции, и это здоровая сторона происходящего. Инерция может быть мощной: делать сегодня то, что я делал вчера, потому что это сработало. Многие компании работают на автопилоте, не тратя время на пересмотр своих действий. Когда что-то сбивает вас с курса — а сейчас мы настолько отклонились от курса, насколько только можно себе представить — это дает людям возможность осмотреться и понять, что нужно изменить. Нам не нужно делать все так, как мы делали это в офисе. Что произойдет, если мы не будем?

Что бы вы сказали менеджерам, которые могут использовать текущий момент в качестве эксперимента, чтобы понять, насколько ценна может быть удаленная работа для их команды или организации?

Я бы оценивал это так: какие ощущения? Суть ведь не в цифрах или измерении производительности, сроках или количестве встреч. Когда все это закончится, почувствуем ли мы, что хотим больше работать дома, может быть, два дня в неделю? Это шок для системы, поэтому нам нужно потратить некоторое время, чтобы привыкнуть к новой обстановке. Но когда все закончится, захотят ли люди вернуться на работу в офис?

Наши выводы:

• Нужно пересмотреть, как мы работаем: как личность, как команда, как компания. Какие подходы можно пересмотреть в совокупности? Без каких собраний можно обойтись? Как можно урезать список дел на день?
• Гибкость и сочувствие — ключевые понятия. Это ново для многих людей, и это, без сомнения, смягчающие обстоятельства. Будьте терпеливы с собой и своими товарищами по команде.
• Скорректируйте свои ожидания в качестве руководителя: сколько собраний необходимо, насколько сильно стоит полагаться на программное обеспечение для общения, насколько продуктивными будут люди, столкнувшиеся с огромными изменениями в домашней и рабочей обстановке. Снизьте свои ожидания и будьте гибкими.
• Оценивайте ощущения от удаленной работы, а не цифры.

Паника любит компанию.

Тем не менее есть практичная, эффективная и рациональная альтернатива — спокойствие.

Если вы находитесь в переполненном самолете, и один из пассажиров трясется от страха из-за турбулентности, паника в конце концов утихнет. Если же таких паникеров шестеро, то вполне возможно, что в конце концов паника охватит и всех других пассажиров. Чтобы распространиться, панике нужно несколько опорных точек.

То же самое бывает в летних лагерях для десятилетних. Если в одном домике по дому тоскует только один ребенок, то обычно он забывает об этом в конце концов и начинает наслаждаться летом, потому что когда нас окружают люди в хорошем настроении, мы и сами находимся в хорошем настроении. Но три или четыре тоскующих по дому ребенка могут изменить всю картину.

Спокойствие — это демпфирующий механизм, но оно не так эффективно, как паника.

Библиотека — это, как правило, тихое место, потому что так уж заведено — в библиотеке нужно вести себя тихо. Поскольку так заведено, людей, которые следуют этому правилу, достаточно, чтобы поддерживать статус-кво. Но нужно прилагать усилия, чтобы создать спокойную обстановку, потому что коэффициент спокойствия не может конкурировать с паникой, когда дело доходит до распространения.

А Twitter? Twitter был создан, чтобы доводить панику до максимума. Спокойствие не поощряется, паника разгорается. И если в реальной жизни вы общаетесь с людьми, которые проводят много времени в социальных сетях и на новостных сайтах, вы приглашаете их всех в свой круг.

Мы можем найти много причин, почему те пятьдесят лет, когда у нас было только три главных телеканала, были неидеальными. Но сочетание олигополии и регулирования означало, что ни один из них не сеял панику. Они были созданы не для этого. А когда появились кабельные новостные телеканалы, оказалось, что паника — отличный способ заработать. Не для того, чтобы все наладить, а просто для того, чтобы распространить гнев и страх.

Если паника помогает, то, конечно, давайте, вперед. Но это бывает редко.

Вместо этого:

• Следите за тем, какую информацию получаете.
• Держитесь подальше от социальных сетей.
• Работайте. Что бы то ни было, это лучше, чем паника.
• Постоянно следить за новостями — это ловушка и надувательство. Пять минут в день — все, что вам нужно.

На прошлой неделе в бизнес-школе СКОЛКОВО состоялась-конференция «Антихрупкость. Как пережить «идеальный шторм». Известные ученые, специалисты из разных областей попытались ответить на вопрос, каким выйдет мир из наступившего кризиса. «Идеономика» публикует фрагменты выступления доктора, психолога, руководителя «Школы Открытого Диалога» Дмитрия Шаменкова. 

Происходящая ситуация была предсказуема. Еще в октябре прошлого года выдающиеся эпидемиологи, по-моему, из Гарвардского университета опубликовали мощную статью, в которой шло описание предстоящих эпидемиологических проблем. Речь шла о том, что человечество пока к этому не готово, и то, что происходит — это своеобразная глобальная прививка для человечества, которая заставляет нас подготовиться. Потому что если мы в глобальном смысле не изменим модель своего повседневного поведения, то мы столкнемся с достаточно серьезными изменениями климата, которые будут сопровождаться транзитом инфекций — и вирусных, и бактериальных — с юга на север.  

Траектория эволюции всегда была связана с объединением отдельных живых систем, в том числе людей, вокруг решения общих проблем. Именно в ходе такого сотрудничества у систем возникали уникальные свойства, которые давали возможность в дальнейшем снова и снова справляться с подобными проблемами. Соответственно, те системы, которые не участвовали в сотрудничестве, постепенно остались где-то на задворках эволюции. И наблюдая живую природу, мы отчетливо видим, что на планете Земля доминируют сотрудничающие виды. Их 5-7, их можно посчитать, но они занимают всю поверхность Земли. Так вот для нас, для людей, этот закон, связанный с объединением вокруг общих результатов деятельности, выражается в том, что как только мы теряем коммуникацию, как только разобщаемся, для нас это состояние становится наимощнейшим стрессом.  

В работах профессора Джона Качиоппо из Чикагского университета были показаны физиологические эффекты разобщения и одиночества. У нас снижается физическая активность, повышается склонность к ожирению, злоупотреблению психоактивными веществами, ухудшается сон, повышается сопротивляемость стенок сосудов, растет артериальное давление, уровень кортизола, иммунитет в конечном итоге проседает. Недавние исследования Университета Калифорнии, проведенные в октябре прошлого года, показали, что когда человек вдруг оказывается в одиночестве, один на один с проблемой или в изоляции, в организме резко растет уровень воспаления. Эволюционно мы должны быть друг с другом. Когда мы вместе, вероятность получения ран ниже, поэтому поддерживать воспаление на таком уровне не нужно. Как только мы оказываемся в одиночестве, у нас очень сильно растет воспаление и одновременно проседает противовирусный иммунитет, так как контакта с другими нет, и вероятность попадания в нас вирусных частиц мала.  

Поэтому для нас сейчас состояние изоляции является наиболее важным фактором риска. Более того, как показали работы профессора Николаса Кристакиса, люди, которые нас окружают, определяют наше состояние здоровья. То есть мы не просто связаны друг с другом, для нас эта связь критична. Разобщение является чуть ли не основным фактором риска смертности, конечно же, наряду с курением, пневмониями, ожирением.  

Вы знаете, что довольно часто люди умирают, выходя на пенсию, покидая свое рабочее место. Очень важно понимать, что разобщенность на физическом уровне сегодня не должна стать разобщенностью на уровне смыслов, иначе мы столкнемся с последствиями немного большими, чем те проценты смертности, которые мы наблюдаем сейчас.  

Что же нам делать в связи с инфекционной угрозой, с которой мы столкнулись?  

Самое важное, что мы можем предпринять — это работа с уровнем стресса. Надо понимать, что стрессоустойчивостью нужно заниматься на регулярной основе. Это как постоянная тренировка: если все время тренируешься, и тебе вдруг надо пробежать стометровку, то ты не загнешься на ней. Поэтому важно готовить себя к ситуациям подобного типа в будущем. С другой стороны, сейчас мы можем облегчить себе прохождение через стресс. Первое и, возможно, самое главное, на что стоит обратить внимание — это социальная интеграция и элементы экзистенциального переосмысления того, что происходит. Чем быстрее мы воспримем ситуацию как долгоиграющую, тем быстрее у нас появится ресурс для действия. То есть уходить в «отрицалово», как многие делают сейчас в социальных сетях, считая, что проблемы не будет, не нужно. Проблема будет. И она очень сильно повлияет на поведение огромного количества масс. 

Для индивидуального, личного уровня важно понимать следующее. Каким бы мы кремнем ни были, каким бы мы сильным человеком ни были, каким бы мы руководителем ни были, первое, что очень важно сделать – расшерить свои переживания. Важно признать наличие сложных переживаний и поделиться с близкими людьми. Если у вас есть система доверительных отношений, в которых вы можете открыть себя и поделиться своими сложными переживаниями, то вы молодец, вы выиграете.  

На втором месте непосредственная работа с уровнем стресса. И первый фактор здесь — хорошее самочувствие. Есть прямое указание на то, что конкретно делать с самим собой, чтобы действительно улучшить качество работы систем саморегуляции. По-научному это называется биофидбэк (biofeedback), или биологическая обратная связь. То есть мы можем наладить связь между нашим сознанием и нашими физическим ощущениями. Мы можем начать себя целенаправленно хорошо чувствовать, не дожидаясь проблем со здоровьем. Если я выделяю небольшое время для того, чтобы понаблюдать за тем, как я дышу, понаблюдать за ощущениями во время дыхания в животе, в своём теле, то таким образом в моём организме настраивается биологическая обратная связь между мозгом и телом, и мой мозг начинает автоматически настраивать процессы здоровья, происходящие в моём организме. Так называемая нейроимунная эндокринная система приходит в баланс. Можно в течение дня выделять по 5-10 минут для микронастройки на такие позитивные состояния.  

Есть более сложный, но очень важный момент: цель физиологически определяет наше восприятие. То, что я информационно получаю от мира, определяется тем, на что я настроен. То есть настраиваясь на здоровье, я очищаю восприятие, я не хаотично все подряд воспринимаю. У меня происходит очистка фильтра, я начинаю другими глазами смотреть на мир, я начинаю видеть возможности, ресурсы. Я выхожу из состояния стресса.  

Очень важны и поведенческие привычки. На первом месте — сон. Это самый важный фактор, который защищает наш иммунитет и сознание от развития заболеваний. Что мы можем сделать? Мы можем специально выделять время на сон. Я даже стал специально замерять время, выделяемое на сон, потому что я настолько зациклен на деятельности, что зачастую не замечаю, что сплю недопустимо мало. Нормальное время сна — это как минимум семь с половиной — девять часов.  

Наконец, следующее – это гигиена внимания. Я уже сказал, что цель определяет восприятие. От того, какой информационный поток вы поглощаете, зависит то, что вы воспринимаете, то, какие действия совершаете. На протяжении дня мы легко можем отвлекаться от своих целей и попадать, вы знаете, куда? В телевизор, например. В ситуации, когда для нас фактор стресса первичен, и всё сосредоточено на вирусе, мы можем утонуть там – и, соответственно, можем принимать ошибочные решения, основанные на панике.  

Если сейчас наша популяция стремительно впадет в депрессию, то мы можем ожидать большого всплеска агрессии в обществе. Поэтому всем здравомыслящим людям нужно об этом позаботиться. Прогноз карантинных мероприятий таков, что это не будет коротко, это довольно значимый период времени. Нам нужно встать на точку нуля и строить жизнь так, как будто бы так, как сейчас, будет всегда. И тогда мы сможем вырастить новую парадигму решения задач.  

На прошлой неделе в бизнес-школе СКОЛКОВО состоялась-конференция «Антихрупкость. Как пережить «идеальный шторм». Известные ученые, специалисты из разных областей попытались ответить на вопрос, каким выйдет мир из наступившего кризиса. «Идеономика» публикует фрагменты выступления одного из спикеров конференции, профессора практики СКОЛКОВО, эксперта SEDEC Павла Лукши.

Мы имеем дело не с концом света, а с достаточно обычным событием эпохи стратегической неопределённости. И весьма вероятно, что в ближайшее время, на горизонте десятилетия, мы ещё не раз увидим подобные процессы.  

По поводу коронавируса ходит уже много шуток (хотя некоторым территориям уже становится не до шуток, в той же Италии, где, к сожалению, динамика не очень хорошая), но многие обращают внимание на то, что эта пандемия выглядит как образовательная. Она показывает нам очень многие вещи в относительно безопасном режиме в сравнении с действительно опасными эпидемиями прошлого. Если мы посмотрим на испанку, где смертность достигала 20–30%, на эпидемию чумы, когда в некоторых случаях полностью вымирали целые поселения, то по сравнению с этим «корона» — как миллениал, который хочет повысить ответственность людей и привлечь внимание к проблемам здравоохранения.  

Некоторые начали говорить, что эта пандемия не была предсказана. Ничего подобного. Много серьезных аналитиков ставили вопрос о повторении сценариев, подобных атипичной пневмонии или больших эпидемий прошлого, и всего несколько лет назад, и в последние 20 лет. Я приведу в пример только двух из множества таких аналитиков. Билл Гейтс в своих интервью не раз говорил, что он считает глобальные эпидемии самым серьезным экзистенциальным кризисом, который может по-настоящему нарушить ход жизни всего человечества. Джером Глен, создатель крупнейшей сети футурологов планеты Millennium Project, одним из главных вызовов ближайших лет называл именно эпидемии как новых вирусов, так и вернувшихся старых. В его текстах говорилось о том, что надо разработать глобальный план реакции на это. Это характерный пример ситуации, о которой много предупреждали, но оказались к ней не готовы. Нас предупреждали еще примерно о 15 угрозах — политических, экономических, экологических. Многие из них реализуются в ближайшие 10-20 лет.  

Мы столкнулись с ситуацией, которая называется умными словами «VUCA—мир», или волатильный, сложный, неопределённый, расплывчатый мир. Но мы иногда переводим это как “опаньки-мир”, то есть это переживание очередного неожиданного события. Опять неожиданно пошёл снег! Но пожары, наводнения, снегопады – это то, к чему, например, экономика города научилась адаптироваться. А есть вещи, которые точно так же действуют на глобальном уровне. Мы пока ещё живём на гораздо более локальном уровне – региональном и национальном. Но бóльшая часть вызовов XXI века носит глобальный характер. 

Мы видим, что эта пандемия стала пандемией именно в силу взаимосвязанности. Как вирус проник в Европу? Одна из версий, что была неделя моды в Милане, приехали люди из Китая и привезли его с собой. Раньше та же «черная смерть» распространялась по планете, по Евразии в течение нескольких лет. Здесь в течение нескольких недель заражение распространилось на все континенты мира, кроме Антарктиды. И это указывает на состояние мира. Мир взаимосвязан, и эти потоки людей, товаров не случайны, они связаны с тем, что мы живем в глобальной экономике и все влияем друг на друга. Этот мир уже не разобрать, его надо принять.  

Если сейчас возникнет естественное желание “окуклиться” и разъединиться, то первое, с чем столкнутся правительства по всему миру, — это колоссальное сопротивление экономики, потому что центры компетенций распределены по всему миру. Чтобы собрать iPhone, нужно вовлекать людей из Великобритании, США, Швеции, Китая, Малайзии и так далее. И это уже факт, который сложился. Я думаю, главное, что мы увидим на выходе из этой пандемии, что сработает на ее решение — это именно то, как люди научатся кооперироваться в глобальном масштабе и ученые всего мира смогут крайне быстро решить эту проблему. Мы уже в первые недели после начала эпидемии получили полностью секвенированный геном. Это один из индикаторов того, что наука находится на другой стадии. Сейчас уже несколько десятков лабораторий по всему миру запустили поиск вакцины. И никаких аналогов подобной системной реакции не было в прошлом. Но здесь именно видно, что правительства, которые привыкли работать в рамке нации, начинают сбоить. И вот это, на мой взгляд, одна из главных проблем. 

Но некоторые компетенции, которые сейчас носят глобальный характер, станут более локальными. Одна из проблем, которую мы начнем серьезно обсуждать и в нашей стране, и в мире — это продовольственная безопасность. В наших супермаркетах сейчас товары со всего мира, но при этом мы не умеем нормально обеспечивать себя мясом и остальными продуктами. Для многих нарушение глобальных цепочек обернется вопросом, насколько получится прокормить свое население. Я думаю, что, в частности, произойдет релокализация производства пищи. И это хорошо не только для экономики, но и для экологии. В каком-то смысле пандемия учит нас сдвигаться в сторону более гармоничного, более разумно устроенного общества.  

Нам важно понимать, что глобальный мир развивается по графику, который часто называют экспонентой. Мы видим, что рост населения, рост мирового ВВП и еще множество других человеческих показателей, точно так же, как рост экологического следа человека на планете — все они разрастаются по экспоненте. Иногда этот процесс называется эпохой великого ускорения. Почему? Потому что он ведет себя примерно так же, как сейчас коронавирус: сначала немного, а потом резкий скачок. Конечно же, такая динамика ставит вопрос о стратегической устойчивости модели жизни человека на планете.  

Я не хочу сейчас играть в Грету Тунберг, но есть очень серьезные системные исследования о так называемых границах существования человечества на планете, которые проявляются через взаимодействие человека и разных планетарных систем — биосферы, атмосферы, океанов и так далее. Мы нарушили баланс отношений по всем фронтам. Исследование, которое называется “Планетарные границы”, показывает, в каких областях у нас есть серьезные проблемы. И этих зон, в которых человек не сможет справиться с последствиями этих нарушений баланса, очень много. В первую очередь они связаны с производством пищи и нашими отношениями с живыми системами. Многие исследователи подчеркивают, что само появление коронавируса — это результат контакта  с живыми видами, которые раньше от нас были изолированы.  

Все это указывает на простой процесс: мы находимся в жизни вне баланса. Чем дальше мы как цивилизация движемся по пути этой эволюции, тем дальше мы выходим из равновесия. И рано или поздно мы либо войдем в некую стабильность, в новую нормальность, либо мы, извините, коллективно грохнемся.  

То, с чем мы столкнулись сейчас — это не просто кризис пандемии. Это одна из репетиций, демонстрирующих нам, как может реализоваться нарушение баланса с планетой. Представьте себе, если бы у нас сейчас был не относительно безопасный вирус, а что-нибудь типа чумы или новых вирусов, аналогичных чуме по действию, которые имели бы летальность выше 50 %. Все было бы сейчас совершенно по-другому, была бы другая реакция, распространившаяся с той же скорость. Не хочу вас пугать. Такие вирусы есть.  

Есть довольно известное высказывание: “Лучший способ предсказать будущее — это создать его”. Занятие активной позиции относительно будущего и попытка сегодняшним выбором программировать завтрашний день на самом деле меняет ситуацию. Проходя через череду кризисов, мы можем войти в мир, в котором мы соберём другие отношения с природой, другие отношения с техносферой, другие отношения между собой. Но начинать надо, по большому счету, с себя. С принятия, что мы входим в другой мир, который будет сложным, неопределенным, он чем-то похож на лес, в котором много возможностей, но и много неожиданностей. Если мы так же будем относиться к вселенной, понимая, что тот разнообразный неопределенный мир таит огромное количество возможностей, то, научившись работать с этим, мы будем находиться в режиме процветания. И многое зависит от того, как мы работаем со своим личным развитием и с компетенциями своей семьи и своих детей.  

Старые модели образования и то, как люди мыслили о себе и своем развитии, концентрировались в основном на так называемых жестких навыках (за что мне сейчас платят, что измеримо, что можно проверить в тестах и так далее) — все это имеет относительно короткий срок жизни. Например, когда у нас парадигма финансов перезагружается, появляются криптовалюты, блокчейны, появляется абсолютно другой круг компетенций, которые нужно срочно осваивать. И таких секторов у нас огромное количество. Мы входим в мир, в котором эти жесткие контекстные, специализированные навыки носят характер одежды, которую мы надеваем, но не носим всю жизнь. А то, что ближе к нам самим, — это те самые мягкие навыки, которые позволяют нам адаптироваться к разным ситуациям. Это так называемые экзистенциальные навыки, позволяющие нам качественно жить нашу жизнь. 

Что нужно развивать, чтобы быть готовым к обществу неопределенности? Первое — это осознанность управления вниманием. Сейчас люди массово вышли в онлайн, и те, кто умеет сосредотачиваться, кто умеет понимать, почему они обращают внимание на что-то, они уже в выигрышной позиции.  

Второе. Ситуация кризиса ставит вопрос об умении управлять своим жизненным ресурсом и проявляют жизнестойкость, не сдаваться обстоятельствам. Чтобы учиться новому, нам нужно не просто брать у кого-то учебники, а во многом создавать эти решения. И что очень важно – это то, что в одиночку мы с этими ситуациями не справимся, поэтому умение договариваться, проявлять симпатию, сопереживание и выстраивать межчеловеческие связи – это главное, что помогает нам перейти через любой подобный кризис. 

Эми Орбен — научный сотрудник Колледжа Эммануэля и отделения познания и развития мозга Университета Кембриджа. Она работает в области экспериментальной психологии и работает с большими данными, чтобы понять, как социальные сети и использование цифровых технологий влияют на благополучие подростков. Ее последняя статья, написанная в соавторстве с Эндрю Пжибильски, посвящена взаимосвязи между подростковым сном и технологиями.

В последние годы часто высказываются предположения, что цифровые технологии, особенно смартфоны, могут отрицательно влиять на психическое здоровье, способность концентрироваться и режим сна. Есть ли веские доказательства в поддержку этих опасений?

По сравнению с тем, сколько публичных дискуссий и какой охват получают эти вопросы, реальных фактов очень мало, и они не слишком надежны и очевидны. Я думаю, что на этот вопрос так трудно ответить как раз из-за отсутствия качественных данных.

Вы написали о «низком качестве измерений, доступных сегодня», потому что они основываются на ответах самих подростков. Значит ли это, что опасения могут быть реальными, просто пока нет никаких доказательств?

Мы как общество всегда обеспокоены новыми технологиями, и это совершенно естественно, и поэтому нужно уважать эту обеспокоенность. Но мы находимся на этапе, когда эти проблемы, хоть у них и мало доказательств, служат движущей силой политических изменений и политических дебатов. По-прежнему так мало качественных данных о том, как мы, общество, и наши дети, на самом деле взаимодействуем с технологиями — со всем их широким спектром, который мы используем ежедневно.

Вы отмечали, что такие данные не появятся до тех пор, пока Google, Facebook и крупные игровые компании не поделятся информацией, которая есть на их серверах. Как вы думаете, что мы увидим, если они это сделают?

Передача этих данных стала бы огромным шагом вперед в том, что мы знаем о технологиях. Эти данные позволили бы нам этичным образом сделать намного больше, чем какое бы то ни было спонсирование исследований. Выяснится, что технологии невероятно разнообразны. Мы используем их по-разному, с разными мотивами, для доступа к огромному количеству различного контента. Выяснится, что определенные типы использования негативно влияют на определенных людей. Но также выяснится, что определенные типы использования влияют на определенных людей положительным образом.

Нужно ли законодательно обязать эти компании делиться своими данными?

Я думаю, что пришло время продвигать обмен данными, а не просто говорить компаниям, что они должны это делать. Прямое сотрудничество с исследователями не работает, потому что мы, исследователи, ничтожны по сравнению с этими технологическими гигантами. Я не думаю, что компании должны просто отдавать все свои данные, но да, необходима более централизованная и обязательная система обмена данными.

В отсутствие этих данных важно ли, что многие ведущие деятели Кремниевой долины ограничивают своих детей в использовании социальных сетей и смартфонов?

Я думаю, что ориентация на этих конкретных людей из Кремниевой долины и их детей может вводить в заблуждение, потому что они — очень привилегированная и элитная часть общества. Я не думаю, что их подход отражает то, как живут все остальные, и стоит придерживаться более разнообразных взглядов на воспитание детей. Кроме того, не вся Кремниевая долина так делает. Многие никак не ограничивают использование технологий.

Люди говорят об экранном времени, влияющем на психическое здоровье. Но, по-видимому, есть разница между, скажем, использованием смартфона, чтобы сделать домашнее задание, и просмотром Instagram новой подружки твоего бывшего парня?

Сто процентов. Мы регулярно обобщаем влияние социальных сетей и технологий, потому что эти технологии новые. Мы часто воспринимаем их как одно целое, но у технологий, вероятно, столько же разных применений, сколько и пользователей. Разные технологии используют разные эффекты. На платформе Instagram, например, разный контент производит разный эффект. Более того, один и тот же контент может оказывать различное влияние на разных людей или на одного и того же человека в разные периоды времени.

Очевидно, эмпирические данные и бессистемные наблюдения — это разные вещи. Но имеет ли значение то, что дети — и взрослые — кажется, все меньше способны выполнять некие задачи, например, читать книги, не заглядывая постоянно в смартфон?

Сейчас люди часто жалуются, какую важную роль играют смартфоны в их жизни. Чтобы собрать научные данные, нам потребуется больше времени, но я вижу, что в ближайшие пару лет мы лучше поймем, как они на нас влияют, например, на способность сохранять внимание. Но пока мы мыслим дихотомиями, технологии вызывают огромное беспокойство в повседневной жизни, и это мешает спокойно исследовать тему с научной точки зрения.

В прошлом году вы критиковали международный конгресс Королевского колледжа психиатров в Лондоне за поддержку идеи, что социальные сети «истощают запасы нейротрансмиттеров», хотя тому не было представлено никаких доказательств. Разве ученые-психиатры не врачи, прошедшие медицинскую подготовку? Почему они утверждают что-то, не имея доказательств?

Я думаю, что это очень пугающая область. Если погуглить «зависимость от смартфона», то станет понятно, что она существует, хотя это и не признанное психическое расстройство. Разговоры о влиянии смартфонов на мозг — это очень скользкий путь, потому что было не так много специфических исследований мозга. Широко распространено мнение, что смартфоны вызывают выброс допамина, а выбросы допамина приводят к зависимости. Что ж, все, что я делаю, что угодно, может вызвать выброс допамина, потому что это сигнал к получению удовольствия. Я могу болтать с друзьями или есть пиццу. 

Психолог Джин Твенге утверждает, что использование смартфонов связано с ростом подростковых самоубийств и депрессии в Америке. Она ссылается на исследования, которые показывают, что ограничение социальных сетей уменьшает чувство одиночества и депрессию. Есть ли в этом смысл?

У нас с Джин Твенге много разногласий по этому поводу. Если вы проанализируете исследования, в которых людей просили воздерживаться от использования социальных сетей, результаты будут действительно неоднозначными. Главное, что в исследованиях авторы пытаются принудить участников реализовать этот запрет, так что это не идеальные условия. Но мы обнаруживаем, что у некоторых участников снижается уровень кортизола, значит отсутствие социальных сетей снижает биомаркеры стресса. Но то же самое исследование показывает, что удовлетворенность жизнью также уменьшается. Так что к результатам можно подойти выборочно, но если посмотреть на картину в целом, история действительно сложная.

Отмечалось, что сегодня молодые люди представляют собой одно из наименее ожесточенных, самых образованных и социально связанных поколений за всю историю. Что может быть причиной их повышенной тревоги и депрессии?

Мои мысли сводятся к простому утверждению, что все сложно. Сегодня мы видим, что общество ищет единственную причину, вызывающую этот так называемый кризис психического здоровья, и очень легко указать пальцем на технологии. Социальные сети существуют только в последнее десятилетие, и они все более распространяются. И когда политики указывают на социальные сети, они не обвиняют родителей или политику — жесткую экономию или сокращение центров психического здоровья, — они ищут козла отпущения. Но если мы действительно хотим понять, что заставляет подростков чувствовать то, что они чувствуют, то мы увидим сложную сеть факторов, одним из которых будут социальные сети.

Как часто вы используете смартфон? И дает ли это вам повод для беспокойства?

Я использую смартфоны и социальные сети с подросткового возраста. И это ключевая часть моей профессиональной жизни, да и жизни в целом: он мне нужен, чтобы ориентироваться в городе, организовывать поездки на поезде и общаться с друзьями. Иногда я злоупотребляю. Недавно было Рождество, а в этот праздник я съедаю слишком много мясного пирога, хотя и знаю, что это плохо для меня. Иногда я использую социальные сети, чтобы спрятаться от проблем, и я знаю, что это плохо для меня, но, как и в случае с пирогами, я стараюсь держать себя в руках. Думаю, эта метафора диеты хорошо объясняет, как я использую технологии.

Вокруг вспышки коронавируса все больше слухов и дезинформации: это малоизвестный вирус, способы лечения которого все еще под большим вопросом, а страх перед смертью и болезнью может нарастать очень быстро. Встревоженная публика может быть особенно восприимчива к непроверенным слухам о том, как началась вспышка (нет, новый коронавирус не был создан в лаборатории), или об ошибочных мерах самозащиты (если только вы не больны или не ухаживаете за кем-то, кто болен, маски — это не решение!). А покупаться на ложь паникеров опасно.

Распространение дезинформации стало обычным явлением в социальных сетях. Люди делятся контентом из предвзятых источников быстрее, чем можно проверить факты и ограничить дезинформацию. Именно поэтому мифы о коронавирусе начинают появляться как на Facebook и Twitter, так и на YouTube и TikTok, а также в мессенджерах вроде WhatsApp. Приятель вашей тети, который есть у вас в друзьях на Facebook, может поделиться весьма сомнительной статьей, утверждающей, что коронавирус, безусловно, убьет вас скоро, прямо в этот момент. (Проверьте-ка свою ленту Facebook. Я подожду.)

Мы действительно многого пока не знаем о коронавирусе, и создателям социальных сетей сложно отличить правдивые детали от ложных. И это во много раз сложнее, когда дезинформация распространяется в закрытых группах.

Например, антипрививочники в приватных группах Facebook регулярно делятся дискредитирующими рассуждениями о прививках, которые впоследствии могут попасть в ленты пользователей Facebook, не входящих в эти группы. Сообщения в группах антипрививочников сложнее контролировать, чем общую новостную ленту, что и позволяет им распространять дезинформацию. Есть данные, что аналогичные группы сейчас порождают фейковый контент о коронавирусе, и пользователи начинают паниковать из-за сообщений, которые могут быть далеки от реальности.

Facebook, Twitter, YouTube и TikTok пообещали не допускать широкого распространения подобных сообщений. В частности, Марк Цукерберг 3 марта опубликовал длинное заявление, в котором пообещал, что соцсеть будет отмечать любую информацию, которой необходима проверка, и блокировать рекламу сомнительных предприятий, которые пытаются нажиться на страхах. Но из-за личных сообщений и групповых чатов, где друзья и члены семьи могут обсуждать все, от сплетен до более серьезных вопросов, сдерживать страх, вызванный угрозой здоровью, может оказаться невозможно.

Иногда слухи выходят в офлайн, будто они — часть телефонной игры. Один из членов группы может поделиться ссылкой с другой группой, другая группа еще с одной, и так до тех пор, пока множество людей, даже не использующих WhatsApp, не перестанут ходить в ресторан в Чайнатауне, где, как они уверены, повар заболел коронавирусом. Источника у этих историй обычно нет, но в результате компании теряют клиентов.

В одном диковинном, но остром случае бизнес нескольких ресторанов в корейском районе Лос-Анджелеса упал более чем на 50% из-за слухов, распространившихся через KakaoTalk. KakaoTalk — это приложение, похожее на WhatsApp, которое популярно среди корейскоговорящего населения. Пользователи из обеих стран делились изображением, на котором названы места, которые якобы посещала зараженная стюардесса во время пересадки в Лос-Анджелесе. Пост вызвал истерику, что от еды в этих ресторанах можно заразиться коронавирусом, и многие корейцы в Лос-Анджелесе массово их избегали. В этой истории не было ни капли правды, но слухи взяли верх над реальностью — такова сила группового мышления.

Хоть KakaoTalk и не зашифрован, как WhatsApp, это такой же частный и немодерируемый мессенджер. Социальные сети могут в некоторой степени контролировать контент на своих платформах, но когда дело доходит до частных сообщений и групповых чатов, право на конфиденциальность работает против попыток предотвратить распространение ложной информации. Должны ли компании вмешиваться, чтобы люди перестали (иногда неосознанно) распространять слухи, которые скрывают правду о надвигающемся глобальном кризисе? Или же это бремя лежит на людях, участвующих в групповых чатах? В одном из выпусков подкаста Reset я побеседовала с тем, кто старается это понять. Рассел Брэндом — редактор отдела политики в The Verge, где он освещает регулирование политики, технологий и культуры. Мы обсудили, кто должен останавливать распространение опасной дезинформации в частных сообщениях и групповых чатах.

Аллегра Франк: Когда речь заходит об обеспечении свободы слова в социальных сетях, мы сталкиваемся со множеством серых зон. Одно из них, на мой взгляд, особенно сложное, — это изолированные сообщества, такие как зашифрованные и частные каналы и веб-сайты, к примеру группы Facebook и мессенджеры. Там нет такой же модерации, как на более публичных платформах вроде YouTube, Twitter, Facebook. Значит ли это, что дезинформация легче распространяется в этих зашифрованных приложениях, где нет такой же степени модерации, как в публичных местах?

Рассел Брэндом: Я думаю, что цензура — это ругательное слово. Но в очень простом смысле если кто-то пытается что-то сказать в определенном канале, а вы им отвечаете, что, может быть, не стоит говорить этого, то это цензура. Но это не обязательно плохо. Я думаю, что цензура менее вредна, когда каналы информации все более масштабны.

Если вы транслируете национальные новости, которые могут посмотреть все, у кого есть антенна, и вы используете публичные эфирные волны, чтобы распространять дезинформацию, то имеет смысл применять к трансляции более высокие стандарты. Если кто-то делится ложной информацией в видео на YouTube, а оно алгоритмически рекламируется миллионам людей, то именно YouTube должен взять на себя ответственность за то, что он продвигает.

Ситуация сложнее, когда речь идет о зашифрованных групповых чатах. Скажем, это чат только для двоих участников — я просто возьму телефон и отправлю вам ссылку о коронавирусе. А что, если приложение для обмена сообщениями скажет: «Нет, вам нельзя отправлять эту ссылку»? Как-то странно.

Правильно, потому что нам, частным лицам, не нравятся варианты модерации, которые больше похожи на надзор. Так значит, на нас лежит обязанность проверять и останавливать распространение неправды? Facebook, конечно, скажет — да. Но какая ответственность лежит на пользователях за то, чтобы на самом деле сдержать эту дезинформацию, когда речь идет, например, о глобальном кризисе в области здравоохранения?

Я сомневаюсь, что полагаться на пользователей — хорошая стратегия. Достаточно ли того, что я поговорю со своей чокнутой теткой о том, чем она делится в интернете? Это, конечно, неплохо. Я меньше переживаю, если кто-то делится фейковыми новостями, чем тем, что может кому-то навредить. А в случае с дезинформацией это очень серьезно. Например, ваш ребенок может заболеть корью. Дело не только в том, что я считаю чьи-то убеждения неправильными: информация, которую они распространяют, наносит конкретный вред.

Это также относится к случаям, когда кто-то делится информацией, которая может разжечь существующую социальную напряженность и привести к насилию. Если кто-то публикует то, что сводит людей с ума и вызывает панику по поводу коронавируса, а затем каким-то образом причиняет вред себе или другим, это очень острая проблема.

Иногда люди, с которыми поделились мифами о коронавирусе или другими провокационными ссылками, пытаются в ответ развенчать их. И отправитель должен правильно понимать их мотивы. Они проявляют заботу, а не просто говорят: «Ты идиот. У меня другие политические убеждения».

Сегодня мы знаем куда больше, чем когда-либо прежде. Мы больше знаем о жертвах насилия или стихийного бедствия. Мы больше знаем о безумном богатстве или гнетущей бедности. Мы регулярно слышим обо всем этом.

Мы постоянно сталкиваемся с тусовщиками, звездами спорта или деловыми магнатами.

Мы узнаем, что люди бегут марафон или постятся неделю. Что они запускают бизнес или медитируют каждый день. Что они умеют программировать или фотографировать.

Но есть разница между тем, чтобы слышать об этом и пережить это самим.

Нет оправдания тому, чтобы быть не информированными. Но когда речь идет о важных вещах, также нет оправдания и тому, чтобы не иметь реального опыта.

Между нами и миром, каким он нам представляется, часто появляется стекляшка. Она увеличивает нашу информированность, но не оказывает такого же влияния, как опыт. Она на это не способна.

У нас есть столько информации, сколько мы никогда в истории не имели, но ценой тому стал опыт, который мы потеряли.