Автор: TechnoMag

«Современный город нуждается в полной реконструкции‎, — мурлычет соблазнительный голос на фоне бушующих оркестровых струн. — Что, если мы уберем машины? Что, если мы избавимся от улиц? Что, если бы все необходимое всегда было в пяти минутах ходьбы?» Слова сопровождаются анимацией, которая изображает продолговатую мегаструктуру, вырастающую из пустынного ландшафта и прорезающую песчаные дюны и горы непрерывной городской полосой: город с населением 9 млн. человек, запечатанный внутри зеркальной коробки. «Революция городской жизни длиною в 170 километров, — продолжает рассказчик, — защищает самую потрясающую природу земли и создает непревзойденные условия для жизни»‎.

У большинства городов нет собственных трейлеров в голливудском стиле, но они и не Line. В июле был представлен проект, который стал последней пьянящей фантазией маркетинговой машины королевства Саудовская Аравия с умопомрачительными заголовками и потоком кликов: видеоролики набрали 400 млн. просмотров, и цифра продолжает расти. Реклама обещает движение без автомобилей, жизнь без выхлопов, с собственным умеренным микроклиматом, где искусственный интеллект будет «постоянно изучать предсказуемые способы облегчения жизни»‎.

Стеклянные стены города высотой 500 метров утопают в пышных висячих садах, взгляд выхватывает пикселизированные стеклянные блоки зданий, фасады украшены узорами в виде печатных плат, как будто мегаполис — это суперкомпьютер, пригодный для жизни. Стены обрамляют глубокий каньон, усыпанный райскими террасами, озерами для купания и пикников, и все это парит над высокоскоростной железнодорожной линией, готовой пронести вас по городской ленте, надежно защищенной от внешнего мира.

Если это напоминает фильм Marvel, значит есть причина. Армия консультантов, привлеченных для работы над Neom — городским районом стоимостью $500 млрд, в котором расположена часть Line — состоит не только из градостроителей, но и многочисленных цифровых художников из индустрии спецэффектов. Согласно сообщению Bloomberg, в их число входят дизайнер Оливье Прон, который участвовал в создании «Стражей Галактики»‎, Натан Кроули, известный работой над мрачной трилогией фильмов о Бэтмене «Темный рыцарь»‎, и футурист Джефф Джулиан, работавший над апокалиптическими феериями «Война миров Z»‎ и «Я — легенда»‎. Если когда-либо существовало городское видение, которое охватывало бы наш климатический апокалипсис конца света, нефтедолларовый мираж горизонтальных стеклянных небоскребов в пустыне в пылающем мире — то это оно.

Планы Line сравнили с проектом «Непрерывный монумент»‎, разработанным итальянским коллективом Superstudio в 1969 году. Он был не планом умного города, а резкой критикой безжалостной урбанизации планеты. По словам соучредителя Superstudio Адольфо Наталини, их коллажи стеклянной мегаструктуры, бороздящей пустынные ландшафты, пересекающей океаны и поглощающей Манхэттен, были «негативной утопией». Они служили предупреждением против «ужасов, которые готовит архитектура с ее научными методами для увековечивания стандартных моделей во всем мире»‎. Другой участник Superstudio, Джан Пьеро Фрассинелли, огорчался в недавнем интервью: «Создание антиутопий из вашего собственного воображения, — говорил он, имея в виду Line, — не самое лучшее, что хотелось бы видеть»‎.

Идея строительства автономного линейного города на протяжении многих поколений занимала воображение архитекторов и планировщиков. Line заявляет о себе как о «невиданном ранее подходе к урбанизации», но принципы, лежащие в его основе, предлагались уже много раз — хотя никогда и не были успешно реализованы.

Истоки мечты о линейном городе обычно приписывают испанскому градостроителю Артуро Сориа-и-Мата, который впервые сформулировал эту концепцию 140 лет назад. В 1882 году в мадридской газете El Progreso он утверждал, что «почти идеальным»‎ типом города будет «единая улица шириной 500 метров, простирающаяся при необходимости от Кадиса до Санкт-Петербурга, от Пекина до Брюсселя»‎. Его проект Ciudad Lineal представлял из себя объекты городской инфраструктуры, разделенные полосами по обе стороны центрального бульвара и трамвайной линии, «для каждой семьи свой дом, для каждого дома фруктовый сад»‎, городская полоса, разделенная с обеих сторон лесом. Сориа основал трамвайную компанию и купил землю на окраине Мадрида, чтобы проверить свою теорию. Но вскоре стоимость земли в окрестностях стала недоступной, и постепенно его эксперимент был поглощен городом.

Если история повторяется сначала как трагедия, а затем как фарс, то первая трагическая попытка пойти по стопам Сории произошла в 1910 году в США. В том году Эдгар Чамблесс взял карту, линейку и провел прямую линию от Атлантического побережья до гор Аллегейни в Западной Вирджинии, затем до Миссисипи через прерии до Скалистых гор и вниз к пляжам Тихого океана. Его линия представляла собой путь непрерывную улицу двухэтажных домов, которые были бы построены на вершине трехъярусной железнодорожной линии, с променадом вдоль крыш. А на мили по обе стороны вокруг простирались деревенские просторы.

«Мне пришла в голову идея положить современный небоскреб на бок, — писал Чемблесс. — Я бы поставил жилой дом со всеми удобствами посреди ферм с помощью проводов, труб и быстрого бесшумного транспорта. Я бы расширил пятно человеческих поселений, называемое городами, в виде расходящихся линий. Я окружил бы городского рабочего деревьями, травой, лесами и лугами, а фермера — всеми преимуществами городской жизни. Так я придумал Роадтаун»‎.

Как и Line, Роадтаун был основан на идее о том, что беспорядочный хаос города можно загнать в рамки отдельной полосы, где «снижена арендная плата, налоги сведены к минимуму, а трущобы уничтожены»‎. Рекламная кампания Чамблесса звучит почти идентично схеме Саудовской Аравии, описывающей линейный город как место с гиперсвязью, где объединяются современные коммуникации и бесшумный транспорт «со скоростью стрелы»‎, с «телефонами, телеграфами, телепостами, перевозчиками посылок, грузовыми службами, компактными, пунктуальными, быстрыми и точными, позволяющими жить вдоль линии от части к части и от конца к концу, и получать лучшее по самым дешевым ценам в любое время, сидя в своем удобном кресле»‎.

Роадтаун с энтузиазмом поддержали Томас Эдисон, предоставивший собственные патенты на жилье из формованного цемента, и изобретатель Уильям Бойс, подаривший свое изобретение — монорельс. Но, как и в случае со схемой Сории, более широкой поддержки не последовало. Не успокоившись, Чемблесс продолжал продвигать проект в течение следующих двух десятилетий, представив его на конкурс Нью-Йоркской всемирной выставки 1939 года. Он предложил построить саму выставку вокруг транспорта с использованием сборных зданий. Его предложение осталось без ответа, и в 1936 году он покончил с собой.

В то время как видение Чамблесса было воплощением американской мечты о свободе, мобильности и триумфе человека над землей, идея линейного города укоренилась и среди архитекторов Советского Союза. Теоретик конструктивизма и градостроитель Михаил Охитович отвергал централизованный город как продукт капитализма. Вместо этого он отстаивал идею «дезурбанизма»‎, планируя города в виде длинных лент децентрализованного развития, как средство заселения обширных сельских районов страны самодостаточными поселениями. Жилье будет рассредоточено вдоль линейных маршрутов, а на крупных дорожных развязках будут расположены общественные столовые, места отдыха и центры занятости.

Охитович представил свои идеи в 1930 году в конкурсном предложении для Магнитогорска. Данный проект представлял сеть из восьми лент длиной 25 км, вдоль которых рабочие жители города будут жить в индивидуальных модульных домах‎, которые легко перестраивать, а ленты будут сходиться к гигантскому металлургическому комбинату.

В то время как Чамблесс рекламировал Роадтаун по всей Америке, а Охитович представлял себе городские ленты, извивающиеся через Уральские горы, швейцарско-французский архитектор Ле Корбюзье, мастер мегало-маниакальных городских планов, был занят разработкой собственного линейного города. В 1931 году, чтобы отметить столетие французского правления в Алжире, колониальное правительство обнародовало новый городской план столицы государства. Ле Корбюзье увидел в этом упущенную возможность — и рекламную перспективу для себя. Он предложил более радикальное видение. Не имея на руках официального заказа, он разработал «План Обус»‎ — неправдоподобную схему, которая включала огромную эстакаду, петляющую между холмами, с 14-этажным жильем для рабочего класса, расположенным под ней как своего рода жилой виадук для 180 тысяч человек.

«Вот новый Алжир, — заявил он. — Вместо язвы, поразившей залив и склоны Саэля, здесь возвышается архитектура»‎.

Жестокое вмешательство Ле Корбюзье в ландшафт странным образом расходилось с его признанием местных традиций. «О вдохновляющий образ! — писал он, взволнованный видом плотной, кубической архитектуры простых городских домишек. — Арабы, неужели нет других народов, кроме вас, которые живут в прохладе и покое, в очаровании пропорций и благоухании гуманной архитектуры?»‎ Но в то же время его план предусматривал снос более половины Касбы для освобождения места под деловой центр. К счастью, его раздутые колониальные амбиции остались на бумаге.

Несмотря на неудачи, линейная городская лихорадка вернулась в 1960-х годах, подпитываемая волной послевоенного техноутопического оптимизма и твердой верой в то, что инфраструктура излечивает недуги перенаселенного мегаполиса. В 1961 году японский архитектор Кэндзо Тангэ по национальному телевидению представил схему будущего Токийского залива и тем самым вызвал у архитекторов жажду мегаструктур, которая сохранилась на следующие два десятилетия. Он предложил городскую магистраль длиной в 80 километров, протянувшуюся через залив, с городскими модулями, соединенными тремя уровнями петляющих дорог, и модульными зданиями, прикрепленными к каркасу шоссе — система plug-and-play, которую по мере необходимости легко обновлять. Как и в Роадтауне, план Танге был основан на твердой уверенности в том, что коммуникации и мобильность неизбежно сформируют город будущего в линейной форме.

«Массовая коммуникация освободила город от уз замкнутой организации и меняет структуру общества‎, — провозгласил он. — Это артериальная система, которая сохраняет жизнь и человеческий драйв города, нервная система, которая движет его мозгом. Мобильность определяет структуру города». Предполагалось, что «гражданская ось» станет новым организационным стержнем современного мегаполиса, как когда-то собор в средневековых городах. В лучших традициях предложения так и остались на бумаге, хотя в дальнейшем они вдохновили японское движение метаболистов, которое создавало все более лихорадочные научно-фантастические планы, где линейный город обрастал ветвями и расцветал в вертикальные скопления обитаемых деревьев.

В США же продолжала развиваться евангельская вера в дорогу как спасителя городов. В 1965 году молодые архитекторы Питер Айзенман и Майкл Грейвс представили линейный город, который простирался бы от Бостона до Вашингтона и был построен на подиуме из многоэтажных магистралей. Изображенный без всякого соблазнительного изящества, отличавшего план Танге, замысел архитекторов включал в себя пару спартанских продолговатых кварталов, один из которых предназначался для промышленности, а другой — для жилья, офисов и магазинов. Это было похоже на непрерывную экструзию типового офисно-торгового центра. По их словам, идея заключалась в том, что городские «коридоры»‎ соединяли бы существующие города от Мэна до Майами, подобно звеньям бесконечной цепи.

«Конечным результатом стала бы система, которая одновременно отправит самую длинную рукотворную структуру, которую когда-либо видели на Земле, извиваться по ее горизонтам, и в то же время позволит заниматься большинством городских видов деятельности на расстоянии, которое человек с удовольствием преодолевает пешком», — писал журнал Life. В статье отмечалось, что линейная форма «позволит избежать любых межгородских пробок», удобно упуская из виду тот факт, что сам город будет одной гигантской линейной пробкой, растянувшейся вдоль всего восточного побережья.

Удастся ли Line добиться успеха при том, что все другие мечты о линейном городе потерпели неудачу, или он просто повторит ошибки прошлого в эпическом масштабе? В пустынях северо-западной части Саудовской Аравии с воздуха уже видна слабая линейная борозда. Время покажет, станет ли это чем-то большим или просто останется линией на песке, завершением 140-летних городских фантазий.

Сообщение Линия безопасности: готово ли человечество к мегаполису длиной 170 километров? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Бывший профессор философии в Университете Сассекса Кейтлин Сток заметила одну забавную на её взгляд закономерность: специалисты из технических или абстрактных областей стали называть себя специалистами по этике. При этом они не могут похвастаться ни одним из качеств, необходимых такого рода экспертам — социальной осведомленностью, богатым жизненным опытом, сочувствием или эпистемологическим смирением. Вместо этого у них есть лишь огромный стимул самовыражения и чрезмерная интеллектуальная уверенность.

«В реальной жизни это были бы последние люди, которым здравомыслящий человек мог доверить моральную дилемму», — пишет Сток.

Особняком тут стоит влиятельное и популярное движение под названием « Эффективный альтруизм». Его 35-летний лидер Уильям Макаскилл, профессор Оксфорда, снимает жилье с соседями, купается в замерзающих озерах и питается веганской едой из микроволновки.

Его влияние, как и влияние всего движения, огромно. В организации стремятся применять строго рациональные методы к моральным поступкам. Объяснения Макаскилла, в отличие от большинства метафизиков, ставших этиками, весьма подробны и понятны для простых граждан — и особенно для богатых слоев населения.

«Честно говоря, меня это несколько тревожит», — заявляет Сток.

«ЭА» пропагандирует максимальное субъективное благополучие и минимизацию страданий. По их мнению, нет никаких оправданий тому, чтобы ставить свои личные интересы выше интересов незнакомых людей. В частности, об этом Макаскилл пишет в своей книге «Чем мы обязаны будущему: взгляд на миллион лет». Он утверждает, что «люди будущего имеют не меньшее моральное значение, чем нынешнее поколение».

Макаскилл утверждает, что эту важность будущего могут оценить лишь мозговитые философы из Оксфорда. Он оценивает вероятность, серьезность и управляемость таких угроз, как искусственный интеллект, ядерная война, биоинженерия патогенов и изменение климата. А еще автор выдает ряд причудливых утверждений. Например, по его мнению, нам нужно рожать больше детей, раз уж мы можем дать им счастливую жизнь. При этом нам еще нужно подумать о том, как разместить их всех в «космическом поселении».

В этом вопросе Макаскилл солидарен с коллегами из FHI, которые верят в колонизацию Млечного пути менее, чем за миллион лет. Для этого нужно лишь изобрести межзвездные зонды, способные создавать копии самих себя из сырья, добытого в чужих мирах.

В предыдущей книге Макаскилл задавался вопросом: «Как я могу добиться самых больших изменений, на которые способен?». Он использовал доказательства и много рассуждал в поисках ответов. Новая книга насыщена графиками, таблицами и диаграммами, из-за чего кажется, что вы читаете научный трактат. 

Неудивительно, что такие знаменитые личности как Билл Гейтс, Илон Маск и Сэм Банкман-Фрид полностью одобряют его философию. Последний даже назначил Макаскилла советником своего фонда, занимающегося финансированием «амбициозных проектов, направленных на улучшение долгосрочных перспектив человечества».

Тем не менее, «Эффективный альтруизм» — это не наука в том виде, в каком мы ее знаем. Это скорее способ адаптации, который помог человеческому роду выжить, наряду с языком и отстоящими большими пальцами. В худшем случае мы бы сочли его замаскированным личным интересом. В любом случае мы не видим каких-то фактов о добре и зле, которые поддаются количественной оценке или проверке.

«Строго применяемое научное мировоззрение ведет к отделению фактов от ценности и низведению ценности до формы психологической проекции. Это, конечно, не приводит к какой-либо моральной озабоченности по поводу того, что делать с людьми, которых еще не существует, или к идее, что мы можем точно обнаружить, количественно оценить, а затем ранжировать что-то столь же эфемерное, как человеческое благополучие», — пишет Сток.

По мнению автора, заманчиво противопоставлять ЭА другому течению — пробужденному прогрессивизму. Первое выглядит рациональным, а второе — эмоциональным. Но у них на самом деле больше общего, чем кажется на первый взгляд.

В книге Макаскилл скрыто использует эмоциональные эксперименты, чтобы подтолкнуть читателя к определенному выводу. Например, в какой-то момент он вынуждает представить разбитую бутылку на дороге и ребенка, который об нее порезался. А затем это чувство вины проецируется на людей, которые еще не родились. Макаскилл заставляет размышлять о том, что подумают грядущие поколения о нас.

«По сути, и ориентированность на будущее, и пробужденный прогрессивизм берут ограниченное количество эмоциональных импульсов, которые бывают у многих из нас, а затем живо вызывают в воображении душераздирающие сценарии предполагаемого вреда, чтобы направить нашу податливую интуицию в нужном направлении», — пишет Сток.

Оба подхода настаивают на том, чтобы люди беспокоились не о своих личных проблемах, а о более широких вопросах. Доходит до того, что сторонники ЭА больше переживают о будущих поколениях, чем о тех, кто испытывает реальные страдания прямо сейчас, а прогрессивисты увольняют сотрудников с работы «во имя добра».

И самое страшное в альтруистах, по мнению Сток, не их склонность к эмоциям, а то, что они этого не осознают. В целом же люди склонны обманывать себя, считая, что этические подходы прямолинейны и лежат в какой-то одной плоскости.

«Грандиозные фантазии о спасении мира — это просто. Личные отношения сложны. Этика — это искусство, а не наука, и, по моему опыту, люди с докторской степенью, вероятно, в ней не самые надежные проводники», — резюмирует автор.

Сообщение Этика — искусство, а не наука: чем опасны некоторые моральные доктрины современности появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

В мире, где физический труд считается незавидным уделом, выросла целая индустрия, компенсирующая работу мускулов; реалити-шоу о суровых лесорубах, дальнобойщиках, бурильщиках имеют огромные рейтинги, а владельцы технологических гигантов остаются зависимыми от электриков, механиков и садовников. Что такого есть в физическом труде, что, несмотря на ускоряющееся развитие высоких технологий, делает его незаменимым и в чем-то даже привлекательным? Об этом в своей статье «Мускулы в эпоху мозгов» размышляет научный сотрудник Стэнфордского университета Виктор Дэвис Хэнсон.

По словам автора, можно считать ниже своего достоинства покраску собственного дома и при этом тратить массу энергии на тренировке, которая стала своеобразным вариантом тяжелой физической работы в поле или шахте и компенсацией нехватки движения из-за многочасового сидения за столом. У этого есть свое научное обоснование – тренировка способствует общему оздоровлению, остроте ума и даже долголетию. На этом выросла целая компенсаторная индустрия – фитнес. И это имеет свой идеал – отточенные формы тела, весьма отличающиеся от того, как еще недавно выглядели те, кто занимался ежедневным физическим трудом.

Одна из причин сегодняшнего презрения к физическому труду (даже у тех, кто им зарабатывает) заключается в том, что, по словам Хэнсона, «чем меньше его в повседневной жизни, тем лучше она кажется – дешевые сотовые телефоны, интернет, социальные сети, бытовая техника облегчают существование и обещают еще большее благополучие впереди». Отрасли, где ранее использовался тяжелый ручной труд, всё более механизируются вплоть до полной роботизации. И никто, кто сам занимался сваркой или вручную собирал миндаль, не сожалеет об исчезновении такой рутинной работы. Не сожалеет и потребитель, получающий выгоду от связанных с использованием технологий более низких цен.

До начала девятнадцатого века тяжелый физический труд, в основном сельскохозяйственный, был уделом обездоленных – рабов, крепостных, наемных работников. И, по народным преданиям, приводил он только к преждевременной старости, болезням, несчастьям, бедности и ранней смерти. И хотя на протяжении всей истории (от античных греков до современных политиков-популистов) труд мелких собственников, работающих на себя, – ремесленников, йоменов, фермеров и встающих в 5 утра ради открытия своей пекарни «предпринимателей» – восхвалялся, всё же идеалом всегда был cursus honorum. Сегодня он выглядит так: степень бакалавра – аспирантура – ученая степень – стажировки – интеллектуальная, высокооплачиваемая и психологически удовлетворяющая работа. По словам Хэнсона, эта продвигаемая популярной культурой модель привычно воспринимается, в том числе, и «как очевидное средство избежать якобы ограниченной жизни укладчика плитки или механика по ремонту трансмиссий».

Однако если разговориться с представителями интеллектуального труда – юристами, учеными, руководителями – скорее всего, они с удовольствием вспомнят, как на летних каникулах работали официантами или ремонтировали городские дорожки, как помогали садовнику обрезать деревья. Упоминая эту особенность, автор отмечает, что «в человеке желание физического труда, кажется, инстинктивно». Поэтому современные люди стремятся показать свое личное знакомство с ним либо свое восхищение, когда благодаря ему улучшается окружающая реальность. Об этой потребности, пусть и косвенно, свидетельствуют высокие рейтинги реалити-шоу, в которых суровые мужчины в суровых условиях заняты тяжелой физической работой или продвинутые городские жители своими руками строят жилье своей мечты.

Почему же физический труд до сих пор интригует и удерживает внимание? Хэнсон видит тому несколько причин. Во-первых, он остается основой изощренной и сложной современной экономики. Инвесторы могут знать о торговле нефтью лучше бурильщиков, но если «некому качать нефть, нечего и продавать». Для успеха дела ключевое значение имеют оба аспекта, но «коммерческие задачи являются интеллектуальными и вторичными, а физические – элементарными и первичными».

Во-вторых, он обеспечивает базовые потребности: «прежде чем преподавать, писать или размышлять, необходимо иметь пищу, кров и безопасность». Не существует приложений или 3D-принтеров для производства продуктов питания. Даже в высокотехнологичном автоматизированном поместье Билла Гейтса требуется сантехник, чтобы прочистить канализацию, или стекольщик, чтобы заменить разбитое окно. «В каком-то смысле исчезновение тяжелой физической работы – это заблуждение», – утверждает автор.

Кроме того, физическая работа приносит внутреннее удовлетворение: «она реальна в изначальном смысле в отличие от нефизической работы». Есть нечто особенное в том, чтобы, преобразовав своими руками окружающую материальную реальность, увидеть и почувствовать это действие, а не просто сказать о нем или написать: «С помощью физического труда абстрактная идея обретает свою реальную плоть, напоминая о разнице между разговором и действием».

Особая ценность физического труда, по мнению Хэнсона, заключается в том, что он формирует трезвый взгляд на мир, его природу и его ограничения, во многом способствуя осознанию и принятию трагичности человеческого существования. Совмещая много лет преподавание в университете с фермерством, автор отмечает, что ключевое различие двух миров заключается не столько в статусе и материальном благополучии (фермеры и сельскохозяйственные рабочие, имея зачастую незавидное положение, жаловались на него гораздо реже, чем ученые с большими зарплатами и отпусками), сколько взглядом на жизнь: «Работа на открытом воздухе – часто в одиночку и руками – побуждает к трагическому принятию природы и ее ограничений. Разговоры и переписка – в помещении, с подобными себе людьми – способствуют более терапевтическому ощущению, что жизнь можно изменить с помощью дискуссий и аргументов».

Важно и то, что физический труд обеспечивает определенную независимость и автономность человека, а также развивает его разносторонность. Человек, владеющий автомобилем и не имеющий элементарного представления об его устройстве, будет физически и психологически зависеть от механика. В то же время умение что-то делать своими руками дает определенные представления и о тех, кто таким способом зарабатывает себе на жизнь – об их мыслях, действиях, образе жизни. И в этой связи экономически вполне обоснованные решения, например, ограничение произвольного роста минимальной зарплаты, получают этическое измерение, радикально меняющее угол зрения.

«Низкая культурная осведомленность» о тех, кто работает физически, является, по мнению Хэнсона, лакмусовой бумажкой нынешних социальных проблем. В качестве показательного примера автор приводит историю с Йельским университетом, из которого в 2015 году была вынуждена уволиться чета преподавателей – Николас и Эрика Кристакисы. Причиной стала реплика Эрики по поводу избыточной политкорректности администрации в отношении студенческих костюмов на празднование Хэллоуина. В результате видео, где на ее супруга – известного ученого-социолога Николаса Кристакиса – кричит одна из студенток, относящаяся к этническим меньшинствам, собрало миллионы просмотров. По мнению Хэнсона, участники истории, в подавляющем большинстве выходцы из богатых и привилегированных семей, находясь в своем «элитарном коконе», утратили связь с реальностью: «К несчастью для студентов Йельского университета и для нашей элиты в целом, мир за пределами привилегированных пузырей работает на совершенно иных основаниях. Возможно, эта учебная изоляция отчасти объясняет, почему наши правящие классы так плохо понимают мировое сообщество в последние годы».

И возвращает к реальности именно физическая работа. Как отмечает автор, его студенты из Калифорнийского государственного университета во Фресно, подрабатывавшие во время учебы на низкооплачиваемых должностях, имели более широкий жизненный опыт, были более осторожны относительно своих претензий и страхов: «как будто они уже научились на незавидной работе вне кампуса, что мир не обязательно добр и уступчив». Поэтому для любого человека, независимо от ученых степеней и доходов, остается возможность видеть подлинную реальность и взаимодействовать с ней, сохранять некоторую автономность и способность своими руками преобразовывать окружающий мир. И эта возможность – физический труд.

Сообщение Мозги vs мускулы: есть ли будущее у физического труда? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.