Вопросы о сознании возникают не только в связи с развитием искусственного интеллекта. В последние годы ученые научились выращивать церебральные органоиды — самоорганизующиеся трехмерные клеточные системы, которые теперь еще и объединяют во взаимодействующие комплексы. Например, лаборатория Серджиу Паски в Стэнфордском университете создала комплекс органоидов (ассемблоид), моделирующий нейронную цепь, важную для передачи сенсорной информации от тела к мозгу человека. Моделирует ли этот ассемблоид просто генерацию и передачу сенсорной информации, или у него действительно может быть свой собственный сознательный опыт?
Этот вопрос не такой уж и новый, так как является частным случаем более общей проблемы, такой же давней, как и изучение сознания. Общий вопрос звучит так: кто обладает сознанием? Общепризнано, что млекопитающие и птицы могут иметь такую способность, но единого мнения о наличии сознания у рыб, рептилий, амфибий, головоногих моллюсков или насекомых нет. Насущные вопросы о распространении сознания возникают даже в рамках нашего собственного вида. Например, ведутся давние споры о том, может ли сознание присутствовать с момента рождения (или даже до него) или же оно возникает только через несколько недель, а то и месяцев.
Вопрос о сознании поднимает более фундаментальную проблему: что мы вообще имеем в виду, когда спрашиваем, обладают ли им боты, пчёлы или младенцы? Хотя семантические вопросы часто высмеиваются как бесплодные и бесполезные, они неизбежны. Если мы всерьёз задумаемся над тем, какие системы могут войти в «клуб сознания», нам нужно будет решить не только, что такое «сознание», но и как оно обретает своё значение.
Слово «сознание» имеет несколько значений. Одно из них — бодрствование. Однако очевидно, что вышеобозначенные споры не связаны с бодрствованием. Когда специалист по информатике Джеффри Хинтон утверждает, что системы искусственного интеллекта уже обладают сознанием, он, конечно же, не имеет в виду, что они не спят. С другой стороны, те, кто отрицает возможность наличия сознания у новорождённых, не отрицают тот очевидный факт, что новорождённые периодически бодрствуют. Но если проблема распределения сознания не связана с бодрствованием, то в чём же она заключается?
Есть две стратегии ответа на этот вопрос. Одна стратегия предполагает использование синонимов — языковых средств, которые предположительно передают смысл слова «сознание». К популярным синонимам слова «сознание» (в соответствующем смысле) относятся «осознанность», «чувствительность» и «субъективный опыт». Ещё один часто используемый синоним — фраза, популяризированная философом Томасом Нагелем: быть сознательным — значит «иметь представление» о том, что значит быть собой.
Но у такого подхода есть серьёзные ограничения. Во-первых, если термин или фраза действительно являются синонимами слова «сознание», то они должны быть такими же загадочными, как и само слово «сознание», и в этом случае трудно понять, насколько полезными могут быть обращения к ним. Если говорить более фундаментально, то синонимы переводят один фрагмент языка в другой, но нам на самом деле нужно что-то, что переводит нас от языка к какому-то аспекту самой реальности.
Здесь в игру вступает вторая стратегия определения «сознания». Не знаете, что такое «сознание»? Это «ощущение темноты и света… звук кларнета, запах нафталина… переживание эмоций; а также ощущение потока сознательных мыслей» (Дэвид Чалмерс). Это переживания, связанные с «вкусом лимона, запахом розы [или] громким звуком» (Фрэнк Джексон). Это «боль, которую испытываешь, когда на босую ногу падает кирпич, или голубизна неба в солнечный летний день» (Патриция Черчленд).
Это определение через указание. Вместо того чтобы объяснять, что такое «сознание», соотнося это понятие с другим словом, мы передаём его смысл, соотнося его с чем-то неязыковым — с ощущением темноты и света, вкусом лимона, синевой неба в солнечный летний день.
Такой подход к определению «сознания» интуитивно убедителен, но как именно он работает? И какое понимание сознания он может дать?
Обращение к примерам сознательного опыта позволяет постичь его суть. Идея заключается не в том, что мы можем определить, обладает ли что-то сознанием, просто обратившись к собственному опыту. Скорее, обращение к собственному опыту позволяет нам постичь концепцию сознания, а постижение концепции сознания, в свою очередь, раскрывает, что значит быть сознательным. Для сравнения рассмотрим, что требуется для понимания концепции треугольника: если вы поняли концепцию треугольника, то вы знаете, что значит быть треугольником. Мы могли бы назвать это явным пониманием сознания, поскольку оно предполагает, что указание на примеры сознания раскрывает его суть.
В этой концепции сознания есть много привлекательного. Как отмечали многие философы, интроспективный доступ к нашему собственному опыту, по-видимому, даёт нам прямой доступ к самой природе сознания. Но, несмотря на это, общепринятое представление о сознании может быть ошибочным. Чтобы понять почему, рассмотрим джаз.
Предположим, кто-то спрашивает у вас, что такое джаз. Вместо того чтобы пытаться дать определение слову «джаз», используя синонимы, вы, скорее всего, приведёте примеры этого жанра. Но и вопрос о том, что считать «джазом» или даже «плохим джазом», был предметом споров — иногда забавных, но чаще жарких — с самого начала его зарождения.
«Livery Stable Blues», записанный Original Dixieland Jazz Band в 1917 году, обычно считается первой в истории джазовой записью, но до сих пор ведутся споры о том, кто первым сыграл джаз. В 1938 году в одном из выпусков радиошоу «Хотите верьте, хотите нет!» Уильям Хэнди был назван основоположником джаза начала 1900-х годов. Его соперник Фердинанд («Джелли Ролл») Мортон отверг это утверждение, написав письмо в джазовый журнал DownBeat. С радостью уступив это право Мортону, Хэнди ответил письмом в DownBeat под названием «Я бы не играл джаз, если бы мог». Спор шёл не столько о том, кто первым сыграл те или иные ноты, сколько о том, можно ли назвать то, что они сыграли, «джазом».
Свинг-мания 1930-х годов вызвала новые споры о границах джаза. Был ли «In the Mood» Гленна Миллера джазом? Некоторые утверждали, что нет, другие не сомневались, что да, и к тому же это был отличный джаз. Споры о границах жанра разгорелись с появлением бибопа в середине 1940-х годов. Многие считали, что джаз — это, по сути, музыка для танцевальных залов, а бибоп, каким бы он ни был, не подходил для танцев. К концу 1950-х годов вопрос о том, что считать джазом, переместился с бибопа на то, что мы сейчас называем «фри-джазом». Альбом Орнетта Коулмана с провокационным названием The Shape of Jazz to Come (1959) получил высокую оценку многих музыкантов: «[Он] делает единственное по-настоящему новое в джазе с… середины 40-х годов», — заявил пианист Джон Льюис. Этот альбом часто появляется в списках величайших джазовых альбомов. Однако в то время многие отказывались признавать его джазовым. «Я не знаю, что он играет, — сказал Диззи Гиллеспи, — но это не джаз».
Эти споры подрывают идею о том, что у джаза есть некая сущность, определяющая, следует ли применять этот термин к новым случаям. Вместо этого они показывают, что понятие «джаз» определяется совокупностью свойств — тем, что Людвиг Витгенштейн называл «семейным сходством». Иногда это сходство очевидно, и рассматриваемый случай явно относится к соответствующей категории. Kind of Blue Дэвиса и Giant Steps Колтрейна, новаторские альбомы, записанные в том же году, что и The Shape of Jazz to Come Коулмана, явно можно отнести к джазу, поскольку их новаторство соответствовало привычным параметрам. Но новаторство Коулмана — его «организованная дезорганизация», как выразился Чарльз Мингус, — было более фундаментальным и вызывало серьёзные вопросы о том, уместно ли называть это джазом.
То, что мы называем «джазом», я предлагаю считать не манифестом, а традиционным понятием. Хотя отдельные проявления джаза вполне реальны, то, что мы объединяем под этим названием, во многом зависит от наших решений. Критики, музыканты, руководители звукозаписывающих компаний решили признать The Shape of Jazz to Come джазом, но если бы они отказались от этого почетного звания, то не ошиблись бы. До принятия ими решения не было никаких оснований считать, что The Shape of Jazz to Come — это джаз.
Хотя «джаз» может показаться очевидным понятием, я утверждаю, что его лучше рассматривать как условное. А как насчёт сознания? Возможно, между «сознанием» и «джазом» есть параллель, но не потому, что они оба являются очевидными понятиями, а потому, что ни одно из них таковым не является.
Как мы уже отмечали, «сознание» — это не специализированное научное понятие (как «ген» или «протон»), а термин из повседневного языка. А термины из повседневного языка часто являются конвенциональными — или, по крайней мере, имеют ярко выраженные конвенциональные аспекты. Они созданы для того, чтобы справляться с повседневными трудностями, и не стоит полагать, что они подходят для любого возможного случая. Возможно, правила, регулирующие использование «сознания», применимы только к нам (и системам, которые в чём-то похожи на нас) и не являются тем, что Витгенштейн называл «рельсами, незримо уложенными до бесконечности».
Если конвенционализм верен, то полное знание физических и функциональных свойств системы может не дать ответа на вопрос, обладает ли она сознанием. Дело не в том, что этот вопрос связан с каким-то «дополнительным фактом», не зависящим от физических и функциональных свойств (например, есть ли у этого «кто-то» душа), а в том, что правила, регулирующие «сознание», просто не применимы к этому. Если это так, то решение о том, принимать ли ботов, пчёл или младенцев в «клуб сознания», может зависеть не столько от того, каким окажется мир, сколько от того, как мы используем слова.
При рассмотрении вопроса о том, следует ли наделять систему сознанием, могут учитываться многие факторы, но доминирующими, скорее всего, будут нормативные аспекты сознания: влияние, которое сознание оказывает на моральный и правовой статус субъекта. В этом случае конвенционализм переворачивает с ног на голову широко распространённые представления о естественном порядке вещей. Интуитивно мы склонны считать, что определение того, кто обладает сознанием, — задача науки, а специалисты по этике, юристы и политики должны следовать научному вердикту (каким бы он ни был). Конвенционализм, напротив, позволяет выносить вердикты о распределении сознания на основе нормативных соображений. Хотите обеспечить новорождённым людям набор этических и правовых гарантий? Припишите им сознание. Хотите лишить этих гарантий новейшие системы искусственного интеллекта? Воздержитесь от приписывания им сознания.
Итак, у нас есть две модели концепции сознания: манифестная («сознание как треугольность») и традиционная («сознание как джаз»). Если ни одна из этих моделей не кажется вам убедительной, вы не одиноки. Но как могла бы выглядеть альтернатива? Обращение к истории биологии даёт нам некоторые подсказки.
После смерти своего учителя Платона в 347 году до н. э. Аристотель жил на острове Лесбос в Эгейском море, где родилась поэтесса Сафо. На Лесбосе находится огромная лагуна, известная как «Лагуна Аристотеля». Именно здесь Аристотель встретил трёх представителей семейства китообразных: дельфинов (вероятно, полосатых и обыкновенных), морских свиней и финвалов.
Китообразные озадачивали Аристотеля. Хотя он иногда описывал их как рыб, он также признавал, что у них есть лёгкие и они дышат воздухом (в отличие от рыб), отмечая, что дельфины храпят, выставив нос над водой. Он также знал, что китообразные, как и мы и другие млекопитающие, рожают живых детёнышей и кормят их молоком. Но, несмотря на знание этих фактов, Аристотель не мог заставить себя отнести китообразных к другим млекопитающим. Вместо этого он выделял их в отдельный класс наряду с рыбами, птицами и теми, кого он называл «живородящими четвероногими» (наземными млекопитающими).
Несмотря на детальное изучение их анатомии, китообразные продолжали ставить учёных в тупик ещё долгое время после Аристотеля. Например, французский натуралист XVI века Пьер Белон проводил различие между «рыбами с кровью» и «рыбами без крови». К первой категории относились китообразные, а также рыбы, черепахи, ластоногие, крокодилы и гиппопотамы; ко второй — водные беспозвоночные, такие как кальмары и осьминоги. Действительно, только после 10-го издания Естественной системы Карла Линнея (1758) наука наконец признала китообразных млекопитающими, хотя и «самыми своеобразными и аберрантными из млекопитающих», как однажды выразился палеонтолог 20 века Джордж Гейлорд Симпсон.
Что послужило причиной такого признания? Была ли классификация китообразных как млекопитающих схожа с классификацией музыки Орнетта Коулмана как джаза или эти два случая принципиально отличаются?
Стандартная точка зрения, которой я придерживаюсь, заключается в том, что эти два случая сильно отличаются друг от друга. Отнесение китообразных к млекопитающим было обусловлено осознанием того, что общие черты между китообразными и (другими) млекопитающими являются более фундаментальными и обширными, чем общие черты между китообразными и другими водными животными. По сути, Линней обнаружил, что класс млекопитающих отражает «общность в природе» и что китообразные находятся по одну сторону этой общности, а другие водные животные — по другую. Китообразные были млекопитающими до 1758 года, и они были бы млекопитающими, даже если бы биологи никогда этого не осознавали. Напротив, музыкальные категории, такие как джаз, не ограничены соединениями в природе в отличие от биологических терминов.
Может показаться очевидным, что «сознание» — это понятие естественного рода. В конце концов, можно подумать, что приверженность концепции естественного рода заложена в самой идее науки о сознании. (Конечно, идея о том, что может существовать наука о треугольниках или джазе, не имеет особого смысла.) Конечно, даже если слово «сознание» используется с намерением выделить естественный род, это намерение может не увенчаться успехом. Возможно, «сознание» окажется похожим на другие термины повседневного языка, такие как «рыба» или «дерево», — термины, которые, несомненно, полезны во многих повседневных ситуациях, но не отражают глубинных связей в природе. С другой стороны, сознание может оказаться не одним, а множеством естественных видов, подобно тому, как народное понятие «тяжесть» предполагает наличие как массы, так и веса. На данный момент мы просто не знаем, что может открыть наука о сознании. Таким образом, в этом смысле сам язык сознания в некоторой степени зависит от успехов науки о сознании.
Как мог догадаться внимательный читатель, я симпатизирую теории естественного вида. Однако моей главной целью было не доказать превосходство этой теории над другими, а объяснить, в чём суть этого спора и почему он важен для вопроса о распределении сознания. Этот вопрос носит не только эпистемологический характер («Как мы можем определить, обладает ли что-то сознанием?»), но и семантический («Что значит приписывать чему-то сознание?») Этот семантический вопрос сложен не только потому, что он поднимает метасемантический вопрос («Что определяет значение слова “сознание”?»), но и потому, что этот метасемантический вопрос, в свою очередь, поднимает метаметасемантический вопрос («Как нам следует подходить к определению того, что определяет значение слова “сознание”?»)
Споры о семантике (не говоря уже о метасемантике или метаметасемантике!) могут показаться далёкими от серьёзных и всё более актуальных вопросов о возможности наличия сознания у ботов, пчёл и младенцев. Вместо того чтобы развлекаться, погружаясь в философию сознания и языка (как часто говорят), нам следует сосредоточиться на попытках понять, что могут делать эти системы и как они функционируют. Это желание понятно, но оно ошибочно, поскольку проистекает из неспособности осознать сложность наших слов и понятий, которые они воплощают. Философия сама по себе не решит проблемы сознания, но если вы всерьёз намерены выяснить, кто входит в «клуб сознания», вы не можете позволить себе игнорировать вопрос о том, как слова соотносятся с миром.
Сообщение Потому что это джаз: почему так сложно определиться с терминологией сознания появились сначала на Идеономика – Умные о главном.
