Месяц: Январь 2022

Вы когда-нибудь задумывались, сколько часов в неделю в идеале вы должны работать? Ответ – 38 часов.

Возможно, вы один из тех, кто хвастается своей 70-часовой рабочей неделей. Или, может быть, вы находитесь на другом конце спектра, мечтая о 4-часовой рабочей неделе.

Каков бы ни был ваш личный рабочий аппетит, знайте, существует множество данных о том, что увеличение рабочей недели не обязательно означает более высокую продуктивность. Исследования показывают, что продуктивность резко падает после 50 и 55 часов в неделю. Кроме того, отсутствие хотя бы одного полного выходного дня в неделю приводит к снижению общей почасовой производительности.

Исследования также показывают, какой вред нашему физическому здоровью может нанести переутомление. Данные Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) говорят о том, что по сравнению с обычной рабочей неделей, составляющей в среднем 35-40 часов, при работе более 55 часов риск инсульта возрастает на 35 процентов, а риск смерти от сердечно-сосудистых заболеваний – на 17 процентов.

Наша жизнь в режиме нон-стоп приводит и к дополнительному стрессу, связанному с работой. Нехватку времени ощущают 48 процентов сотрудников, а 52 процента отмечают, что испытывают сильный стресс. Вероятно, поэтому 4-часовая рабочая неделя и выглядит настолько заманчивой мечтой, хотя и не вполне осуществимой для среднестатистического человека.

Так как же нам всё успевать, не чувствуя себя при этом участником бесконечной гонки?

Идеальное количество рабочих часов ежедневно и еженедельно

Эксперт по тайм-менеджменту Лаура Вандеркам провела исследование, чтобы определить, как количество часов, которые вы ежедневно отдаете работе, влияет на то, сколько времени, по вашему мнению, у вас есть.

Из 900 человек, включенных в исследование, в среднем сотрудник ежедневно работал 8,3 часа. И результаты показали, что разница между теми, кто чувствовал, что у него много времени, и теми, кто испытывал его нехватку, составила всего один час. Те, кто сильнее всех ощущал нехватку времени, работали 8,6 часа, а считавшие, что у них больше всего времени, работали лишь на один час меньше – 7,6 часа.

Поэтому, чтобы не испытывать недостатка во времени, стремитесь к  рабочему дню продолжительностью 7,6 часа. Это равняется 38-часовой рабочей неделе.

А как насчет альтернативных графиков работы?

Если вы новичок в этой теме, вот несколько альтернативных рабочих графиков:

• 4 дня по 10 часов (40 часов)

• 4 дня по 8 часов (32 часа)

• 5 дней по 6 часов (30 часов)

Каждый из этих вариантов дает вам дополнительное, ранее отсутствовавшее время для личных дел – либо за счет сокращения традиционной рабочей недели до четырех дней, либо просто за счет сокращения количества часов. Что касается формата, который вам лучше всего подойдет, это зависит от ваших личных и профессиональных обязанностей, а также от готовности вашего работодателя быть гибким.

Например, родители детей-школьников могут быть в восторге от графика, при котором они заняты пять дней в неделю с небольшим сокращением ежедневного рабочего времени. Фактически они трудятся, пока их дети в школе. Или же загруженному специалисту по персоналу может понадобиться для выполнения всей своей работы 40 часов в неделю, но будет полезно ужать их в 4-дневный график и тем самым получить дополнительный выходной (что предотвратит выгорание).

Нестандартные графики набирают обороты в таких странах, как Испания и Скандинавия. Так что следите за этими территориями.

Рабочее время и счастье

Рабочая неделя в 38 часов удивительно напоминает рабочую неделю в Дании, которая неизменно является одной из самых счастливых стран мира (согласно World Happiness Report, последние восемь лет Дания ежегодно входит в тройку самых счастливых стран). Люди в Дании работают много и не менее продуктивно, чем в других странах, но редко проводят на работе более 37 часов в неделю, часто покидая офис не позднее 16 или 17 часов вечера. В других скандинавских странах похожий баланс работы и личной жизни – и похожие рейтинги счастья.

Эксперт по счастью Дэн Бюттнер пошел еще дальше. Он проанализировал данные Глобального индекса благополучия Gallup-Sharecare, полученные при опросе более 20 миллионов человек по всему миру, и провел масштабные «полевые» исследования в самых счастливых странах. «Когда дело доходит до вашей работы, старайтесь быть занятыми неполный день, в среднем 30–35 часов в неделю», – говорит он.

Также Бюттнер рекомендует ежегодно брать шесть недель отпуска – такое количество является оптимальным для счастья. Если это невозможно, то, по его словам, вы должны хотя бы использовать все отведенные вам дни отпуска и вести с работодателем переговоры, пока не добьетесь тех самых шести недель.

К сожалению, американцы используют не более половины отпускных дней, а две трети работают даже в отпуске.

Возможно, 30 рабочих часов в неделю и шесть недель отпуска в год для вас нереальны. Но это нормально.

Более реалистичная цель, если вы хотите достичь идеального сочетания продуктивности, счастья и свободного времени, – работать чуть меньше 40 часов в неделю.

Исследование показывает, что сокращение стандартной 40-часовой рабочей недели всего на час или два может принести огромную пользу и на работе, и дома.

Использовать такой график могут менее 10% работников. И быть одним из них – хорошая цель.

Близкие связи очень важны — они дают нам чувство защищенности, уверенность в том, что мы не одиноки, они служат для нас опорой в личной жизни, деятельности и даже увлечениях. Но как же быть со всеми остальными контактами из нашей записной книжки? Бизнесмен, специалист в сфере нетворкинга Максим Фельдман в книге «Сила окружения. Network-science для бизнеса и дружбы» рассказывает о том, чем полезны слабые связи.

Многие социологические исследования показывают, что наши слабые связи — люди, которых мы знаем достаточно поверхностно или с которыми видимся очень редко, — являются крайне ценным социальным активом! Они — источник новой информации и возможностей. И вот почему.

В 1968 году американский социолог Марк Грановеттер сделал неожиданное открытие. Изучая, как соотносятся социальные связи с распределением экономических благ в обществе, он задался вопросом, как высокооплачиваемые специалисты находят новые карьерные возможности, и стал искать ответ на него. Во время глубинных интервью с теми, кто недавно сменил работу, он слышал вновь и вновь, что люди узнали о вакансии от знакомых. Он переспрашивал: «То есть об этой вакансии вы узнали от друга (friend)?» и почти всегда слышал в ответ: «Нет, не от друга, именно от знакомого (acquaintance)».

На следующей фазе исследования Грановеттер получил точно такие же ответы! Оказалось, что очень многие его респонденты находили работу не через близкий круг общения, а наоборот, через дальних знакомых.

Грановеттер пишет:

«В случаях, когда респонденты находили текущую работу через кого-то другого, я спрашивал: “Как вы познакомились с этим человеком?” Хотя ответы были несопоставимы, их можно распределить по двум категориям: 1) человек, рассказавший о вакансии, был родственником, другом семьи или социальным знакомым — такие контакты я буду называть семейно-социальными; 2) человек, рассказавший о вакансии, был тем, с кем респондент познакомился по работе. <…> Примерно 31% из тех, кто нашел работу через знакомого, ответили, что контакт был семейно-социальным, а 69% — что это был контакт по работе. <…> При этом около 90% респондентов последней группы отметили, что никогда не встречались с этим человеком вне контекста работы».

Так родилась знаменитая концепция Грановеттера, а в 1973 году увидела свет его работа «Сила слабых связей», с которой он вошел в историю социологии. Грановеттер доказал, что гармоничный нетворк — это правильная пропорция сильных и слабых связей.

Как я уже говорил выше, наши сильные связи дают нам уверенность в завтрашнем дне, дарят тепло и заботу, являются опорой и поддержкой. К ним можно обращаться за советом и помощью при решении любой проблемы. И мы такой возможностью не пренебрегаем. Например, когда нам нужна новая работа, мы рассказываем об этом друзьям и семье. А затем — зачастую полностью игнорируя наши слабые связи — начинаем устанавливать новые контакты, общаясь с агентствами по трудоустройству или прорабатывая объявления о вакансиях «вхолодную».

Находясь в поиске работы, мы обращаемся к близким людям по понятной причине — нам с ними комфортно, они поймут нас и помогут. Или хотя бы утешат. Но дело в том, что за комфорт общения с сильными связями приходится «платить»: мы получаем здесь теплоту, заботу и поддержку, но со временем количество новой информации, которое приходит к нам от наших близких, существенно сокращается. Виной тому явление, которое социологи называют социальной кластеризацией.

Социальный кластер — это такая группа людей, связи внутри которой сильнее и интенсивнее, чем за ее пределами.

Например, сообщество выпускников бизнес-школы «Сколково», в которое я вхожу как выпускник программы Executive MBA, формируется по принципу обучения человека в определенной группе определенной образовательной программы. Я учился в группе EMBA-8 и, очевидно, за все время обучения гораздо интенсивнее общался со своими 33 одногруппниками, чем с выпускниками других групп программы EMBA, не говоря уже о выпускниках всех других программ бизнес-школы. Таким образом, группу, в которой я учился, вполне можно назвать маленьким социальным кластером, входящим в большой кластер всех выпускников Сколково.

Социальные кластеры — едва ли не самый изученный социологами феномен. Человеческое общество имеет очень сильную тенденцию к кластеризации, то есть к интенсивному обмену информацией и ресурсами внутри определенной, иногда даже закрытой группы людей.

Виной тому так называемая гемофильность (homophily) — склонность индивидов формировать окружение из себе подобных. Вспомните русскую пословицу «рыбак рыбака видит издалека» или английскую birds of a feather flock together. Феномен гемофильности был изучен в ходе множества исследований, которые показали, что человеческое общество кластеризуется по таким критериям, как возраст, гендер, социальный класс, профессиональная или отраслевая принадлежность, место проживания, сексуальная ориентация, родственные связи, хобби и т. д.

Гемофильность и вытекающая из нее кластеризация — это отголоски инстинктов выживания и самосохранения. С древнейших времен люди объединялись в сообщества себе подобных, потому что один в поле не воин, а вместе мы — сила. Нормы поведения, общественные рамки, особенности мышления и ценности и, конечно, язык — все это продукт взаимодействия людей внутри социальных кластеров.

Вы можете спросить: «Какое отношение вся эта теория про кластеры и гемофильность имеет ко мне, к моей жизни, работе, бизнесу и друзьям?» Самое прямое!

Обсуждая отношения, как правило, романтические, мы привыкли говорить, что противоположности притягиваются. Мол, понятно, почему он и она «спелись» — они такие разные и им интересно друг с другом. Тем не менее люди склонны окружать себя теми, кто похож на них, это доказали еще в 1954 году американские социологи Пол Лазарсфельд (Paul Lazarsfeld) и Роберт Мертон (Robert Merton).

Дэвид Буркус в книге Friend of a Friend пишет о гемофильности так:

«Теория гемофильности предсказывает, что мы формируем сильные связи с теми, кто похож на нас. Она настаивает на том, что со временем окружение человека будет становиться все более сегрегированным и кластеризованным. И этот эффект задокументирован большим количеством исследований. Социологи наблюдают этот эффект повсеместно — как во взаимоотношениях семейных пар и коллег по работе, так и в том, как выстраивается общение с дальними знакомыми, и даже в том, как формируются политические предпочтения».

Сильный нетворк — это такой нетворк, в котором есть разнообразие! В этом смысле для развития мы должны научиться сопротивляться гемофильности и устанавливать связи с теми, кто не похож на нас. И именно в этом слабые связи могут оказаться столь полезными!

В науке о сетях есть такое понятие, как транзитивность (transitivity). Этот модный социологический термин определяет степень вероятности, с которой два человека, имеющие общего знакомого, познакомятся и друг с другом. Все дело в том, что люди внутри кластеров сближаются. И со временем они не только разделяют общие интересы, но и начинают владеть общей информацией. То есть транзитивность внутри кластера очень высока. А раз так, то и информация в нем распространяется быстро.

Грубо говоря, если «мы с Тамарой ходим парой», то со временем я буду не только знать почти все про саму Тамару, но и — с высокой степенью вероятности — буду знать многих ее друзей и знакомых. Очевидно, что эта Тамара входит не только в наш с ней общий социальный кластер (например, работает со мной в одной компании), она общается и в других социальных группах: у нее есть родственники, она училась в другом вузе, приехала из другого города, имеет другие хобби и так далее. И чем сильнее будет моя связь с Тамарой, тем больше вероятность того, что она познакомит меня с новыми для меня людьми. А это значит, что с ее помощью я смогу завести связи в новых социальных кластерах и получить доступ к новой информации и возможностям, доселе мне недоступным.

Иными словами, эффект кластеризации приводит к тому, что информация, известная одному человеку, уже известна в этом кластере всем. И чем сильнее наша связь с человеком, тем больше мы будем знать и про него самого, и про его связи, но тем меньше новой информации будем через него получать.

Слабые связи же, напротив, обеспечиваются людьми, вхожими в другие социальные группы — те, в которые мы не включены. И именно поэтому люди из других кластеров дают нам доступ к новой информации и новым возможностям. А это означает следующее: несмотря на то что наше близкое окружение сильнее мотивировано на то, чтобы нам помочь, для решения определенных задач слабые связи более ценны.

Но и здесь есть своя сложность: мы не всегда можем обратиться к людям из других кластеров с просьбой или за советом. Мы часто стесняемся начать разговор и не знаем, как привлечь внимание к своей проблеме. Мне постоянно приходится слышать от людей, которых я консультирую, такую фразу: «Да, мы с ним несколько раз встречались, он очень ресурсен и, вроде бы, у нас нормальный контакт, но как же я позвоню ему и попрошу совета? Он занятой человек, почему он должен тратить на меня время?»

Наша вежливость, или, если хотите, интеллигентность, — главное препятствие на пути эффективного использования слабых связей. Я не буду вдаваться в подробные рекомендации, что делать для их активации. Тем более что определенные коммуникационные приемы можно как почерпнуть из других книг, так и отработать с хорошим бизнес-тренером или психологом. Скажу лишь одно: даже если вы встречались с человеком всего пару раз, но при общении не уловили никаких негативных сигналов с его стороны, то, скорее всего, этот человек будет готов ответить на ваш звонок. А если в конце разговора вы предложите ему в ответ конкретную помощь или просто скажете, что благодарны и он всегда может на вас рассчитывать, то с высокой долей вероятности вы не только получите интересующую вас информацию или дельный совет, но и укрепите отношения с этим человеком.

В качестве аргумента в пользу того, что стеснительность стоит преодолевать, приведу слова австрийского писателя Стефана Цвейга из его романа «Нетерпение сердца»:

«Стеснительность в любой ее форме мешает быть самим собой. В полной мере человек раскрывается лишь тогда, когда чувствует себя непринужденно».

Из личного опыта скажу, что если вы сможете перебороть стеснительность, присущую людям нашей культуры, то раскроете огромный потенциал ваших слабых связей.

Подробнее о книге «Сила окружения. Network-science для бизнеса и дружбы» читайте в базе «Идеономики».

Я помню свое первое дерево из детства – ясень на заднем дворе. Играя в прятки, я прижималась к нему, чтобы сосчитать до 10. И сидела под ним, когда чувствовала усталость. В его ветвях отец построил мне домик, чтобы я могла осматривать свои владения. А еще ясень насыпал горы осенних листьев, куда можно было прыгать – забава первых холодных дней.

Детей часто поощряют устанавливать прочные связи с деревьями. В книге Джилл Неймарк «Дерево для объятий» (2015) растущему на утесе деревцу, корни которого повредил шторм, помогает маленький мальчик. Он приносит землю и цветы, приводит людей, которые любуются деревом. Это взаимная дружба, основанная на том, чем мальчик и дерево могут друг с другом поделиться.

Эта привязанность к отдельным деревьям не покидает нас и тогда, когда мы становимся взрослыми – она просто принимает другую форму. Деревья привязывают нас к определенному месту, как их самих привязывают корни. Моя мама помнит манговое дерево, росшее на заднем дворе в их доме в Суринаме, и то, как в её семье ели так много манго, что в итоге заболевали. Это манговое дерево является символом дома ее детства, хотя большую часть своей взрослой жизни она прожила вдали от Суринама. Дерево моего детства привязывает меня к дому, который больше не принадлежит нашей семье. Даже если нынешний владелец срубил его, у меня осталось много теплых воспоминаний.

Деревья живут долго, и поэтому мы сажаем их, чтобы отметить особенные события – рождение, смерть, свадьбу. Сажаем их, чтобы оградить себя от посторонних глаз – так пихта Дугласа, росшая на моем дворе около забора, защищала от любопытства соседей. Сажаем их, чтобы обозначить свои права на землю или восстановить то, что было вырублено до нас. У нас во дворе таких деревьев несколько. Грецкий орех, который мы посадили взамен срубленного кедра. Вишневое дерево, цветение которого символизирует начало весны и нового садового сезона. Гималайский кедр, посаженный на первую годовщину свадьбы, которую здесь же и сыграли. Со времени переезда посадили более 20 деревьев, восстанавливая то, что было утрачено из-за беспорядочной расчистки земли прежними владельцами.

Долговечность деревьев резко контрастирует с нашей достаточно короткой жизнью. Взять, к примеру, Мафусаила – щетинистую сосну из Калифорнии, которой уже 4850 лет и которая является старейшим живым деревом в Северной Америке, свидетелем нескольких периодов потепления и похолодания климата. Или хибаку-юмоку – деревья, пережившие атомную бомбардировку Хиросимы в августе 1945 года и растущие до сих пор. У этих деревьев мы можем учиться жизнестойкости: как выжить, как приспособиться к изменениям, как быть гибкими, когда окружающие условия не так хороши, как хотелось бы.

Долговечность деревьев может быть и результатом их взаимоотношений с людьми. Например, на западном побережье Канады жизнь племен хайда, тлинкитов, цимшианов, нуу-ча-нултов (нутка) сильно зависит от канадского красного кедра, растущего вдоль тихоокеанского побережья в умеренных широтах. Но для своих нужд они не всегда рубят деревья, а вместо того собирают для изготовления накидок, шляп и корзин древесное волокно, могут собирать ветки, сохраняя деревья живыми. Но за века эти племена научились культивировать и сохранять деревья не только для их использования в будущем, но и ради самих деревьев.

Не все деревья оказываются настолько жизнестойкими. В 1950-х годах практически во всей Северной Америке исчезли каштаны – их поразила каштановая гниль. Позднее почти исчезли ясени, которых уничтожил изумрудный жук-древоточец. Горные сосновые жуки, превратившиеся в западной Канаде в эпидемию, истребили массивы горных и таежных лесов. Я стояла в сосновом лесу, убитом жуками, и поражалась тому, как изменились кроны деревьев, как обнажили небо над собой. Потом десятилетиями эти мертвые деревья, если до них не успеют добраться лесные пожары или лесозаготовки, будут разлагаться и падать.

Деревья гибнут и тогда, когда их вырубают в промышленных масштабах, не заботясь о биоразнообразии, выбросах углерода или климатическом кризисе. В этом случае деревья рассматривают не как что-то отдельное и индивидуальное, а только как безликие объемы годного к продаже товара. Здесь, в Британской Колумбии, местные власти были жестко раскритикованы за продолжающуюся вырубку многовековых деревьев, которых осталось очень мало при том, что они потребляют очень много углерода. Сотни протестующих были арестованы за то, что сидели на ветвях или блокировали лесовозам дороги, пытаясь спасти оставшиеся деревья. Представления о деревьях как о ресурсе, а не отдельных организмах, имеющих право на существование, опасны не только для деревьев, они опасны для людей и человечества в целом.

Деревья могут быть естественным объектом для медитации. Сосредоточив внимание на отдельном дереве, мы можем переключиться с того, чего хотим и в чем нуждаемся как люди, на осознание того, чего хотят и в чем нуждаются деревья. На архипелаге Хайда-Гуай (острова Королевы Шарлотты), у западного побережья Канады, объектом почитания у живущего здесь народа хайда является золотая ель Киидкьяас, что на местном наречии означает «древнее дерево». Сосредоточение внимания на отдельных деревьях делает нас присутствующими в настоящем моменте (в отличие от рассеянного пролистывания информации в смартфонах) и напоминает нам, что деревья, как и люди, тоже имеют право на существование.

Почему нас тянет к отдельным деревьям? Возможно, потому что они могут быть понятны и подконтрольны нам. Как пишет Пол Кингснорт в книге «Исповедь выздоравливающего защитника окружающей среды» (2017), «мы живем мелочами: вещами, которые мы можем контролировать или испытывать лично». В детстве я могла контролировать свою маленькую вселенную, сосредоточенную вокруг того дерева на заднем дворе, и, став взрослой, могу контролировать, какие деревья высаживаю, восстанавливая на своем участке лес и создавая среду обитания для птиц и других животных.

Мы можем быть связаны и с деревьями, которые нам не очень нравятся. Когда я жила в Южной Альберте, у нас было два тополя, дававших много желтых липких почек и пускавших корни в садовые грядки. Собаки приносили тополиные липучки в дом на лапах, оставляя желтые следы на полу, а корни тополей крали влагу и питательные вещества у моих овощей. Но эти деревья также давали тень от палящего равнинного солнца.

Связь с одними деревьями может быть больше, чем с другими. Оглядитесь вокруг. Есть ли деревья, которые особенно интересны по форме и размеру? Те, которые будто приглашают прикоснуться к ним или постоять под их ветвями?

В прошлом году, во время пандемии, когда жизнь радикально изменилась, возможно, вы, перемещаясь по своему городу в маске и подальше от толпы, смогли завязать отношения с каким-нибудь деревом. Возможно, в обеденный перерыв получилось подружиться с деревом, под которым можно было сесть и поесть, наполниться спокойствием. Подумайте об этом дереве как о новом знакомом – посмотрите на его кору и листья, на его корни, змеящиеся по земле. Подумайте, как оно меняется в зависимости от времени года – лиственное оно или хвойное, одевается весной в новую листву или новую хвою? Прикоснитесь к нему, понюхайте, внимательно посмотрите на тех, кто его населяет: муравьев, божьих коровок, птиц. Узнайте, откуда оно взялось – было ли посажено городскими службами как обычное дерево в обычную лунку на обычном от других деревьев расстоянии? Прежде всего, побудьте с ним. Найдите время, чтобы посидеть или постоять рядом и увидеть его таким, какое оно есть. Вы слышите, как ветер шелестит в листве? Видите с земли верхушку дерева или оно слишком высокое и густое? Что оно роняет на землю – шишки, стручки, семена, листья? Поддерживая эти отношения, вы сделаете для себя много открытий. В конце концов, увидите дерево как неотъемлемую часть вашей жизни, как друга и даже как члена семьи.

Как бы и чем бы мы ни были связаны с деревьями, эта связь оказывается бесценной не только для нашего собственного благополучия, но и для деревьев тоже. Когда в 2006 году в Ванкувере сильный ураган повредил 41 гектар леса в парке Стэнли, местные жители были потрясены. Они пожертвовали средства на его восстановление и сами массово приняли участие в высадке саженцев, что в конечном итоге привело к появлению более 15000 новых деревьев и кустарников.

Деревья нуждаются в нас так же сильно, как и мы в них. Как писал в 1991 году ученый Стивен Дж. Гулд: «Мы не сможем выиграть битву за спасение видов и окружающей среды, если не установим между собой и природой эмоциональную связь, потому что мы не будем бороться за спасение того, что мы не любим».