Месяц: Февраль 2020

Кто с большей вероятностью толкнет вас под надвигающуюся вагонетку, чтобы спасти кучу других людей — житель Америки или Китая?

Такой вопрос может звучать странно, но психологи и философы очень им интересуются, потому что это помогает понять кое-что важное: в какой степени культурный контекст влияет на мораль?

Теперь у нас есть масса новых данных об этом благодаря межкультурному исследованию, опубликованному в Proceedings of the National Academy of Sciences. 70 тысяч участников из 42 стран решали жертвенные моральные дилеммы, благодаря чему международная команда психологов смогла показать, как культура влияет на принятие моральных решений.

Участникам было предложено несколько версий классической дилеммы, известной как проблема вагонетки, которая спрашивает: «Должен ли я сделать активный выбор и перенаправить неуправляемую вагонетку так, чтобы ее жертвой стал один человек, если при этом я могу спасти пятерых?»

Исследование показало, что участники из восточных стран, таких как Китай или Япония, были менее склонны приносить кого-то в жертву, чем участники из западных стран, таких как Соединенные Штаты.

Естественно, следующий вопрос: в чем причина этих межкультурных различий в моральных предпочтениях? Связано ли это с религиозностью каждой страны? С акцентом на индивидуализме? С валовым внутренним продуктом?

Авторы предполагают, что больше всего на это влияет другая переменная: реляционная мобильность — насколько легко люди в данном обществе могут развивать новые отношения. Исследование показало, что реляционная мобильность оказывала значительное влияние на решение принести в жертву одного человека даже с поправкой на религиозность, индивидуализм и ВВП.

Если вы живете в обществе с высокой реляционной мобильностью, например, в США, у вас есть много возможностей завести новых друзей, так что не так уж и важно, если нынешние друзья вас бросят. Но если вы живете там, где реляционная мобильность низкая и шансов найти новых друзей не так много, вы будете очень осторожны, чтобы не оттолкнуть друзей, которые уже у вас есть.

«Люди в обществах с низкой реляционной мобильностью с меньшей вероятностью выражают и даже придерживаются взглядов, которые посылают негативный социальный сигнал. Одобрение жертвы в проблеме вагонетки — как раз такая позиция», — говорят исследователи, добавляя, что жизнь в этих обществах может сделать некоторые идеи «морально немыслимыми».

Исследование показывает, что наши представления о морали как минимум в некоторой степени выступают продуктами культурного контекста. Но, что интересно, также оно показывает, что в человеческой морали есть некие общности.

«Одни философы говорят, что мораль универсальна, а другие — что субъективна, — говорит Эдмонд Авад из Университета Эксетера. — Оказывается, есть доказательства в поддержку и того, и другого взгляда».

Проблема вагонетки

Мы часто говорим о проблеме вагонетки, будто у нее есть один-единственный вариант, но на самом деле есть несколько версий этого мысленного эксперимента. Исследователи протестировали три варианта — «Переключение» (Switch), «Петля» (Loop) и «Пешеходный мост» (Footbridge), — которые помогли им определить культурные общности и различия в моральных решениях.

В версии «Переключение» вагонетка несется на пятерых рабочих, но можно перевести стрелку и перенаправить вагонетку на другую дорожку, где она собьет только одного рабочего.

В версии «Петля» вагонетку можно перенаправить на боковую линию, которая позже все равно возвращается на основные пути. На боковом пути вагонетка собьет одного рабочего, чье тело должно притормозить ее, прежде чем она наедет на пятерых рабочих на главном пути.

В версии «Пешеходный мост» под вагонетку можно толкнуть крупного человека. Он погибнет, но его тело притормозит вагонетку, и она не убьет пятерых рабочих на путях.

Оказывается, люди независимо от культурного контекста одинаково оценивают моральную приемлемость действий в каждом конкретном случае. Наиболее приемлемым вариантом оказалось «Переключение», затем «Петля», а затем «Пешеходный мост».

Вероятно, это связано с тем, что в версии «Переключение» смерть рабочего выглядит плачевным побочным эффектом действия, которое спасает пятерых человек, тогда как в «Пешеходном мосту» смерть крупного человека — не побочный эффект, а средство достижения цели, и оно требует личного применения силы против этого человека.

Независимо от конкретных причин, похоже, что эту модель ранжирования можно назвать универсальным культурным элементом в моральной психологии (хотя, возможно, в какой-то еще не изученной культуре может быть другое мнение). То есть мы можем объяснить это «базовыми когнитивными процессами».

Но вот то, насколько сильно поддерживается или отвергается каждая жертва, отличается в разных культурах. Вы можете считать, что сценарий «Переключение» более этичен, чем «Пешеходный мост», но при этом все равно быть против действий даже в «Переключении», что демонстрируют участники из Китая и Японии.

Свою роль могут играть и религиозные нормы. «Проблемы вагонетки возникают из-за попыток применить абстрактные правила к практическим рассуждениям и требуют, чтобы мы дистанцировались от всех потенциальных жертв, — говорит директор Института конфуцианских исследований и философии Восточной Азии Сунгкьюн Филип Айванхо, который не участвовал в исследовании. — Как в буддизме, так и в конфуцианстве доброта или сострадание — это основные добродетели, и как бы вы ни поступили с вагонеткой, этот поступок нельзя назвать добрым».

Но авторы исследования предполагают, что низкая реляционная мобильность может играть более важную роль, так как люди «испытывают большее давление, придерживаясь мнений, которые выставляют их не заслуживающими доверия». Они ссылаются на выводы другого психолога, Молли Крокетт из Йельского университета, которая показала, что мы гораздо более склонны доверять людям, которые отвергают жертвы во имя всеобщего блага — а как следствие, дружить, встречаться или вступать в брак с ними.

«Когда дело доходит до жертвенных дилемм, — говорит Крокетт, — мы доверяем людям намного больше, если они говорят, что нельзя жертвовать одним человеком ради спасения множества других».

Крокетт подтвердила эту тенденцию в западных обществах с высокой реляционной мобильностью, а авторы исследования расширяют ее работу, исследуя эффект в восточных обществах с низкой реляционной мобильностью.

Ограничения и последствия

Несмотря на впечатляюще большой набор данных, это исследование имеет ряд существенных ограничений. Во-первых, все участники были добровольцами в онлайн-эксперименте Массачусетского технологического института. Его веб-сайт Moral Machine, изначально предназначенный для сбора данных о моральной приемлемости решений автономных автомобилей, также предлагает «классический режим», позволяющий исследователям получать ответы на другие вопросы.

«Наша выборка искажена с точки зрения возраста, пола и образования: по нашим оценкам, треть участников — это молодые мужчины с высшим образованием», — отмечают авторы. Также они признают еще одну проблему: «Мы сосредоточились на реляционной мобильности из-за ее теоретического интереса, но одним из ограничений этой стратегии служит то, что реляционная мобильность оценена не во всех странах, представленных в нашем наборе данных». (Хотя из опросников мы знаем, как оценивают реляционную мобильность участники в той или иной стране, в некоторых странах анкеты заполнили недостаточно людей, чтобы обеспечить достоверность данных.)

С другой стороны, исследователи обнародовали огромный набор данных, которые другие могут использовать и дополнять.

Исследование также имеет важные последствия для нашего понимания моральных решений. Они не возникают из некоего универсального, исторического, герметически закрытого царства чистого разума — скорее они формируются культурными нормами.

Исследование также может повлиять на то, какие решения будут запрограммированы нами для машин в эпоху искусственного интеллекта. Возьмите, например, автономные автомобили. «Жертвенные дилеммы представляют собой полезный инструмент для изучения и понимания общественного мнения о том, как автономные автомобили должны вести себя в ситуациях неизбежного риска на дороге», — говорит Авад.

Должны ли политики принимать во внимание, как отличаются моральные предпочтения в разных странах? Хотим ли мы разные правила для машин в разных странах? Эти вопросы все еще остаются открытыми.

Если вы занимаетесь бизнесом, вероятно, самый важный вопрос, который вы можете себе задать: «Какова моя история?»

Истории — это то, как мы понимаем мир и друг друга, а вопросы — это начало наших историй. Трудно представить, чтобы какой-то бизнес-лидер — или предприятие — могли бы долго существовать, не имея возможности ответить на такие вопросы, как: «Кто мы? В каком мы бизнесе? Какими мы хотим казаться миру?»

То же самое касается политических лидеров. Без убедительной истории кандидат не взволнует избирателей и не убедит голосовать за него. Наглядные истории также служат средством, с помощью которого кандидаты определяют друг друга, и эти истории могут быть совсем короткими, всего несколько слов — можно даже сказать «тэг». К примеру, «Опять двадцать пять», «Вилли Хортон» или «либерал».

Возможно, «ботаники» с экономических факультетов, наконец осознают это. Если так, то большая часть заслуг должна достаться Роберту Шиллеру, экономисту из Йельского университета, который получил Нобелевскую премию в своей области в 2013 году. Новая иконоборческая книга Шиллера «Нарративная экономика», охватывая разные дисциплины, исследует роль повествований в том, «как истории становятся вирусными и стимулируют крупные экономические события». Логично рассмотреть книгу Шиллера в этой колонке, потому что здесь много внимания уделяется повествованиям. В книге говорится, что нарратив необходим для понимания экономики — и, следовательно, всего остального.

Большинство руководителей и предпринимателей могут сказать: «Да я говорил то же самое!» Но прежде чем назвать Шиллера глашатаем банальных истин, обратите внимание, что повествования в его определении — это не просто истории. «Слова «повествование» и «история» часто взаимозаменяемы, — пишет он. — Но согласно онлайн-словарю Мирриам-Уэбстера, повествование — это способ представления или понимания ситуации или серии событий, который отражает и продвигает определенную точку зрения или набор ценностей».

Людям нужны повествования. Это один из способов, с помощью которых мы придаем смысл жизни, и в этом наше важное отличие от других животных. Социальные сети и глобальная связанность радикально демократизировали контроль над повествованием, поэтому бизнесу сейчас как никогда сложно управлять собственной историей. Когда повествование завоевывает популярность — когда оно становится вирусным, говоря современным языком, — оно становится захватывающей версией реальности.

«Мы можем воспринимать историю, — говорит Шиллер, — как последовательность редких крупных событий, в которых рассказ становится вирусным, часто (но не всегда) с помощью привлекательной знаменитости (даже мелкой знаменитости или вымышленной фигуры), чья связь с повествованием добавляет человеческого интереса».

Для бизнеса повествования — обоюдоострый меч. Вы или ваш продукт можете внезапно взлететь и достичь феноменально быстрого успеха. Иногда этот успех — короткая вспышка. Иногда это iPhone. Но когда повествование идет не в том русле, падение может стать таким же внезапным. Поскольку мы говорим о повествованиях, на ум приходит пример из мира книгоиздания.

Внезапный и неожиданный бестселлер — любимый сюрприз отрасли. Но когда лауреата Пулитцеровской премии Джуно Диаса в 2018 году обвинили в сексуальных домогательствах, последствия были совсем иными. Расследование в Массачусетском технологическом институте, где преподает Диас, не выявило никаких доказательств его неправомерных действий, но, тем не менее, по данным New York Times, продажи его книг в США упали почти на 85% за семь месяцев после появления обвинений.

Почему одни повествования завоевывают популярность, а другие — нет? Помогает участие привлекательных людей и сильных визуальных образов, отмечает Шиллер. С другой стороны, правда и ложь не имеют большого значения. Шиллер называет силы, приводящие к вирусности, таинственными, постоянно проводя аналогии с распространением болезней: «Важные вещи происходят из-за, казалось бы, неуместных мутаций в повествованиях, у которых немного более высокие уровни заражения и немного более низкие показатели забвения, или из-за эффектов первопроходца, которые дают фору набору конкурирующих повествований».

Рассмотрим историю чемодана на колесиках. «Они не были популярны до 1990-х годов, пока пилот Northwest Airlines Роберт Плат не изобрел свой Rollaboard с двумя колесами и жесткой ручкой, которую можно сложить внутрь чемодана, — пишет Шиллер. — Ранняя версия чемодана на колесиках Бернарда Садоу в 1972 году достигла лишь ограниченного признания». Но попытки популяризации такого, казалось бы, полезного предмета уходят еще дальше в прошлое, обнаружил автор. Подобный продукт был запатентован еще в 1887 году, а также Шиллер «нашел статью 1951 года Джона Аллана Мея, в которой он рассказал о своих усилиях по производству и продаже чемодана с колесами, предпринимаемых с 1932 года».

Чемоданы завоевали популярность только тогда, когда ими стали пользоваться летные экипажи, которые эффектно возили их за собой по аэропортам. И все же, почему тогда, а не раньше? Почему-то в этом случае Шиллер странно не любопытен. Его читатели, напротив, могут задаться вопросом о социальных, технологических и деловых разработках, которые могли бы сыграть свою роль. Вот правдоподобное контрповествование: чемоданы на колесах завоевали популярность в то время, когда выросло число деловых поездок по миру, причем все большую долю пассажиров (как и большинство летного персонала) составляли женщины. Путешествие налегке — только с ручной кладью — стало предпочтительнее из-за растущего числа пассажиров и аэропортов, которым пришлось расширяться, чтобы вместить всех желающих. Возможно, стареющему населению стало труднее носить сумки. Позже, когда авиакомпании начали взимать плату за багаж, клиенты стали еще более благосклонны к ручной клади. Возможно, свою роль сыграли и изменения в характере деловой одежды.

Все эти рассуждения подобны тому, как СМИ задним числом объясняют ежедневный рост и падение цен на акции. Но в бизнесе такой вид наблюдения и экстраполяции, основанный, насколько это возможно, на опыте, имеет важное значение при принятии решения о том, выводить ли чемодан на колесах — или что-то другое — на рынок. Не лишним будет сказать, что бизнес-лидеры зарабатывают себе на существование, предсказывая и влияя на ход повествований, какими бы непредсказуемыми они ни казались. Шиллер пишет: «Экономическое повествование — это заразительная история, которая может изменить то, как люди принимают экономические решения, например, нанимать ли работника или подождать лучших времен, совершить дерзкий шаг или быть осторожным, запустить ли новый бизнес или инвестировать в волатильный спекулятивный актив».

Повествования строятся на паттернах, и некоторые люди очень хорошо их замечают. Я подозреваю, что для этого требуется много воображения. В то же время потребность человека в создании смыслов может стать ловушкой, потому что мир часто подает всевозможные знаки, которые ничего не значат. Словом, менеджерам нужно быть осторожнее, чтобы не усмотреть паттерны там, где их нет. Это явление достаточно распространено, и для него есть название: апофения. В крайних случаях это может быть симптомом психического расстройства. Но это просто заложено в природе человека — поддаваться историям, которые мы сами себе рассказываем или которые слышим от других о мире вокруг нас.

Конечно, важно спросить себя: «Какова моя история?» Но вопросы на этом не заканчиваются, потому что трудно сказать, описывает ли эта история то, что действительно происходит, или просто то, о чем вы думаете. Так что лучше пойти немного дальше и спросить кого-то другого: «Ты видишь то же, что вижу я?»