Месяц: Апрель 2026

В Национальном исследовательском ядерном университете «МИФИ» сообщили, что ученые вуза разработали двигатель OLGA для малых космических аппаратов. Установка работает на фторкетоне, известном как «сухая вода». Ранее вещество применялось для пожаротушения в серверных и библиотеках, пишет ТАСС.

Двигатель уже продемонстрировал работоспособность в вакуумной камере. Сейчас ученые решают вопросы, связанные с утечкой рабочего вещества. Как пояснил руководитель лаборатории плазменных ракетных двигателей НИЯУ МИФИ Игорь Егоров, выбор обусловлен созданием недорогой и безопасной установки для образовательных спутников.

В отличие от традиционных систем на сжатом газе, фторкетон не токсичен и не горюч. При комнатной температуре его давление паров составляет около полуатмосферы, поэтому емкость не имеет избыточного давления и не опасна при перевозке. В космосе этого давления достаточно для создания тяги. Первым носителем станет спутник «Сварог-1» для мониторинга гамма-излучения, отметил Егоров.

Эксперимент собираются запустить до конца 2026 года.

Северокорейские хакеры, устроившие в конце марта атаку на популярный среди зарубежных программистов проект Axios, готовились к этому несколько недель.

Axios используют разработчики для связи своих приложений с сетью. Как рассказал сам создатель проекта Джейсон Саайман, хакеры начали готовить атаку примерно за две недели до того, как им удалось получить доступ к его компьютеру и выпустить вредоносное обновление.

Злоумышленники притворились настоящей компанией, создали правдоподобный рабочий чат в Slack и поддельные профили сотрудников. Затем они пригласили Сааймана на онлайн-встречу, а для подключения попросили установить «обновление», которое на самом деле оказалось вирусом. После получения удалённого доступа к его компьютеру хакеры выпустили заражённые версии Axios.

Вредоносные пакеты пробыли в открытом доступе около трёх часов. За это время их могли загрузить и установить тысячи людей.

Функцию тестировали с ноября 2025 года.

Судебное заседание запланировано на конец апреля 2026 года.

Собираем новости, события и мнения о рынках, банках и реакциях компаний.

GameMT работает над необычной игровой консолью на Android — E5 Modx. Чем она привлекла внимание СМИ? Отсоединяемым экраном. Оставшаяся нижняя часть превращается в беспроводной геймпад. Более того, вместо экрана после можно установить специальное крепление для телефона. Изображения устройства нашли в Сети.

Технические характеристики, правда, довольно скромные. Процессор MediaTek Helio P60, 3 гигабайта оперативной памяти и накопитель на 32 или 64 гигабайта. Экран имеет разрешение 1024×768.

Royibeila

Пока это только прототип: уже напечатан 3D-образец и выпущены рекламные изображения в чёрном, оранжевом и красном цветах.

Ни цены, ни даты выхода компания пока не называет.

В смутные времена трудно обрести спокойствие. Личное пространство подвергается нападкам со стороны общественного мнения, во многих местах довольно грубо. Эмоции, формирующие общественное мнение, и мнения миллионов людей умещаются на экране одного устройства, которое мы все время держим в руках. Многие все чаще стремятся отделить личное пространство от мира. И поэтому возникает вопрос: кто я, кто испытывает коллективные эмоции, которые приводят к безумию целые массы людей? Иными словами: кто я, когда мне не все равно? Возьмем, к примеру, негодование. Это твердая валюта во всем политическом спектре: какая часть личности испытывает негодование по поводу определенного набора социальных и политических вопросов? Кто это «я», которое говорит от имени самоуверенного «мы»?

Это выражение постоянной адаптации к меняющейся среде, в которой мы находимся, те эмоции, что мы испытываем, информируют отдельных людей и группы о мире. Эмоции — включая социальные, политические и моральные, такие как восхищение, возмущение или зависть — это так же способ оценки поступающих данных и стимулов, богатых информацией и присущих когнитивным процессам. Но индивидуальная эмоция отличается от коллективной. Последняя возникает внутри группы, в ответ на общественные события и как результат групповых норм. Вопрос о том, в какой момент одно становится другим, может быть сродни древнему парадоксу кучи, вопросу о том, в какой момент песчинки превращаются в кучу. Кажется, что коллективные эмоции на первый взгляд живут отдельной жизнью от людей, которые их испытывают, независимо от того, является ли эта коллективность физической или виртуальной.

Этот вопрос занимал центральное место в дебатах конца XIX — начала XX века, времени, во многом похожего на наше, когда экономические трудности, социальные страхи и новая, сенсационная пресса разжигали популистские настроения. История идей, как всегда, помогает взглянуть на наше время в перспективе. Французский эрудит, антрополог, социолог и психолог Гюстав Лебон (1841–1931) писал в известной работе 1985 года «Психология народов и масс»: «Коллективные действия и эмоции объединяются точно так же, как клетки, составляющие живой организм, при воссоединении образуют новое существо, которое проявляет характеристики, сильно отличающиеся от тех, которыми обладает каждая из клеток по отдельности». Он добавляет: «Существуют определенные идеи и чувства, которые не возникают или не преобразуются в действия, за исключением случаев, когда отдельные люди образуют толпу».

Лебон выделил «психологический закон ментального единства толпы», утверждая, что они обладают «своего рода коллективным разумом, который заставляет их чувствовать, думать и действовать совершенно иначе, чем каждый отдельный человек чувствовал бы, думал и действовал, находясь в изоляции». Психологически толпа становится единым коллективным разумом, движимым пагубным «заражением» эмоций, которое распространялось за счет разума. Ле Бон называл «законы бессознательного» «силой, до сих пор неизвестной», но чья роль в обществе была значительной, и считал толпу восприимчивой к гипнозу со стороны лидера, который подчинял волю, чувства и мысли.

Противоположные взгляды высказывал один из основателей социологии Эмиль Дюркгейм, который считал, что социальные структуры отделены от индивидуумов и что группа может быть силой добра. Когда мы объединяемся в группу в рамках общего ритуала, внимание синхронизируется. В книге 1912 года «Элементарные формы религиозной жизни» Дюркгейм назвал возникающие сильные эмоции «коллективным возбуждением», эмоционально насыщенным состоянием, принадлежащим коллективу и усиливающим сплоченность и солидарность группы. Это коллективное возбуждение изучали когнитивный нейробиолог Жюли Грезес, философ Элизабет Пашери и их коллеги, которые показали: «совместное внимание и эмоциональная интенсивность предсказывают социальную связь между незнакомыми людьми». Также они отмечали: «Возникновение просоциальных установок между незнакомцами связано с изменениями в физиологии вследствие возникновения положительных и отрицательных эмоций».

Иными словами, сплоченность в группе может быть благом. Коллективные эмоции могут быть одинаково позитивными и негативными. Эту точку зрения разделял социолог Габриэль Тард (1843-1904), для которого народ формирует общество, порождая позитивные коллективные действия. Ядро общества формируют явления имитации и контримитации, что обеспечивает его сплоченность, открытия и инновации, подобно тому, как привычки лежат в основе повседневной жизни отдельных людей, утверждал Тард в работе 1890 года «Законы подражания», которая предшествовала и оказала влияние на книгу Лебона. В более поздней работе 1901 года «Мнение и толпа» Тард утверждал, что «толпа» — это гетерогенная группа людей, которая может веселиться или быть жестокой, но распадается с географическим расстоянием. В этом ее отличие от «общественности», рассредоточенного коллектива единомышленников с общими культурными ориентирами, который исторически возник с появлением книгопечатания и утвердился в современную эпоху с появлением газет. Сегодняшние пользователи социальных сетей представляют собой не новую толпу, а скорее новый тип общественности.

Зигмунд Фрейд также не обошел стороной этот вопрос. В работе 1921 года «Психология масс и анализ человеческого Я» он подробно и критически анализировал взгляды Лебона. Обращение Лебона к гипнозу и «бессознательному» предшествовало взглядам Фрейда, который уважал его, но также упрекал за то, что тот не описал психологические механизмы, объединяющие индивидов в группе и наделяющие лидера привлекательным престижем, или лежащие в основе самого «заражения». Фрейд считал, что существует целостная связь между индивидуальной и социальной психикой: «С самого начала индивидуальная психология одновременно является и социальной психологией». Таким образом, в группе, вместо того чтобы растворяться, как утверждал Лебон, «индивид оказывается в условиях, позволяющих ему сбросить подавленные инстинкты своего бессознательного», то есть «ид» освобождается от «суперэго». Заражение — это форма того, что Фрейд называл внушаемостью, подобна тому, что происходит под гипнозом. Это порождает стремление отождествить себя с выдающимся лидером и, следовательно, подражать ему.

Фрейд предложил причинно-следственную, психологическую модель, которая помогает понять природу виртуальной толпы, вторгающейся в частную жизнь. Это модель, в которой индивидуальные психодинамические механизмы также действуют в коллективной среде. Но Фрейд не рассматривал, как «я» и мир, частное и публичное, индивидуальное и коллективное динамически взаимодействуют друг с другом. Как отмечает философ Амия Шринивасан в работе 2025 года «The Impossible Patient», психоанализ Фрейда «индивидуалистичен не только на уровне практики… но и в теоретической направленности на внутреннюю жизнь пациента». Тем не менее частная жизнь всегда была подвержена влиянию политических, экономических и социальных условий. Даже в биологическом плане нет субъекта без коллективного окружения и нет «я» без других. Мы по природе интерсубъективны: субъекты постольку, поскольку мы обязательно связаны друг с другом в том, что нейробиолог Витторио Галлезе назвал «воплощенной симуляцией», в рамках которой мы проецируем состояния, движения и эмоции других на свои собственные. Понятие интерсубъективности, впервые сформулированное в 1910-х годах основателем феноменологии Эдмундом Гуссерлем и его ученицей Эдит Штайн, за последние десятилетия стало центральным в социальной нейробиологии, психологии, антропологии и социологии. Оно связано с концепцией воплощенного познания, согласно которой мозг, тело и мир динамически взаимосвязаны. Наша субъективность, начиная с рождения, формируется во взаимоотношениях с другими людьми, с которыми мы разделяем окружающую среду.

И хотя мы испытываем эмоции внутри, они всегда связаны с чем-то в мире, включая нас самих: частной жизнью, общественным положением дел или произведением искусства (само искусство, как я полагаю, — это интимный процесс, ставший публичным благодаря коллективно разработанным формам и исторически обусловленным способам выражения). То, что мы чувствуем, также происходит между субъектами, разделяющими общую атмосферу. Индивидуальное и коллективное измерения подпитывают друг друга. Приватность на самом деле не синоним единственности. Сам разум, как предполагали Хьюго Мерсье и Дэн Спербер в книге 2017 года «Загадка разума» (The Enigma of Reason), возможно, развивался посредством и ради социально обусловленной аргументации и убеждения, а не как средство достижения истины. Социальные науки опираются на совокупности индивидов, предоставляющие значимые социальные и психологические данные о коллективах. Когда мы общаемся, в интимной обстановке или публично, идеи, мысли и эмоции сливаются, индивидуальность умножается. Сидя среди сотен людей в концертном зале или театре, мы участвуем в коллективно переживаемом опыте. Когда мы читаем романы, то погружаемся в миры, воображаемые другими, для других и через других. Каждый из нас формируется коллективом и, в свою очередь, формирует его, выступая в роли сотворцов общих миров, а не пассивных получателей внешней реальности.

Аналогично, индивидуальность частично формируется коллективом и политикой, а также сама формирует их. Политика воплощается в том, что мы чувствуем и, в свою очередь, политика формирует то, как мы ощущаем себя внутри общности. Сегодня политика особенно «интуитивна», как выразился психолог Манос Цакирис. Она всегда была связана с эмоциональными состояниями. Но влияние обостренных социальных и политических кризисов сейчас сильнее: наши физиологические ощущения окрашивают политические взгляды, которые затем усиливаются в социальных сетях. Это работает одновременно на уровне каждого отдельного человека и на коллективном уровне, образуя интенсивную петлю обратной связи: коллективные факторы стресса и личности многократно усиливают друг друга.

Итак, снова встает вопрос: «Кто я, когда меня что-то волнует?», и возможно ли, что я поглощен, как считал Лебон, чувствами толпы? Для психолога Лизы Фельдман Барретт индивидуальные эмоции, от базовых, таких как страх, отвращение или гнев, до когнитивных, вторичных, не универсальны, а конструируются и предсказываются мозгом на основе чувств и прошлого опыта, при этом свою роль играют факторы окружающей среды и генетические факторы. Именно так они классифицируются, познаются, в конечном итоге получают название. И, следовательно, именно так они сознательно переживаются. В этих аргументах есть противоречия. Но они затрагивают многоуровневую обусловленность, относящуюся к индивидуальной биографии и культурной среде, которая бессознательно влияет на наше восприятие, чувства и суждения. Антрополог Эндрю Битти в книге 2019 года «Эмоциональная жизнь других» (The Emotional Lives of Others) пишет: «Если, как и я, вы проведете время в местах, где эмоциональная жизнь людей сильно отличается, возможность стандартизированного определения, универсального рецепта для «гнева», «печали» и «любви», отступает. Сама категория эмоций начинает выглядеть шаткой».

У нас действительно общая природная физиология. Каждый человек испытывает эмоции, которые соответствуют интеграции сигналов изнутри нашего тела, или интероцепции, результату регуляции организма, его так называемой гомеостатической адаптации к меняющейся среде, обусловливающей наше поведение и познание. Но люди обладают культурой и наша универсальная физиология интегрирует культурные различия. Каждый человек рождается в мире слов, ценностей, историй и состояний, которые участвуют в формировании субъективности, когнитивной и нормативной системы координат и эмоционального ландшафта. Соответственно, мы по-разному воспитываем детей, взаимодействуем, общаемся и называем эмоции. Поэтому мы обращаемся к антропологии, поскольку вопрос, на который необходимо ответить, в конечном счете, звучит так: если культурный контекст определяет восприятие в остальном универсальных вещей, индивидуального опыта эмоциональных состояний, то насколько глубоко это происходит?

Антропологию можно рассматривать как разновидность сравнительной психологии. Основатель современной американской антропологии Франц Боас (1858-1942) заявил об этом в своей речи «Психологические проблемы в антропологии» (1909): «Мы также пытаемся определить психологические законы, которые управляют разумом человека повсюду и которые могут различаться в разных расовых и социальных группах. В той мере, в какой наши исследования относятся к последней теме, эти проблемы являются вопросами психологии, хотя и основаны на антропологическом материале».

В человеческом разуме существовало единство, которое наставник Боаса, Адольф Бастиан, называл «психическим единством человечества», согласно которому все народы разделяли «Elementargedanken», элементарные идеи. Боас изучал огромное разнообразие человеческих культур как вариации на универсальные «психологические законы», показывая, как культуры возникали и развивались в конкретных экологических и исторических условиях из эволюционно сложившейся потребности людей объединяться в группу и подражать друг другу — Тард оказал влияние на Боаса. Ни одна культурная или национальная идентичность не была статичной и не сводилась к мифически «чистым» истокам.

Эмпирические и теоретические работы Боаса противостояли господствовавшему тогда «эволюционистскому» взгляду на иерархию культур. В своей лекции «История антропологии» (1904 г.) он отметил следующее: «В антропологической литературе множество попыток определить ряд стадий развития культуры, ведущих от простых форм к современной цивилизации, от дикости через варварство к цивилизации или от предполагаемого додикарского периода через те же стадии к Просвещению».

Лебон был одним из таких эволюционистов и как писатель был представителем своего времени: «Более того, сам факт принадлежности к организованной толпе означает, что человек опускается на несколько ступеней ниже по лестнице цивилизации. В изоляции он может быть образованным человеком; в толпе же он варвар, то есть существо, действующее инстинктивно. Он обладает спонтанностью, жестокостью, свирепостью, а также энтузиазмом и героизмом первобытных существ».

(Фрейд цитировал этот отрывок как «еще один важный фактор, помогающий нам понять личность человека в группе».)

Только осознав наше обусловленное, отфильтрованное мировоззрение, наши культурные линзы, мы смогли осмыслить его.

Боас также использовал термины «раса» и «примитивный» в лекциях и трудах, но в отличие от влиятельных коллег, он всю жизнь эмпирически оспаривал широко распространенный эволюционизм, который утверждал, что некоторые народы находятся на «более низком» уровне развития, чем другие. Он хотел заменить иерархические взгляды культурным релятивизмом и историческим партикуляризмом: существует множество сосуществующих культур, каждую из которых можно понять только через неотъемлемые черты и историю.

Немецкий еврейский эмигрант Боас прибыл в Нью-Йорк в 1887 году и к 1899 году основал первый в Соединенных Штатах факультет антропологии в Колумбийском университете, одновременно работая куратором в Американском музее естественной истории в Нью-Йорке. Его ученики считаются одними из величайших ранних деятелей в этой области. Он никогда не писал монументального труда в духе своего коллеги Клода Леви-Стросса «Печальные тропики» (1955) или своей ученицы Маргарет Мид «Взросление в Самоа» (1928), поэтому его редко читают сегодня. Но его обширные полевые исследования, начавшиеся с изучения инуитов острова Баффин и вскоре сосредоточившиеся в основном на коренных народах Британской Колумбии, показали, что каждую культуру необходимо изучать индивидуально. Он наглядно продемонстрировал, как когнитивная оценка опыта зависит от культуры, варьируется в зависимости от языка, социокультурной среды и исторического периода, и только познание обусловленного, отфильтрованного мировоззрения, которое он назвал «культурной линзой» позволяет нам осмысливать его. Он отмечал, что коллеги-эволюционисты также были обусловлены своими «культурными линзами», посредством которых они классифицировали другие культурные группы и интеллектуально оправдывали расистские предрассудки.

Боас, большую часть жизни проживший в США, запомнился убедительными, основанными на эмпирических данных аргументами и активной борьбой против научного расизма и евгеники. Научный расизм — это вера в биологически обособленные человеческие расы, одни из которых «уступают» другим, разработанная для оправдания рабства и сегрегации. Он лежит в основе евгеники — псевдонаучного, расистского извращения дарвинизма, призывающего к мерам по «улучшению» населения путем стерилизации или убийства тех, кто считался «непригодным». Оба явления были крайне распространены в США, особенно в период между двумя мировыми войнами. (И они вернулись с новой силой.) Были введены ограничения на иммиграцию. Книга Мэдисона Гранта 1916 года «Закат великой расы» стала часто переиздаваемым бестселлером. В более позднем издании было предисловие Генри Фэрфилда Осборна, соучредителя Американского евгенического общества при Американском музее естественной истории в 1922 году, популярным и прославленным директором которого он оставался в течение 25 лет (после ухода Боаса). Евгеника стала еще более опасной и смертельной для миллионов людей после того, как распространилась в Германии.

Боас был активистом буквально до последнего вздоха в декабре 1942 года, когда война бушевала за океаном. Его последние слова перед смертельным сердечным приступом были: «Мы никогда не должны переставать повторять идею о том, что расизм — это чудовищная ошибка и наглая ложь». Это «мы» обозначало всех, кто боролся с нацизмом и порочными убеждениями, захватившими его родную страну.

Фрейд бежал из нацистской Вены в Лондон в 1938 году. Он и Боас были почти ровесниками. Нет никаких сведений о том, что они когда-либо разговаривали, но однажды их пути пересеклись. В 1909 году Боас выступил с докладом «Психологические проблемы в антропологии» на той самой конференции, на которой Фрейд, во время своего единственного визита в США, прочитал пять важных лекций на тему «Происхождение и развитие психоанализа». Это было знаменательное событие (на нем также присутствовали Уильям Джеймс, Карл Юнг и Шандор Ференци) — 20-я годовщина Кларковского университета в Массачусетсе, одним из основателей которого был Боас, и которое было созвано первым президентом Кларка, психологом Грэнвиллом Стэнли Холлом.

Можно предположить, что они слышали друг друга, поскольку есть следы взаимного влияния: после конференции Фрейд написал «Тотем и табу» (1913). Боас и его ученики позже высмеивали и отвергали эту попытку этнологии, но они приняли общие теории Фрейда о психике. В 1910 году Боас прочитал серию лекций, которые в конечном итоге легли в основу его самой известной книги 1911 года «Ум первобытного человека». В ней он интегрировал идею Фрейда: «При изучении поведения представителей иных рас, получивших образование в европейском обществе, следует также учитывать влияние привычек мышления, чувств и действий, приобретенных в раннем детстве, о которых не сохранилось никаких воспоминаний. Во многом благодаря Зигмунду Фрейду мы понимаем важность забытых событий, которые остаются живой силой на протяжении всей жизни: чем сильнее они, тем основательнее забываются. Благодаря их длительному влиянию многие привычки мышления и черты личности, которые мы слишком часто считаем наследственными, приобретаются под влиянием среды, в которой ребенок проводит первые несколько лет своей жизни. Все наблюдения о силе привычки и интенсивности сопротивления изменениям привычки говорят в пользу этой теории».

Мы привязываемся к психологическим и культурным привычкам, которые физиологически и неврологически закладываются с самого раннего возраста, и поэтому от них трудно, хотя и возможно, избавиться в личной жизни, а следовательно, и в обществе.

Привычки людей, определяемые окружающей средой, долгое время интересовали Боаса. В Германии он начал изучать географию, а затем переключился на физику. После защиты докторской диссертации о поглощении света водой он обратился к механизмам «апперцепции», перейдя от физической географии к изучению того, как люди взаимодействуют с окружающей средой. Он воспринял это первоначально кантовское понятие апперцепции в значении, разработанном Вильгельмом Вундтом, пионером научной психологии, как обозначение внимательного восприятия и интеграции сенсорных сигналов в существующие ментальные структуры и опыт. Боаса интересовала взаимосвязь чувств, разума и мира. В статье 1899 года «О чередующихся звуках» он продемонстрировал, что то, что ему и другим антропологам и лингвистам казалось меняющимися фонемами в арктических языках, на самом деле было собственными ощущениями слушателей: звуки «не распознаются по своей индивидуальности, но классифицируются по сходству, и классификация производится в соответствии с известными ощущениями». Предшествующее знакомство со сложным местным языком влияло на то, что человек слышал. Как отметили в 2010 году антрополог и нейробиолог Андреас Репсторф и его коллеги, ссылаясь на это раннее исследование Боаса, «процесс классификации звуков определенным образом является результатом предварительного воздействия на человека данной конкретной модели классификации».

Это пример того, как культурные стереотипы становятся когнитивными и эмоциональными «привычками», лежащими в основе общих эмоций, но также порождающими категории, предрассудки и идеологии. Они заложены в нашем ментальном устройстве и поэтому кажутся неотъемлемой частью нас самих. Но на самом деле это динамичные, культурно обусловленные «шаблонные практики». Сам язык — один из таких примеров шаблонной практики. То, что я слышу, обусловлено культурой. Это процесс, связанный с тем, как я усваиваю, а затем выражаю то, что кажется коллективно и нормативно приемлемыми, подлинными эмоциональными реакциями на голоса окружающего мира, такими как возмущение, гордость или отвращение. Они могут казаться подлинными, но именно они могут ослепить меня в отношении сложности переживаемого опыта и линз, через которые я неизбежно смотрю на других или даже в зеркало, потому этот подход затрагивает все.

Наши глаза не смогли бы адаптироваться к зрению без линз. Но у нас есть метакогнитивная способность осознавать их форму и понимать условия нашего восприятия, как это делал Боас и к чему призывал. «Я» в определенной степени могу стоять рядом с «мы», неотъемлемой частью которого является каждый из нас. Таким образом, мы можем восстановить скрытые или забытые элементы, возможно, преодолеть предрассудки и неврозы, как подсказывал Фрейд, и тем самым способствовать развитию здорового, плюралистического, внимательного и демократического общества.

Сообщение Культура и эмоции: насколько индивидуальным является то, как мы чувствуем? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.

Под названиями будут описания, а сбоку — кнопка, чтобы подписаться.

Когда против HUAWEI вввели санкции, компания не стала спорить с обстоятельствами, а просто продолжила делать крутые смартфоны — с собственным процессором, собственной системой обработки изображений и камерой, которую конкуренты игнорировать так и не научились. Mate 80 Pro — свежее тому подтверждение: три полноценных основных модуля, RYYB-матрица на двух из них, переменная диафрагма и 3D ToF-сенсор во фронталке. Рассказываем, что за всем этим стоит, и показываем на примерах, чего ожидать от камеры обновленного флагмана.

HUAWEI в какой-то момент стала компанией, которую все немного жалеют и за которой, одновременно, внимательно наблюдают. После 2019 года, когда американские санкции фактически отрезали её от Google-сервисов (проблема, кстати, решилась чуть ли не сразу, и сервисы до сих пор накатываются в пару нажатий по экрану), чипов TSMC и сотрудничества с Qualcomm, многие списали бренд со счетов. Зря. Компания потратила несколько лет на то, чтобы перестроить производственную цепочку, выпустить собственный процессор Kirin на мощностях SMIC и собрать альтернативную экосистему вокруг собственной операционки.

Интереснее всего в этой истории то, что репутация компании, как законодателя мод на рынке фотофлагманов, пережила санкционный период вообще без потерь. Флагманы серии P (теперь это Pura) и Mate продолжали попадать в верхние строчки DxOMark — не потому что рейтинг особо объективен, а просто как индикатор того, что китайская инженерная школа никуда не делась. HUAWEI сохранила ключевые компетенции: собственная разработка оптики (какое-то время совместно с Leica), собственная система обработки изображений XMAGE, собственный ISP в составе Kirin. И вот это все совсем не то, что можно купить или скопировать за год.

HUAWEI Mate 80 Pro
Ferra.ru

Сейчас же компания фактически ведёт две параллельные флагманские серии: Mate — с упором на производительность, ёмкий аккумулятор и деловую аудиторию, и Pura — с акцентом на камеру и более экспериментальной оптикой. Pura 80 Ultra в этой системе координат — фотофлагман без оговорок, Mate 80 Pro — флагман, у которого камера очень хорошая, но не является единственной причиной для покупки.

Характеристики камеры

Модуль Характеристики Основная камера 50 МП, f/1.4–f/4.0, 24 мм (широкоугольная), PDAF, OIS Телефото 48 МП, f/2.1, 93 мм (перископный), PDAF, OIS, 4x оптический зум Сверхширокоугольная 40 МП, f/2.2, 13 мм, 120°, PDAF Доп. функции (задние) Лазерный AF, датчик цветового спектра, LED-вспышка, панорама, HDR Видео (задние камеры) 4K, 1080p@240fps, HDR, gyro-EIS, OIS, HDR Vivid Фронтальная камера 13 МП, f/2.0, 18 мм (ультраширокоугольная), AF Доп. сенсор (фронт) TOF 3D (датчик глубины / биометрия) Видео (фронтальная) 4K, 1080p, HDR, gyro-EIS

Что стоит за цифрами в характеристиках

Начнём с того, что вообще есть в смартфоне. Тыловой блок включает в себя три модуля. Основной — 50 Мп, физический размер сенсора 1/1,28 дюйма, RYYB-матрица, переменная диафрагма f/1.4–f/4.0, оптическая стабилизация (OIS), лазерный автофокус, размер пикселя 2,45 мкм. Ультраширик — 40 МП, f/2.2, тоже RYYB, тоже с автофокусом. Телемодуль — 48 МП, f/2.1, OIS, 4-кратный оптический зум, перископическая схема. Фронталка — 13 МП, f/2.0, автофокус плюс 3D ToF-сенсор.

HUAWEI Mate 80 Pro
Ferra.ru

С точки зрения сухих спецификаций прирост относительно Mate 70 Pro выглядит так: основной сенсор получил более крупный пиксель (было 1,75 мкм, стало 2,45 мкм), ультраширик обзавёлся автофокусом и RYYB-матрицей, телевик прибавил в зуме (3,5x → 4x) и стал ощутимо светлее (f/2.5 → f/2.1). Обновления точечные, без революций — что для линейки Mate, в общем-то, норма.

Более крупный пиксель на основном сенсоре неплохо так помогает вечером. Каждая светочувствительная ячейка получает больше света за единицу времени, что напрямую влияет на соотношение сигнала и шума в условиях плохого освещения. У Samsung Galaxy S26 Ultra главный сенсор имеет пиксель размером 1,4 мкм (при общем размере сенсора 1/1,14 дюйма), у Apple iPhone 17 Pro Max — около 1,22 мкм. HUAWEI здесь берёт не площадью сенсора, а именно размером пикселя — подход, который лучше работает в средне-тёмных условиях, хотя в предельно ярких сценах крупный пиксель требует аккуратной работы с экспозицией.

Зачем в матрице жёлтые пиксели вместо зелёных

В прошлом праграфе вы точно обратили внимание на аббревиатуру RYYB. Что это и с чем едят? HUAWEI активно продвигает эту технологию аж с 2019 года, когда она только-только дебютировала в P30 Pro (легендарный смартфон, кстати). Чтобы понять, что за ней стоит, нужно знать, как устроена стандартная матрица.

Обычный сенсор смартфона использует схему RGGB: массив из фотодиодов, перед каждым из которых стоит цветной фильтр — красный, зелёный или синий. На каждые четыре пикселя приходится один красный (R), два зелёных (G, G) и один синий (B). Зелёных два потому, что человеческий глаз наиболее чувствителен к зелёной части спектра — такое распределение хорошо имитирует восприятие глаза. Задача фильтра при этом пропустить только «свой» цвет и заблокировать остальное. Зелёный фильтр, грубо говоря, срезает красные и синие волны, и до фотодиода добирается только зелёный свет.

HUAWEI заменила оба зелёных пикселя жёлтыми. Жёлтый — это смесь красного и зелёного: жёлтый фильтр пропускает волны обоих диапазонов, и именно поэтому такой пиксель захватывает примерно вдвое больший диапазон спектра. По заявлению самой компании — примерно на 40% больше, чем зелёный пиксель в стандартной RGGB-матрице. Отсюда и название: Red-Yellow-Yellow-Blue.

Ferra.ru

Звучит как очевидная победа, но у компромисса есть другая сторона. Когда процессор начинает восстанавливать полноцветное изображение из сигнала матрицы (этот процесс называется демозаикой), он должен понять, сколько именно зелёного и сколько красного в каждом жёлтом пикселе. Это сложнее, чем работать с однозначными сигналами RGGB, и алгоритм может ошибаться — особенно в источниках смешанного освещения: тёплый свет ламп плюс холодный уличный, флуоресцентные лампы, светодиодные вывески. В первых реализациях RYYB — у того самого P30 Pro и P40 Pro — баланс белого иногда уходил в оттенки, которые не имели отношения к реальной сцене.

К поколению Mate 80 Pro HUAWEI работала над демозаикой несколько лет, и в нынешнем виде алгоритм ведёт себя куда стабильнее: баланс белого при переходе между модулями не прыгает, пурпурный не «забивает» нейтральные тона при искусственном свете. Это подтверждает и то, что ультраширик на Mate 80 Pro тоже получил RYYB — HUAWEI очевидно уверена в том, что алгоритм справляется с матрицей на обоих углах зрения. Телемодуль, к слову, работает на традиционной RGGB: перископический зум снимает более узкую сцену, при хорошем свете и с меньшим угловым полем обзора — там светочувствительность менее критична, чем стабильность цветопередачи.

Конкуренты RYYB не используют: ни Samsung, ни Apple, ни Google, ни OnePlus. Все они работают с RGGB-матрицами, компенсируя ночную съёмку большим физическим размером сенсора и нейросетевой обработкой. Для конечного пользователя разница ощутима в конкретных условиях: тёмный бар с разноцветными лампами, вечерняя улица без фонарей, съёмка при свечах. В этих сценах RYYB структурно «видит» больше — хотя насколько конкретный снимок окажется лучше, зависит ещё и от алгоритмов обработки, которые у всех разные.

Переменная диафрагма: физика против программы

f/1.4 на основном модуле — одна из самых светлых диафрагм среди флагманов 2026 года. Для сравнения: в Samsung Galaxy S26 Ultra она открывается до f/1.7, в Apple iPhone 17 Pro Max — до f/1.78, в Honor Magic 8 Pro — до f/1.9. Но важнее, что диафрагма на Mate 80 Pro переменная: она физически изменяется в диапазоне f/1.4–f/4.0.

Диафрагма основного модуля (меньше — лучше) Huawei Mate 80 Pro f/1.4-f/4.0 Huawei Pura 80 Ultra f/1.6-4.0 Xiaomi 17 Ultra f/1.7 Apple iPhone 17 Pro Max f/1.8 vivo X300 Ultra f/1.9 Sony Xperia VII f/1.9 Samsung Galaxy S26 Ultra f/1.4 OnePlus 15 f/1.8 Realme GT 8 Pro f/1.8

Зачем это нужно? Ну, когда вы снимаете на улице в яркий солнечный день при f/1.4, сенсор получает огромное количество света — и даже минимальная выдержка не всегда успевает его «отсечь» без пересвета. Да, можно программно поднять выдержку до 1/8000 с, но тут вступает в игру движущееся боке, возможные артефакты, ограничения конкретного процессора. Переменная диафрагма решает задачу механически: физически закрыть отверстие до f/4.0 — и поток света сразу падает в десятки раз. Никакой программной компенсации, никаких потерь качества из-за лишней обработки.

Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru

Второй момент — эффект «звёздочек». При закрытой диафрагме точечные источники света (фонари, витрины, огни на горизонте) приобретают характерный рисунок лучей — это физический оптический эффект, который нельзя симулировать постобработкой убедительно.

Ferra.ru

Ночная городская съёмка с открытой витриной на заднем плане или рождественскими гирляндами — именно здесь f/4.0 даёт кадры с характером, а не просто с размытым bokeh. Ни iPhone 17 Pro с фиксированной f/1.9, ни Samsung с фиксированной f/1.7 так не умеют.

Основной модуль в работе

Днём Mate 80 Pro ведёт себя предсказуемо, и это, скорее, комплимент. Алгоритм XMAGE, который HUAWEI использует для финальной обработки снимка, настроен на достаточно естественный результат: без агрессивного повышения насыщенности, без «вытягивания» теней, которое сразу бросается в глаза как нейросетевой артефакт. HDR работает через технологию DCG (Dual Conversion Gain) — матрица одновременно захватывает сигнал с двух коэффициентов усиления и объединяет их в один кадр. Это не программный HDR, когда смартфон делает несколько последовательных снимков с разной экспозицией, а аппаратный: вся информация снимается за одну экспозицию, что исключает «духов» от движения в кадре.

Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru

На практике контрастные сцены — окно в солнечный день внутри тёмной комнаты, лицо на фоне яркого неба — HUAWEI обрабатывает так, что оба плана выглядят проработанными без ощущения, что изображение «собрано» из нескольких экспозиций. Google Pixel 9 Pro в схожих ситуациях иногда перебарщивает с осветлением теней, и снимок начинает напоминать HDR-фото из 2012 года. У Mate 80 Pro таких перегибов практически нет, к тому же, если хочется немного поэкспериментировать с внешним видом снимков, то можно воспользоваться одним из базовых фильтров, которые выдают приятную цветокоррекцию: и тени подкручиваются до более приятных

Ночью основной модуль держится уверенно: детали в тенях прорисованы без заметного шума, источники света не «цветут», и — что важно для российских вечеров с вечной смесью из старых желтых фонарей и новых светодиодных — баланс белого не уходит в неестественные оттенки. Длинная выдержка в ночном режиме работает без артефактов от тряски рук. Сравнивая с Xiaomi 17 Ultra: у него ночные снимки на основной камере детализированнее в абсолютном выражении (сенсор больше, пиксель крупнее), но HUAWEI стабильнее держит цвет и меньше «выдумывает» текстуры там, где их нет. Ну, почти.

Ультраширик и телемодуль

Далеко не у каждого флагмана ультраширокоугольная камера умеет фокусироваться: у Samsung Galaxy S26, например, ультраширик без AF, у Honor Magic 8 Pro — тоже фиксированный фокус. Здесь автофокус есть, и на деле это дает возможность макросъёмки через ультраширик — без специального режима. Достаточно просто поднести телефон к объекту на несколько сантиметров. RYYB добавляет потенциал в вечерних сценах, а физическое разрешение 40 МП даёт запас для кропа. При переключении между основным модулем и ультрашириком цвет практически не «прыгает» — это проблема, с которой до сих пор борется, например, Xiaomi.

Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru

Телемодуль при f/2.1 на 4x зуме — нетривиальное достижение. Перископическая схема обычно предполагает потерю светосилы: чем длиннее оптический путь, тем сложнее держать большое входное отверстие — просто взгляните на то, какого размера светосильная оптика в беззеркалках и прочих больших камерах. Samsung Galaxy S26 Ultra с 5x перископом работает на f/3.4 — почти на стоп темнее. И при равных вечерних условиях Huawei на 4x будет получать примерно вдвое больше света, чем Samsung на 5x, — что частично компенсирует меньший оптический зум. До 10x гибридного приближения Mate 80 Pro показывает практически применимые результаты: прочитать вывеску через дорогу, разглядеть человека в толпе.

Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru Ferra.ru

Что с видео?

Первое, что замечаешь при записи видео на Mate 80 Pro — он не трясётся. Совсем. Идёшь пешком, снимаешь — картинка плывёт плавно, как по рельсам. Бежишь — ну, чуть заметнее, но всё равно без той противной высокочастотной дрожи, от которой потом хочется закрыть глаза. Huawei называет это AIS Pro — по факту это комбинация оптической и электронной стабилизации.

А теперь к грустному: 4K 60 к/с — потолок для Mate 80 Pro. Но если вам нужно снимать замедленное видео в сверхвысоком разрешении — ну, вы, наверное, не за смартфоном пришли. Для всего остального Mate 80 Pro в видео — очень достойно.

Динамический диапазон при съемке приятно удивляет: снимаете в контровом свете — небо не выбивается в белое пятно, тени не проваливаются в чёрное. Баланс белого держится стабильно при переходе из тени на солнце — не скачет туда-сюда, как иногда бывает у конкурентов, когда кадр прямо на глазах «теплеет» и «холодеет». Цвета чуть насыщеннее реальности, но в меру — не корейская «вырви глаз»-обработка.

Отдельно про зум в видео: переключение между модулями происходит незаметно — склейку видно, но в сравнении с конкурентами более чем терпимо. если специально искать. Телевик 4x в видеорежиме тоже стабилизируется нормально, без ощущения, что смотришь съёмку с дрожащих рук.

Фронтальная камера

И раз уж разговор про видео — нельзя не сказать про фронтальную камеру, потому что именно на ней большинство людей и будет снимать видео для сторис и звонков. Тут всё хорошо. Не «ну для селфи сойдёт», а прямо хорошо: детализация приличная, автофокус работает шустро, лицо не размывается в кашу при резком движении.

Со скинтоном Huawei обращается аккуратно — не отбеливает кожу до фарфорового состояния, как некоторые китайские производители, которых не будем называть. Режим «Красота» включается отдельно и по умолчанию выключен — это правильное решение, потому что большинство таких режимов по умолчанию стирают с лица вообще всё человеческое. Боке на фронталке программное, но обрезка по краям волос аккуратная, без характерных «артефактных» залысин.

Ferra.ru

В слабом свете фронталка тоже держится — ночные селфи выходят не шедевром, но вполне читаемыми. Шума немного, детали на лице сохраняются, а не замазываются нейросетью в угоду «красивой» картинке.

Три дырки в экране — и это хорошо

Но главное в блоке фронтальных камер Mate 80 Pro — не сама камера. Главное — то, что рядом с ней. В верхней части экрана три выреза: непосредственно объектив фронталки, проектор точек и 3D-сканер лица с инфракрасной подсветкой. Именно эта троица делает разблокировку по лицу настоящей, а не имитацией.

На сегодняшний день смартфонов с аппаратным 3D-сканером лица немного. Первая категория — Apple iPhone, вся линейка начиная с iPhone X. Вторая — серия HUAWEI Mate. Третья — «номерная» серия Honor Magic (с шестого поколения). Всё. На широком Android-рынке — среди Xiaomi, OnePlus, Google Pixel, Sony, Motorola, Samsung — 3D-сканера лица нет ни у кого. Все они используют 2D-распознавание: фронтальная камера просто фотографирует лицо и сравнивает с эталоном. Это быстро и удобно, но с точки зрения безопасности — уязвимо: обмануть такую систему фотографией реально.

Технически это работает так: проектор точек набрасывает на лицо сетку из инфракрасных точек, 3D-сканер считывает глубину каждой из них и строит объёмную карту лица — примерно как Face ID у Apple. Подделать такое распечатанной фоткой или даже силиконовой маской не выйдет. Система работает в кромешной темноте, потому что ИК-подсветка не зависит от внешнего освещения вообще.

Итого

Ну, не пишет смартфон видео с 4К и 120 к/с, бывает. Но я бы не вскидывал лапки с криками «всё пропало, шеф!». Потому что, если вы не снимаете ночное видео с регулярным переключением зумов туда-сюда и не ждёте от китайского смартфона кинематографической стабилизации уровня iPhone — то как бы и минусов для вас в камере Mate 80 Pro и не будет.

А плюсы будут, потому что физическая переменная диафрагма f/1.4–f/4.0 — это не маркетинговая чушь в пресс-релизе, а вполне рабочий инструмент. Когда вы хотите снять ночной портрет с красивым боке — диафрагма открывается на f/1.4, как у нормального объектива фотоаппарата. Когда надо сфоткать архитектуру с чёткими краями и без «мыла» — f/4.0. Samsung и Apple такое не умеют. Ну вот просто не умеют, и точка. Хотя надо отдать должное корейцам — они добились такой же диафрагмы, но она у них, повторюсь, зафиксирована.

К тому же RYYB-сенсоры на всех трёх камерах — это тот случай, когда смартфон натурально «видит в темноте» лучше конкурентов. Пиксели размером 2,45 мкм против 1,75 мкм у прошлого Mate — это не «ну чуть-чуть лучше», это уже заметно глазом на реальных фотках.

И награду этот Mate 80 Pro получает за… переменную диафрагму с какой-то совсем уж огромным значением в открытом состоянии.
Ferra.ru

Зум 4x физически — тоже приятно. Не 3x, не «ну-ну, мы называем это оптическим, но вы-то понимаете», а честные четыре кратности с оптикой на 48 Мп. И макросъёмка через телевик с боке — отдельное удовольствие: цветочки, фигурки, всякие мелочи выходят так, что даже не сразу понятно, смартфон это или беззеркалка с макрообъективом.

Видео — 4K 60 к/с, баланс белого и динамический диапазон на очень высоком уровне. Не топчется на месте, не «ну, для смартфона сойдёт» — реально хорошо. Единственное, за чем Huawei пока не гонится — 120 кадров в секунду в 4K. Но, честно говоря, большинству людей хватает и 60-ти — айфонщики с кинорежимом тоже без 120 к/с в 4K жили до недавнего времени и не жаловались.

А так — хорошая у Huawei получилась камера. Переменная диафрагма, крупный сенсор с RYYB, нормальный оптический зум, ИИ-композиция для тех, кто вечно не знает, как кадр выстроить. Конкурировать с Galaxy S25 Ultra или iPhone 16 Pro Max по части видеосъёмки Mate 80 Pro не берётся, но фото получаются замечательными.