Историк Роб Боддис предлагает провести мысленный эксперимент: представьте себе средневекового плотника, усердно работающего в своей мастерской. Внезапно плотник промахивается мимо гвоздя и ударяет себя по большому пальцу. Что он чувствует? Если вы когда-нибудь сами собирали мебель, возможно, вы знаете, как больно сначала, и потом палец ноет. Но Боддис подчеркивает: ощущал ли плотник то же самое?
История чувств и эмоций — это молодая, быстро развивающаяся в последние два десятилетия отрасль, в то время как большинство других (таких как военная и средневековая история) несколько заброшены. Роб Боддис работает в институте, в котором он был одним из основателей, — в Центре передового опыта в истории переживаний, расположенном в Тамперском университете в Финляндии. В области его исследований — эмоции и чувства. Важны не столько факты прошлого, сколько практически неуловимые детали: запахи города XIX века, заполненного тысячами лошадей, и глубина скорби, выраженная в письмах вдов во время Первой мировой войны. Боддиса интересует более глубокая концепция, объединяющая чувства и многое другое в единое целое с «опытом».
Боддис скептически относится к стандартным представлениям о чувствах и о том, что они бывают шести основных универсальных оттенков — счастье, грусть, страх, гнев, удивление и отвращение. В 1960-х и 70-х годах психолог Пол Экман выделил шесть эмоций, которые, по его мнению, заложены в каждом человеке. Это представление прочно укоренилось в культуре. Достаточно вспомнить успех мультфильма Pixar «Головоломка», предполагает Боддис, в котором некоторые из чувств были антропоморфизированы в виде мультяшных персонажей (например, гнев, приземистый персонаж красного цвета, а голова его воспламеняется, как печь), дергающих рычаги внутри сознания. Большая часть программ обучения социальным навыкам для детей младшего школьного возраста построена на той же идее: выбор из списка готовых эмодзи, от смайлика до хмурого выражения лица. В желании обозначить эмоции нет ничего необычного. Во-первых, это может быть источником эмпатии. Чувство «счастья» важно для отношений, и, вероятно, для построения любого человеческого общества.
Но как историк, пытающийся понять чувства, Боддис терпеть не может этих милых персонажей из «Головоломки». Потому что мы не только представляем, что другие люди испытывают точно такие же эмоции, как и мы, но и проецируем это на историю. Мы считаем, что любовь не сильно отличается от той, что испытывали Элоиза и Абеляр, писавшие друг другу письма в XII веке. Рабочие, которые таскали камни для строительства пирамид в Гизе, испытывали гнев, который испытывает современный человек. Мы проецируем это на множество человеческих переживаний: потерю ребенка, болезнь, скуку на работе. Кажется, что эмоции прошлого доступны, потому что мы предполагаем, что люди прошлого были такими же, как мы, с небольшими отличиями в выборе головных уборов и стандартах личной гигиены.
Боддис настаивает на противоположном: мы не одинаковы. Опыт человеческого существования в другую эпоху чужд нам. «В моей человеческой природе нет ничего, что давало бы мне понимание человечества», — объясняет Боддис. Это изменчивая и нестабильная категория, имеющая бесконечное множество возможных оттенков.
Идея «экспериментальной относительности» и исторического нейроразнообразия кажется расплывчатой и постмодернистской. Она ставит под сомнения реальность чего-либо. Но Боддиса интересуют реальные вещи: мозг и тело, и то, как они взаимодействуют с культурой, порождая опыт. Этот подход созвучен философии Уильяма Джеймса, который также не верил, что человеческие эмоции «сакраментальны или вечно неизменны», как он писал в книге 1890 года «Принципы психологии». По Джеймсу, традиционная причинно-следственная связь внутреннего чувства и внешней реакции неверна. Я могу увидеть закат и почувствовать, как на глаза наворачиваются слезы, и тогда мой разум истолкует это как тоску по отцу, с которым я в последний раз видел закат. Из-за этой изменчивости реакции и интерпретации, писал Джеймс, «нет предела количеству возможных различных эмоций, которые могут существовать, и поэтому эмоции разных людей могут бесконечно меняться».
Боддис использует последние достижения в нейробиологии, которые доказали, насколько пластичен наш разум на самом деле, во многом так же, как и предполагал Джеймс. То, как конкретный мозг присваивает смысл, связано с предыдущим опытом человека. Лиза Фельдман Барретт, директор Междисциплинарной лаборатории аффективных наук в Северо-восточном университете и автор книги «Как формируются эмоции» называет это «концепциями и категориями». Мозг заключен в черепе, «темной, безмолвной коробке», поэтому он должен делать прогнозы, опираясь на концепции и категории, которые «очень сильно различаются в зависимости от культуры — даже само понятие того, что такое эмоция, варьируется в зависимости от этого». Это помогает мозгу прогнозировать и оттачивать восприятие, которое тесно связано с концепциями времени и места. Весь процесс приводит к тому, что невролог-бихевиорист Марсель Месулам назвал «сильно отредактированной субъективной версией мира». Другими словами, в нашей голове нет места, где бы находилась платоновская (или эмодзи) версия грусти или счастья. Чувства не предопределены, они создаются. И это верно даже для чего-то столь, казалось бы, универсального, как боль.
Вернемся к средневековому плотнику. Он ударился большим пальцем, активировав болевые рецепторы, которые посылают сигнал в мозг о повреждении. Сами по себе они не причиняют боли. Чтобы понять, что испытывает плотник, нужно начать с ряда вопросов. Часто ли это происходит? Является ли удар по большому пальцу частым явлением, сопровождающим работу? Для средневекового плотника религия была частью жизни и, вероятно, источником представлений о страдании. Есть ли у него мысли о Христе и чувствует ли он себя очищенным? Если страдание, грех и любовь соединены в представлении о божественном в сознании плотника, и это «живые связи», отмечает Боддис, то какое именно чувство у него возникает?
После этих вопросов не так легко сказать: «это просто боль». Мы не можем поместить плотника в аппарат МРТ но, как считает Боддис, воссоздавая его мир во всех измерениях, мы можем приблизиться к пониманию специфики его чувств. Это указывает на еще один вывод Боддиса: чтобы воссоздать чувство, необходимо знать все условия, которые могли привести мозг к его первоначальному созданию.
История искусства дает представление о том, какими визуальными образами был окружен человек, теология — идеологическую основу для понимания своего места во Вселенной. Археология может раскрыть, какими были отношения с материальной средой. Это творческая работа, и Боддис хочет использовать архивные материалы для построения всестороннего понимания на основе исторических фактов.
Особый интерес для него представляет боль. На первый взгляд, кажется логичным думать о боли как о чем-то универсальном везде и всегда. Однако любой, кого когда-либо просили описать боль врачу, знает, что это не так. Она острая или тупая? Она пульсирующая или жгучая? Это культурные метафоры.
Всего несколько сотен лет назад, болезнь означала, что одна из четырех жидкостей организма человека — кровь, желчь, черная желчь или мокрота — вышла из строя. Тогда можно было сказать, как это делал поэт XVIII века Томас Грей, что его боли «блуждают» по всему «организму», пока «не закрепятся в подагре». Одна из коллег Боддиса, Дженни Куулиала, писала о тосканском монахе Джованни Бронзиусе, который осенью 1597 года съел тарелку макарон, вскоре почувствовал себя плохо и понял, что его отравила ведьма. Когда речь заходила о колдовстве, люди описывали ощущение бульканья в теле, определенное беспокойство. Монах тоже использовал эти слова, добавляя другие детали. Хильдегарда Бингенская, немецкая бенедиктинская аббатиса XII века, рассказывала о сильных божественных видениях, которые ей являлись. Они представали перед ней в виде ослепительных аур, «отражения живого Света», как она их называла, чего-то «намного, намного ярче облака, несущего солнце». Современные ученые предполагают, что у нее была мигрень.
Каждое из этих ощущений переводится словом «боль». Но это смешивает, как утверждает Боддис, уникальные чувства, которые мозг испытывал в каждый из этих исторических моментов. В книге «Эмоция, чувство, опыт», написанной в 2020 году в соавторстве с Марком Смитом, историком из Университета Южной Каролины, Боддис с энтузиазмом и уверенностью отмечает: «Мы предлагаем разрушить представление о том, что значит быть человеком».
Книга «История чувств» начинается с анализа первого слова в западном каноне, которое, как оказалось, обозначает эмоцию. В начале «Илиады» Ахиллес испытывает «mênis», что обычно переводится просто как «гнев», «ярость» или «злость». Боддис считает это нелогичным, потому что Ахиллес на самом деле не проявляет ярости, он просто задумчив. Только после того, как его друг Патрокл погибает, гораздо позже в повествовании, он вступает в битву. Это может показаться педантичным текстовым анализом, но для Боддиса это начало для эмоции из глубокой древности, которая была утрачена со временем. Если Ахиллесом двигала не ярость, то что тогда? Изучив изображения Ахиллеса на греческой керамике и ознакомившись с описаниями древних погребальных обрядов, Боддис обнаружил эмоцию, похожую на форму скорби, более жестокую по своей природе, которая также не имеет реального аналога в наши дни.
Если мы признаем, что чувства не обязательно одинаковы в прошлом и настоящем, разве та же логика не заставляет задуматься о переживаниях в разных культурах в настоящее время? На самом деле, заставляет, как охотно признает Боддис. Он скептически относится к возможности установления какой-либо универсальной базовой линии для понимания того, как люди взаимодействуют с миром.
Создание истории, которая пытается ухватить стремительно текущий поток, — непростая задача, но когда это действительно происходит, результаты кажутся откровением и значительно отличаются от других встреч с прошлым. Работа Яна Плампера, профессора Голдсмитского колледжа Лондонского университета, именно такая.
Плампер выбрал в качестве темы опыт восприятия русской революции 1917 года, и в частности, перемены, произошедшие между Февральской революцией, приведшей к отречению царя, и Октябрьской революцией того же года, когда к власти пришли большевики. Плампер рассматривал звуки и запахи того периода не «как приправу в повествовании», а как самостоятельные темы. Опираясь на наблюдения того времени из различных источников, работа изобилует необычайными подробностями. Например, как запах сигар, ассоциирующийся с буржуазией, внезапно вызывает отвращение у революционеров, или как поток крестьян и рабочих в города ощущался физически, потому что тротуары были покрыты шелухой от семечек подсолнечника («Пешеходы чувствовали себя так, словно шли по мягкому ковру»). Между затихающим звоном церковных колоколов и красным цветом сфера ощущений претерпевала собственные революционные изменения.
Можно только представить, как люди пытались осмыслить новые сигналы. В феврале, когда началась революция, новые звуки выстрелов были ужасающими, но вскоре петроградцы стали различать звуки выстрелов боевых и холостых патронов, а к октябрю, когда стрельба возобновилась, они привыкли к этому шуму и к особой тишине, которая следовала за ним, как к части революционного времени. Эта работа выходит за рамки обычных исторических исследований.
Универсальность человеческой природы, против которой выступает Боддис, — это относительно новая концепция в истории человечества, начиная с эпохи Просвещения. Классическая психология также сводит динамику человеческого разума к механизму, работающему на предсказуемых и общих побуждениях. К тому времени, когда мы доходим до современной глобализированной культуры, в которой корейский триллер получает премию «Оскар» за лучший фильм, а латиноамериканские поп-звезды доминируют в американских чартах, представление о том, что эмоциональные состояния по сути одинаковы, кажется само собой разумеющимся.
И в то же время, это может быть правдой. Хавьер Москосо, профессор Испанского национального исследовательского совета, в книге «Дуга чувств» рассматривает явление качания на протяжении очень долгого периода человеческой истории, то есть движение вверх и вниз на качелях, а также дезориентацию, но также удовольствие и неприятные ощущения, которые это вызывает. Среди его многочисленных источников данных — изображения качелей на наскальных рисунках, созданных в западной Индии в V веке н.э., «колыбель ведьмы», старинная разновидность пытки в Англии, при которой женщину помещали в мешок, подвешенный к дереву; и китайский роман XVII века, в котором фигурируют качели. По словам Москосо, его метод заключается в том, чтобы «обращать внимание на нечто совершенно особенное, на то, что в принципе не имеет значения», и отталкиваться от этого.
В отличие от Бодриса, Москосо ищет преемственность, а не диссонанс в ощущениях от качания, которые на протяжении тысячелетий почти в каждом человеческом обществе имели прочные ассоциации либо с эротикой, либо со смертью (или и тем, и другим): качели встречаются в эротических сценах на древнегреческих вазах и во французских интимных картинках XVIII века, а также как источник ужаса, будь то ведьмы, поднимающиеся и падающие в искусстве Гойи, или приговоренные к смерти, раскачивающиеся на виселице.
«В наше время, когда мы так сосредоточены на различиях, идентичностях и именно на таком разделении реальности, вы, по сути, обнаруживаете определенные общие черты», — считает Москосо. Если Боддис настаивает на том, что искать любовь в архивах, основываясь на современном определении — ошибка, Москосо наоборот, отмечает, насколько похожи истории любви в разных культурах и временных периодах. Например, многие из них рассказывают о неравных влюбленных, чья любовь запрещена — будь то Пирам и Тисба в «Метаморфозах» Овидия; или древнекитайская история о влюбленных-бабочках, Лян Шаньбо и Чжу Интай; или «Ромео и Джульетта» Шекспира.
«Мои исследования — это своего рода протест, — объясняет Москосо. — Я верю, что мы связаны». Нам нужно «новое Просвещение», чтобы существовала основа для чего-то вроде гражданских прав и всех политических философий, таких как демократия, если назвать одну из наиболее уязвимых, которые построены на идее, что быть человеком — это нечто уникальное.
Боддис отмечает, что он не против поиска общих нитей, связывающих человечество, если ему доведется их обнаружить. Но его задача в другом: отдалить нас от универсального и автоматического понимания того, что значит быть человеком. Он считает, что мы сами себя упрощаем. Когда мы не ценим весь спектр чувств, на которые способны люди, то исключаем более глубокое взаимодействие друг с другом на условиях, которые не требуют, чтобы все были одинаковыми, но оставляют место для великой неизвестности того, что происходит в головах других людей. В книге «История чувств» он описал скудный и слишком ограниченный словарь эмоций как «расплывчатый, пустой или же грубый». Опасность заключается в том, что упрощенный язык в буквальном смысле, уменьшает и то, насколько сильно мы можем чувствовать. История, по крайней мере, в том виде, в котором он ее видит, может помочь. «Меня мотивировало не только желание показать богатство и непривычность прошлого опыта, но и попытаться дать людям инструменты для анализа политики чувств в их настоящем», — считает Боддис.
Безусловно, когда речь заходит о прошлом, Боддис сталкивается с такими представлениями что, надев форму времен Гражданской войны или метнув древнее копье, мы можем узнать что-то о том, как наши предки взаимодействовали с миром. Вполне логично, что он занял радикальную позицию против подобного упрощения.
И все же есть одна универсальная вещь, присущая лишь нашему виду. Только люди спрашивают: «Какие чувства вы испытывали?» Какое животное, кроме нас, смотрит в глаза незнакомцу или в глаза своим бабушкам и дедушкам и строит вокруг этого вопроса целые философии? Неважно, видим ли мы отражение в других, в прошлом и настоящем, или, как Боддис, настаиваем на различиях, непреодолимое желание задавать этот вопрос снова и снова оставляет след. Возможно, быть человеком на самом базовом уровне — значит проявлять любопытство к другим людям.
Сообщение Не та же любовь: какие эмоции испытывали наши предки появились сначала на Идеономика – Умные о главном.
