В прошлом месяце мне поставили диагноз «аутизм». В рамках обследования я прошла тест на эмпатию, чтобы определить, насколько хорошо понимаю чувства других людей. Результаты заставили меня вновь вспомнить о старшей школе, когда моя лучшая подруга Эстер, опустив глаза, говорила: «Ты как будто мертва внутри».
Я врач. Я сидел у постели тысяч пациентов. Внимательно слушала, задавала вдумчивые уточняющие вопросы и давала волю горю и страху. Но, согласно диагностическому тесту, Эстер была права: мне не хватает эмпатии. Мой результат оказался очень близким к психопатии.
Если бы у меня было жемчужное ожерелье, я бы, наверное, схватилась за него. Именно это обвинение — в отсутствии сочувствия — разрушило мою дружбу с Эстер. Я не заплакала в нужный момент, не сказала то, что нужно, и не пошла на вечеринку, на которую нужно было пойти. Но проблема не в том, что мне не хватает сочувствия. Проблема в том, как наша культура определяет его.
Я считалась хулиганкой задолго до того, как мы с Эстер познакомились. В начальной школе моя фотография висела в учительской. Обо мне говорили, что я не умею играть по правилам, но я пыталась играть по тем правилам, которые знала.
В пятом классе меня поймали за чтением словаря в туалетной кабинке. Директор, обеспокоенный тем, что я не очень социализирована и плохо подготовлена к жизни, отправил меня в лагерь доброты мисс Мортимер. Там я сидела на огромном стуле, свесив ноги, и училась смотреть в глаза, соблюдать очередность в диалоге и смеяться над шутками, которых не понимала. Это было похоже на наказание, только с соком и крекерами.
Мисс Мортимер была строга со мной, только когда меня сдавал дежурный по этажу. «Застал её рядом с мусорным баком за чтением словаря Уэбстера», — докладывал он, как тюремный надзиратель, сдающий смену. Я не понимала, из-за чего весь сыр-бор. Учителя только и твердили, что о важности чтения, а меня ругали за то, что я предпочитала книги дружбе.
Почему я должна разговаривать с другими девочками на перемене? Они только и говорят, что о помаде и меховых сапогах, а я не люблю мех на ногах.
Я не ненавидела девочек из своего класса. По правде говоря, я вообще о них не думала. Я была слишком увлечена словарем, который нашла в школьной библиотеке. Как только я открыла его, сразу поняла: слова — это то, что мне нужно. Эта единственная истина эхом отдавалась от макушки до кончиков пальцев. И впервые в жизни я почувствовала себя собой.
Лагерь доброты не научил меня налаживать связи. Он научил меня только тому, что я не такая, как другие, и что быть не такой, как все, — это неправильно. Тогда я впервые поняла, что люди хотят меня изменить и что мне нужно защищать те части себя, которые они хотят стереть.
Эстер была моей первой настоящей подругой, которой я доверяла. Её не выбрал учитель и не назначил куратор. Мы выбрали друг друга сами. Она была экстравертом, а я — замкнутой девочкой с кудрявыми волосами, которая тратила больше времени на разговоры о грамматике, чем Эстер была готова выслушать. В старших классах нас посадили рядом, но именно общее любопытство по поводу наших различий привело к тому, что мы дали друг другу священное обещание: сидели, скрестив ноги, в подвале дома моих родителей и клялись принимать друг друга такими, какие мы есть. Мы
заключили договор. Но, как оказалось, не тот, который могли бы соблюдать всю жизнь.
«Ты никогда не принимаешь мои приглашения, — сказала Эстер тоном, мягким, как звук газонокосилки. — Разве мы не можем просто дружить?»
Я знала, что она злится из-за того, что я не пришла на её день рождения, но не могла заставить себя отреагировать. А поскольку её чувства были её чувствами, а не моими, я не понимала, почему должна их анализировать.
«Ты что, собираешься просто сидеть и есть суп? — завопила она. — Какая же ты эгоистка!»
«Говорить кому-то, что он эгоистичен, потому что не делает того, что ты хочешь, — вот определение эгоизма».
«О, да бог с ними, с определениями! У тебя как будто нет никаких чувств».
Ссоры с Эстер напоминали поведение цыпленка и хозяйки. Она зазывала меня, я отказывалась, ей было обидно, я прихлёбывала куриный суп и просила передать соль. Из-за того, что я не поддерживала её, она называла меня эгоисткой, а я прибегала к определениям, чтобы прекратить разговор. Мы чувствовали себя невидимыми и неслышимыми и удивлялись, зачем вообще начали дружить.
Традиционное определение эмпатии, предложенное Эстер, основано на концепции воображаемой проекции, когда мы ставим себя на место другого человека и представляем, что бы сделали на его месте. Но то, что Эстер считала отсутствием эмпатии с моей стороны, на самом деле отражало совершенно иной подход. Мой аутичный способ сопереживания ставит во главу угла настройку, а не эмоциональную проекцию. Вместо того чтобы пытаться почувствовать то же, что и другой человек, я спрашиваю, что он чувствует, и слушаю.
Различия в восприятии создают барьеры в дружеских отношениях между аутичными и нейротипичными людьми. Эстер общалась с помощью интонации, мимики и жестов. Когда она злилась, то закатывала глаза или замолкала. Поскольку я зависела от того, как люди выражали свои чувства словами, то, если что-то не было сказано, я не воспринимала это как часть разговора. Когда она закатывала глаза, я думала, что у неё косоглазие. Молчаливые паузы наводили меня на мысль, что у неё болит живот. Мы не просто использовали разные стили общения, мы использовали совершенно разные операционные системы.
Неудивительно, что спустя 20 лет наша дружба подошла к концу. Неудачи, несбывшиеся ожидания, моменты, когда я чувствовала себя невидимой, переросли в тихое негодование. Поэтому, когда она пригласила меня на совместный ужин с друзьями, а я отказалась, это было не просто очередное «нет». Это была последняя капля.
«Думаю, ты никогда не приходишь на ужин, потому что в детстве отец тебя бил, — сказала Эстер. — Вот почему тебе сложно общаться с другими людьми».
Возможно, мой коэффициент эмпатии был ниже, чем у моего комнатного растения, но даже я понимала, что это не эмпатия. Это напомнило мне о лагере доброты и о том, как все навешивали на меня ярлыки, которые считали подходящими. Разрушительница. Непокорная. Некомпетентная. Я думала, что если буду лучше слушать, подстраиваться под других, давать им возможность высказаться, то они перестанут так пристально за мной наблюдать. Но это никогда не работало. Чем больше я старалась быть собой, тем критичнее они становились. Если бы я могла вернуться в прошлое и сделать всё по-другому, я бы начала отстаивать свои интересы гораздо раньше.
Предвзятое отношение к недостаточной эмпатии коренится в проекции. Оно возникает, когда нейротипичные стандарты принимаются за норму, а любое отличие от них считается недостатком. Эстер никогда не сомневалась в правильности своего поведения. Она считала себя здоровой, а меня — сломанной и нуждающейся в исправлении. Её позиция была не личной, а культурной.
Для таких людей, как я, которые не носят маски, осуждение неизбежно. Я никогда не притворялась, что мне нравятся вечеринки, светские беседы или что я проявляю глубокий интерес к обществу. Когда я сказала об этом вслух, Эстер назвала это высокомерием. Когда я промолчала, она сказала, что мне трудно находить общий язык с друзьями. Как будто использование моего детства в качестве оружия, чтобы заставить меня пойти с ней на ужин, было примером здоровой связи. Эстер научили проявлять эмоции, представляя себя на моём месте. Но такая эмпатия работает только тогда, когда вы сопереживаете кому-то, кто находится в том же положении.
Как врач, я каждый день практикую эмпатию. Я не ставлю себя на место своих пациентов, потому что мои рекомендации основаны не на том, что бы я сделала. Они основаны на том, кем являются мои пациенты. Я не проявляю эмпатию, рассказывая о себе, потому что выбор людей не зависит от меня. Я не угадываю, что чувствуют люди. Я учусь, задавая вопросы, слушая их истории и понимая, что им нужно.
Такой подход к уходу за пациентами — не моя выдумка. Меня научили этому в медицинской школе. Медицина — это наука, основанная на фактах, но в то же время это искусство сопереживания. Наши преподаватели учили нас видеть, не предполагая, и слушать, не вмешиваясь. Нас учили задавать правильные вопросы, считывать обстановку и сохранять присутствие в условиях неопределённости. «Не предполагайте, что чувствуют ваши пациенты, — сказал мой преподаватель в первый день занятий. — Спрашивайте». Если вы чего-то не понимаете, признайте это. А затем задайте уточняющий вопрос.
Я не плачу, когда плачут мои пациенты, хотя некоторые мои коллеги плачут. Вместо этого мы объединяемся, чтобы оставаться в настоящем моменте, внимательно слушать и проявлять заботу. Сопереживание не просто совместимо с хорошим лечением, оно необходимо для него. Оно помогает врачам сосредоточиться на человеке, а не только на медицинском диагнозе. Если мой способ выражения эмпатии работает в медицине, где люди наиболее уязвимы, то он должен быть достаточно эффективным и в других сферах.
Сообщение Навязанное сочувствие: кто определяет норму эмпатии появились сначала на Идеономика – Умные о главном.
