Во многих семьях родители с нетерпением ждут первых слов малыша и даже празднуют это событие. Велико также научное и социальное внимание к так называемому детскому языку. Однако первые слова и осмысленные жесты человекообразных обезьян освещаются удивительно скромно.
Еще в 1916 году ученые исследовали лингвистические способности ближайших родственников человека, воспитывая их в языковой среде. Но первые моменты, когда эти животные переступили порог общения, вызвали относительно мало комментариев как в научной литературе, так и в средствах массовой информации. Почему?
Рассмотрим, например, первый знак Уошо, молодой шимпанзе, которая была поймана в дикой природе и в 1966 году доставлена в лабораторию Университета Невады, где ее изучали два исследователя, Аллен и Беатрис Гарднер. Уошо обучали языку жестов в семейной обстановке, способствующей общению. «Ее спутники-люди, — писали Гарднеры в 1969 году, — должны были стать друзьями и товарищами по играм, а также кормильцами и защитниками. Им предстояло ввести в обиход множество игр и занятий, которые могли бы привести к максимальному взаимодействию».
Когда Гарднеры писали об экспериментах, они отмечали, что шимпанзе впервые использовала специфические знаки, такие как «зубная щетка», которые не были похожи на знаки, которые только что использовал человек. Эти моменты не были проигнорированы, однако особого трепета или энтузиазма они не вызвали.
Ее первый знак, просительный жест, появился примерно в середине статьи, которую Гарднеры опубликовали в журнале Science, в таблице знаков, которые Уошо использовала «достоверно». Первым жестом, который Уошо сделала спонтанно, «независимо от какого-либо целенаправленного обучения», была вытянутая рука, ладонью вверх. Она делала это в ситуациях, когда нужна была помощь или если у людей находился нужный ей предмет.
Позже она добавила к знаку движение запястьем. «Манящий знак», — описали его Гарднеры. Ученые назвали этот первый знак «давай-давай», описав его как «манящее движение, с запястьем или костяшками пальцев в качестве поворотного элемента». Как будто она начинает говорить, стремясь к двигательному контролю, и наконец достигает его. Давай-давай. В то время ей было от 1 до 2 лет, примерно тот же возраст, когда многие люди произносят первые слова.
Гарднеры разработали сложный протокол для подтверждения того, что Уошо освоила знак. Он должен был «повторяться не реже одного раза в день в течение 15 дней подряд». Согласно этому протоколу, тремя другими ее знаками в первые семь месяцев были «больше», «вверх» и «сладкий».
Гарднеры были довольно рассудительными учеными, но в их отчетах, как и в большинстве последующих публикаций в СМИ, не было ни малейшего праздничного настроения. Даже в некрологах об этом ничего не говорилось. Однако были и исключения, в том числе документальный фильм 1974 года под названием «Первые знаки Уошо». Еще одно исключение было сделано Джейн Хилл, лингвистом-антропологом, которая завершила статью 1978 года о языке обезьян довольно патетичной фразой: «Вряд ли кто-то из нас в своей жизни еще раз увидит научный прорыв, столь же глубокий по своим последствиям, как тот момент, когда Уошо, детеныш шимпанзе, подняла руку и показала «давай-давай» понимающему ее человеку». Мало кто счел это глубоким научным прорывом.
Первым человеческим словом, произнесенным обезьяной, было французское слово «feu», означающее «огонь», хотя назвать его словом можно с натяжкой, поскольку молодой шимпанзе Мозес не знал, что оно означает. Американец по имени Ричард Гарнер купил его во время экспедиции в западно-центральную Африку в конце XIX века, и Мозес знал только, что его друг-человек даст ему солонину, если он произнесет ртом определенные звуки.
Гарнер, изучавший «обезьяний» язык, был разочарован тем, что Мозес не продвинулся дальше. Однако артикуляция feu была «настолько совершенной, насколько большинство людей, говорящих на других языках, произносили то же самое слово на французском», — писал он. Среди других звуков, которые произносил Мозес, были: «мама», немецкое слово «как» («wie») и слово «мама» на местном ганском языке, «nkgwe».
В 1909 году к психологу Лайтнеру Витмеру в его клинику в Филадельфии привезли шимпанзе по имени Питер. Одетый в шляпу и обутый в роликовые коньки (в основном для того, чтобы он не сбежал), он говорил «мама», и это было одним из его трюков.
Коллега Витмера, авантюрный антрополог по имени Уильям Фернесс, тоже попробовал свои силы в обучении обезьян. В течение шести месяцев он учил самку орангутана произносить слово «папа», сжимая губы, пока однажды она не произнесла нечто удивительное: свое первое слово! «Однажды по собственному желанию, в свободное от уроков время, она довольно отчетливо произнесла «папа» и повторила его по команде, — написал Фернесс. — Конечно, я с энтузиазмом похвалил и погладил ее. После этого она никогда не забывала это слово и наконец-то стала использовать его как мое имя».
Примерно четыре десятилетия спустя двое американцев, Кит и Кэтрин Хейз, вырастили шимпанзе по имени Вики, обращаясь с ней, как с человеческим ребенком, чтобы проверить ее способности к развитию. Она могла издавать звуки по команде («говорить»), а Хейсы научили ее произносить «мама», манипулируя ее губами. Вскоре она научилась сама делать правильные движения ртом и смогла произносить «мама» без посторонней помощи, тихо и хрипло, но вполне четко. Три других ее слова: «папа», «чашка», «вверх».
Но реакция на эти выступления была сдержанной, по сравнению с тем, какую бурную реакцию обычно вызывают первые слова человека. В начале XX века профессор химии по имени У. Г. Бейтман настолько увлекся языком своих детей, что опубликовал небольшой сборник первых слов. «В один момент чего-то нет, а в следующий момент оно есть, и мы не знаем, какое чудо заполняет этот бесконечно малый промежуток», — писал он.
Еще одно знаменитое первое слово обезьяны принадлежит Канзи, бонобо, родившемуся в Региональном центре изучения приматов Йеркса в 1980 году, а затем переведенному в Центр изучения языков при Университете штата Джорджия. Там молодой ученый Сью Сэвидж-Румбо учила шимпанзе пользоваться клавиатурой с визуальными символами, называемыми лексиграммами. Сэвидж-Румбо также обучала Матату, приемную мать Канзи, которая плохо разбиралась в лексиграммах.
К всеобщему удивлению, Канзи начал использовать лексиграммы, узнав о них косвенно. «Его первое нажатие на кнопку было связано с символом «погоня», — вспоминает Сэвидж-Румбо. — Он оглядывал доску, касался этого символа, затем оглядывался, чтобы проверить, заметил ли я и соглашусь ли я погнаться за ним».
Только после того, как Канзи и Матата были разлучены, стал понятен масштаб его способностей. В первый день, когда он остался один на один с клавиатурой, он использовал ее 120 раз. «Одним из первых, что он сделал в то утро, была активация «яблоко», затем «погоня», — пишет Сэвидж-Румбо в книге о Канзи, вышедшей в 1994 году. — Он поднял яблоко, посмотрел на меня и убежал с игривой ухмылкой на лице». За четыре месяца он научился использовать более 20 символов. Ему было чуть меньше трех лет. А за свою жизнь он выучил еще сотни.
В своем отчете Сэвидж-Румбо перечислила 10 первых слов, которые освоили Канзи, Мулика и сводная сестра Канзи, Панбаниша. «В целом, — пишет она, — первые слова обезьян отражали их интересы».
И эти интересы были самыми разнообразными. Первые 10 слов Канзи были «апельсин, арахис, банан, яблоко, спальня, погоня, Остин, сладкий картофель, изюм, мяч». У Панбаниши это были слова «молоко, погоня, открывать, щекотать, виноград, кусать, собака, сюрприз, йогурт, мыло». У Мулики — «молоко, ключ, комната, сюрприз, сок, вода, виноград, банан, идти, комната персонала».
Критики результатов этих экспериментов с языком обезьян утверждали, что высказывания двухлетнего ребенка еще не считаются языком, даже первые слова человека были неинтересны, поскольку не давали никаких намеков на языковую структуру. Поэтому гораздо больше внимания уделялось набору знаков или символов обезьянами. «Производство новых комбинаторных высказываний, — пишет Сью Сэвидж-Румбо, — является мощным коммуникативным процессом, характерным для всех языков». И если самое главное — грамматика, то одинокое слово теряет ценность.
Так случилось, что комбинация знаков привлекла внимание к Уошо в 1960-х годах. По всей видимости, увидев лебедя, она подала знаки «вода» и «птица». Роджер Браун, известный гарвардский психолог, изучавший процесс запоминания слов у детей, сказал тогда, что эта последовательность из двух слов «похожа на сообщение из космоса». (В отношении первых знаков Уошо такой гиперболизации не было).
Более десяти лет спустя орангутанг по имени Чантек в Университете Теннесси в Чаттануге сформировал словарный запас из примерно 150 модифицированных знаков языка жестов. Лин Майлз, антрополог, работавшая с Чантеком, рассказала, что она преуменьшала количество его первых слов по нескольким причинам. Одной из них было опасение, что приписывание «первых слов» животным будет воспринято как антропоморфизм.
«Мы хотели, чтобы обезьяны были развитыми. Но поскольку они не были нашими биологическими детьми, мы не стали, как человеческие родители, заключать их в любящие объятия за правильно использованные слова», — пояснила она.
Критики исследований языка обезьян также утверждают, что обезьяны учат слова только для того, чтобы получить желаемое, а не для того, чтобы задавать вопросы о предметах или людях, или выполнять социальные функции. Действительно, первыми словами Чантека были «ЕСТЬ» и «ПИТЬ». «Мы несколько занизили значение первых слов», — пишет Майлз.
Еще одной причиной ее нежелания сосредоточиться на первых словах были стереотипы. Некоторые женщины-ученые боролись с мнением, что они не могут быть объективными или неэмоциональными, поэтому они старались, чтобы их не воспринимали как матерей. «Последнее, что нам было нужно в этой патриархальной научной культуре, — это выглядеть так, будто мы слишком привязываемся к обезьяне, как к ребенку, и подчеркиваем «первые слова», как на детском празднике или при появлении первых зубов у ребенка», — пишет Майлз.
И все же она призналась, что ее личная реакция на первые слова Чантека была «радостной и восторженной».
В нашей языковой истории есть представления о первых словах, которые мы часто не осознаем. Одно из них — представление о том, что «мама», то есть мать, является естественным первым словом каждого человека. Другая идея заключается в том, что у животных не может быть первых слов. Это каким-то образом нарушает порядок вещей. Это требует от нас поверить в то, что мы не можем осознать. Некоторые ученые, работавшие с обезьянами, конечно, делали это, но им так и не удалось убедить коллег и других сомневающихся в том, что эти животные — коммуникативные агенты, ораторы, действительные собеседники.
И все же первые символы, слова или знаки обезьян остались значительной частью личного опыта исследователей. Одна из исследовательниц, Мэри Ли Дженсволд, в 1985 году получила первый опыт общения с говорящей обезьяной Коко, гориллой, которую Пенни Паттерсон научила жестам в начале 1970-х годов.
«Я только что разговаривала с существом, не являющимся человеком и его воздействие на меня было гораздо более значительным, чем детали разговора», — вспоминала она позже. Она чувствовала себя так, словно разговаривала с ребенком.
В итоге она работала с несколькими шимпанзе в аспирантуре и после нее, в том числе с Уошо. В одной из глав антологии «Хроники шимпанзе», вышедшей в 2020 году, Дженсволд вспоминает, как в конце октября 2007 года она вошла в комнату Уошо, когда обезьяна была близка к смерти. Дебора Фаутс, ученый, пришедший на смену Гарднерам, сказала: «Уошо, Мэри Ли здесь».
Уошо подняла руку в сторону Дженсволд. А затем сделала свой последний вдох.
Сообщение Говорят и показывают: как обезьяны осваивают язык появились сначала на Идеономика – Умные о главном.
