Успешны ли женщины-лидеры во время кризиса: что говорят данные

Женщины-лидеры лучше справляются с пандемией, чем их коллеги-мужчины. Это утверждение очень быстро распространилось. Сначала, казалось, мало кто задавался вопросом, правда ли это, а спорили лишь о том, почему так. Из-за самих женщин и их более «женского» стиля руководства? Или это говорит об обществах, которые их избрали? Каким бы ни было объяснение, сторонников этой точки зрения […] …

Женщины-лидеры лучше справляются с пандемией, чем их коллеги-мужчины. Это утверждение очень быстро распространилось. Сначала, казалось, мало кто задавался вопросом, правда ли это, а спорили лишь о том, почему так. Из-за самих женщин и их более «женского» стиля руководства? Или это говорит об обществах, которые их избрали? Каким бы ни было объяснение, сторонников этой точки зрения становится только больше. «Кажется, тут есть какая-то закономерность», — написал на днях видный врач Эрик Топол, отметив, что теперь есть «реальные данные, подтверждающие это».

С одной стороны, я с этим согласна. Я твердо верю в важность и пользу разнообразия среди лидеров, включая гендерное разнообразие. Я даже завидую Джасинде Ардерн: меня впечатляет способность премьер-министра Новой Зеландии справляться с любой задачей. Спонтанные объяснения эпидемиологических концепций Ангелы Меркель приносят удовольствие. Мою симпатию к такого рода лидерству еще больше усиливает то, что я жила в США в первые два года президентства в духе реалити-шоу. Кроме того, я не фанат премьер-министра (мужчины) у меня на родине, в Австралии. Но можно ли на основании этих немногих примеров сделать вывод, что половая принадлежность политических лидеров была решающим фактором во время этой пандемии? На мой взгляд, нет.

Теория в ее стандартной форме игнорирует некоторые неудобные факты. Например, насколько рано страны вступили в пандемию и насколько плохо справились с ней некоторые страны, возглавляемые женщинами. 13 апреля в Forbes вышла одна заметная статья с более чем 8 млн просмотров. Автор, профессиональный консультант по гендерному балансу, обратилась к опыту некоторых тщательно отобранных стран. Например, Бельгия во главе с Софи Уилмес продемонстрировала самый высокий в мире показатель смертности от COVID-19 на миллион населения (если не брать отдельно Северную Италию). Еще одна история в этом жанре касается премьер-министра Синт-Мартена Сильверии Якобс и ее правления во время пандемии. По данным Worldometer, Синт-Мартен сейчас на двенадцатом месте по смертности от COVID-19 на миллион. Учитывая, что женщины составляют около 10% национальных лидеров, присутствие Уилмес и Джейкобс в списке 20 худших по этому ключевому показателю не подтверждает тезис о том, что женщины-лидеры работают лучше (или хуже) мужчин.

Женщина-лидер — это все еще необычное явление, поэтому они выделяются и привлекают пристальное внимание. Мне нужно больше, чем несколько громких примеров их успеха — Ардерн, Меркель, Цай Ин-Вэнь из Тайваня и т.д., — чтобы согласиться с тем, что женщины лучше справляются с пандемией. Поэтому несколько недель назад я сделала несколько очень грубых вычислений, основанных на источниках данных, которые сами по себе тоже довольно грубые. Я взяла в «Википедии» список 22 избранных или назначенных женщин-глав государств или правительств, не делая различий между реальными руководителями, такими как премьер-министр Норвегии Эрна Сольберг, и обладательницами скорее титульных ролей, как президент Словакии Зузана Чапутова. (Заметки в СМИ также в основном избегают этого различия.) В странах, «возглавляемых женщинами», не обнаружилось склонности к уровню смертности ниже среднего. Конечно, это не отвечает на вопрос о лидерских качествах, но поддерживает мое скептическое отношение.

Теперь у нас есть более формальные данные. Две команды ученых пытались проанализировать различия в результатах COVID-19 между странами, которыми руководят мужчины и женщины. Они опубликовали результаты в качестве препринтов в июне. Обе пришли к выводу, что страны, возглавляемые женщинами, добились большего успеха. Но ни одно из них не обнаружило статистически значимой разницы, связанной с полом. Фундаментальная проблема связана с небольшим размером выборки лидеров-женщин.

В первом исследовании, опубликованном 3 июня Суприей Гарикипати из Ливерпульского университета и ее коллегой, была предпринята попытка провести различие между лидерами-женщинами на руководящих и менее влиятельных должностях. Они не обнаружили существенной разницы в количестве случаев и смертности COVID-19 в зависимости от пола лидера, но после использования моделирования для сопоставления пар стран, возглавляемых мужчинами и женщинами, с аналогичным количеством пожилого населения, расходами на здравоохранение и открытостью для туризма, такой эффект обнаружился. Тем не менее, они не дают достаточно данных для оценки результата — даже в 19 странах, которые они считают «женскими». Прежде чем проводить анализ, нужно заранее описать протокол составления модели и возможность проверки. В отсутствие этого шага читатель никогда не узнает, был ли выбор факторов в окончательной модели изменен по ходу дела и были ли проанализированы неудобные факты, о которых потом не сообщалось. Более того, при таком большом числе факторов и небольшой группе стран чрезвычайно высок риск случайных ассоциаций. В то же время другие вопросы, которые могут быть важными, вообще не были включены в модель — например, относится ли эта страна к островной нации.

Суомик Пуркаяста и его коллеги из Мичиганского университета в исследовании, опубликованном 12 июня, сделали то же самое, что и я — использовали список женщин-глав государств и правительств из «Википедии» без различий между типами лидеров. Они исключили страны, где было менее 100 подтвержденных случаев COVID-19, и в результате получили данные по 18 странам, которыми руководят женщины. Этот подход добавляет предвзятости в пользу женщин-лидеров, потому что, как я вижу, этот метод непропорционально исключает страны, возглавляемые мужчинами, которым удалось сдержать коронавирус.

Можно найти примеры того, насколько проблематично сделать масштабные заявления на основе этих небольших чисел. Четыре из пяти стран Северной Европы возглавляют женщины, которые, в свою очередь, составляют значительную часть женщин в этих двух исследованиях. Часто отмечается, что Дания, Норвегия, Финляндия и Исландия под руководством женщин справились с пандемией намного лучше, чем возглавляемая мужчиной Швеция. Но могло ли быть иначе, если бы премьер-министром Швеции была женщина? Шведское законодательство запрещает политическим лидерам страны отклонять рекомендации агентства общественного здравоохранения, а именно им были приняты решения по борьбе с пандемией.

Я наблюдала за всем этим, живя в маленьком провинциальном городке в Австралии. Наш нынешний премьер-министр — мужчина из консервативной политической партии. Но у нас была прогрессивная женщина-премьер-министр с 2010 по 2013 год, и ее международная репутация частично проистекает из воодушевляющей речи в парламенте о женоненавистничестве. В этой дискуссии Австралия предстает и страной, «управляемой мужчиной», и страной, которая выбирает не-мужчину.

Для нас пандемия частично совпала с летними пожарами. Премьер-министр справился с ними отвратительно, и доверие к нему было ниже некуда. Как и другие жители районов с высоким уровнем риска, я пережила месяцы напряженности и даже эвакуировалась из города в какой-то момент в ноябре. Когда началась пандемия, я все еще одержимо проверяла приложение о пожарах, переключаясь между ним и последними новостями о COVID-19, иногда слыша звук сирен.

Видеть, как в марте график заражения COVID-19 поднимался вертикально, было ужасно. Мы не были уверены в премьер-министре — а австралийцы, очевидно, худшие паникеры в мире, — и ситуация выглядела плохо. Оглядываясь назад, я думаю, что паника, возможно, была первым признаком того, что наше сообщество серьезно относится к этой пандемии и что мы сможем с честью выйти из ситуации. Сейчас Австралия продолжает борьбу, но у нас все такой же (очень низкий) показатель — 4 смерти на миллион населения, — как и в Новой Зеландии.

Этот ранний успех принес нам не харизматичный лидер. Австралийская команда не может сравниться с динамичным партнерством Джасинды Ардерн и Эшли Блумфилд в Новой Зеландии. (Если вас восхищают скучные презентации белых мужчин пенсионного возраста — «Следующий слайд, пожалуйста», — вам бы понравились наши ежедневные брифинги по COVID-19!) Дело было не в этом.

А в чем? С моей точки зрения, многие элементы нашего общества функционировали достаточно хорошо, чтобы все сработало. Политические лидеры сформировали единую команду и приостановили обычные военные действия. Сильная инфраструктура общественного здравоохранения и готовность к пандемии, сильная экономика, универсальное здравоохранение, финансовая поддержка граждан, сделавшая изоляцию экономически выгодной для значительной части страны, и сильная журналистская культура — все это сыграло свою роль. Чтобы сплотиться, оказалось достаточно образованного, социально активного населения.

Справились бы мы лучше с женщиной-премьер-министром? Возможно. Зависит от женщины, не так ли? Кроме того, борьба с этой пандемией требует гораздо большего, чем просто сдерживать вирус в течение нескольких месяцев. Успех подразумевает смягчение социально-экономических последствий пандемии, в том числе расовых и социальных различий, достижение достаточно высокого уровня вакцинации, если и когда наступит это время, удовлетворение потенциального всплеска долгосрочных потребностей в области здравоохранения для людей в посткоронавирусном периоде и качественную подготовку к следующей пандемии.

Несомненно, некоторые женщины-лидеры преуспеют во всех этих областях. Они и дальше будут демонстрировать лидерство и вдохновлять, и надеюсь, эту модель подхватят их коллеги. Такие мысли увлекают меня как феминистку. Но как ученый я подожду более точных данных, прежде чем утверждать, что пол отдельных лиц в правительстве имеет решающее значение. Не стоит решать проблему гендерных предрассудков новыми предрассудками.

Мы не злодеи: историк развенчивает убеждение, что люди по природе эгоистичны

Представьте, что до пандемии в переполненном торговом центре происходит крупный пожар. Как отреагируют покупатели? Бросятся ли они в панике, беспорядочной толпой к лестнице, расталкивая всех локтями, отчаянно пытаясь выбраться в безопасное место? Или они оглянутся вокруг и помогут другим, рискуя своей жизнью, чтобы у каждого был шанс спастись? Большинство людей считают, что реакция будет панической. […] …

Представьте, что до пандемии в переполненном торговом центре происходит крупный пожар. Как отреагируют покупатели? Бросятся ли они в панике, беспорядочной толпой к лестнице, расталкивая всех локтями, отчаянно пытаясь выбраться в безопасное место? Или они оглянутся вокруг и помогут другим, рискуя своей жизнью, чтобы у каждого был шанс спастись?

Большинство людей считают, что реакция будет панической. И это ошибка, считает голландский историк и философ Рутгер Брегман, который в своей первой книге «Утопия для реалистов» (2016) поддержал универсальный базовый доход, укороченную рабочую неделю и открытые границы. (Также много внимания получило его выступление в Давосе в 2019 году, когда он решительно выступил против уклонения от уплаты налогов.) В своей новой книге «Человечество» он пишет, что «это миф, будто по своей природе люди эгоистичны, агрессивны и быстро впадают в панику». Это глубоко пессимистическая идея, которая говорит о том, что хрупкое сосуществование и сотрудничество людей легко разрушается под давлением. Как и другие мифы, идея эта не слишком обоснованна, но продолжает жить и проявляться во многих предположениях, которые лежат в основе современного образования, экономики и права. В «Человечестве», доблестной попытке восстановить нашу веру в окружающих, Брегман объясняет, почему эта теория настолько распространена, и утверждает прямо противоположное: «Большинство людей в глубине души довольно благопристойны».

Брегман считает, что эта благопристойность служит фундаментальной частью нашей человеческой сущности. Когда Homo Sapiens были всего лишь одним из нескольких видов гоминидов, наше превосходство было далеко не гарантировано. У неандертальцев мозг был больше, и они научились делать музыкальные инструменты и готовить еду раньше, чем мы. Но мы были дружелюбны, и наша способность делать что-то вместе позволила Homo Sapiens пережить последний ледниковый период и эволюционировать в человечество. Однако наряду с нашей социальной природой существовал еще один, более проблемный атрибут: мы испытываем большую симпатию к тем, кто похож на нас самих. Ученые не знают, почему, но в нашей ДНК содержится некоторая степень ксенофобии.

Для первой части нашей истории социальность оставалась нашей определяющей характеристикой. В эгалитарных обществах все было общим, что снижало уровень угрозы, исходящей от незнакомцев. Отсутствие у нас стремления к личной власти было настолько сильным, что «у наших предков была аллергия на неравенство», пишет Брегман. Поворотный момент наступил, когда растаял лед, примерно 15 тысяч лет назад. Еда стала более обильной, и охотники-собиратели обосновались, сформировали поселения и накопили имущество, которое имело смысл защищать. Брегман придерживается мнения — как и Жан-Жак Руссо, и израильский историк Юваль Ной Харари, чья книга «Sapiens» (2011) стала безусловным бестселлером, — что это был достойный сожаления момент для человечества. Мы оставались такими же социальными, как и прежде, но на первый план вышла ксенофобия.

На этом основании легко провести прямую линию от желания защищать имущество до создания городов, углубления неравенства и нескольких столетий войны. Но Брегман видит наше развитие по-другому. Он собрал массу свидетельств, чтобы показать: мы неохотно вступаем в войну, и так было всегда. Хотя он и не отрицает преступлений, совершаемых людьми, он оспаривает, что мы ими наслаждаемся либо стремимся к ним. Он приводит примеры американских военнослужащих во Второй мировой войне, которые, несмотря на ситуацию, не могли заставить себя стрелять. Также исследования показали, что подавляющее большинство мушкетов, обнаруженных на поле битвы в Геттисберге во время гражданской войны в США, были заряжены, то есть из них не стреляли.

Один из лучших моментов «Человечества» — развенчание многих популярных идей, лежащих в основе современного циничного взгляда на человечество. Сфера социальной психологии возникла после Второй мировой войны в попытке выяснить, насколько человечество способно на такие злодеяния. У Брегмана есть ответ каждому. Он отвергает выводы Филиппа Зимбардо, психолога Стэнфордского тюремного эксперимента, который разделил участников на заключенных и охранников и предположительно увидел, что охранники склонны наказывать заключенных. Брегман показывает, как Зимбардо сговорился с охранниками для достижения желаемых результатов.

Брегман также раскритиковал Стэнли Милгрэма, чей эксперимент с электрошокером якобы показал, будто сотни людей были готовы ударить током незнакомца, чтобы подчиниться авторитетной фигуре. На самом деле большинство из них испытывали чувство вины и делали это только потому, что считали, что помогают науке. Что касается печально известного убийства жительницы Нью-Йорка Китти Дженовезе в 1964 году, оказалось, что свидетелей преступления было всего три, а не 38, как говорилось ранее, и двое из них пришли ей на помощь.

Возможно, самой беспощадной критике Брегман подверг географа Джареда Даймонда, который в книге 2005 года «Коллапс» утверждает, что полинезийские поселенцы на острове Пасхи саботировали свое собственное общество в результате гражданской войны. Брегман утверждает, что доказательства Даймонда — ложь. Опираясь на записи голландских исследователей XVIII века, Брегман говорит, что не было никаких доказательств того, что население голодало. Он приходит к выводу, что обсидиановые наконечники стрел, которыми усыпан остров, были не оружием войны, а приспособлением для поедания бананов. Население сократилось не потому, что они убивали друг друга, как утверждал Даймонд, а потому, что островитян увозили перуанские работорговцы.

Но в этом и беда «Человечества». Брегман прекрасно обрабатывает множество научных исследований и подает свои выводы массовой аудитории. Приятно, особенно в такие непростые времена, слышать, что мы более отзывчивы и миролюбивы, чем нас обычно изображают. Что жители острова Пасхи не убивали друг друга до полного исчезновения. Но судьба островитян, собранных и отправленных на смерть на другом континенте другой группой людей, была, в конечном счете, столь же ужасной. Брегман предпринял замечательную попытку возродить репутацию человечества, несмотря на огромный поток негативных доказательств. Но история — и настоящее — показывают, что наше глубокое подозрение к окружающим людям очень трудно изменить.

«Гипотеза, тестирование, разворот — теперь это ваша мантра»

Эксперт по продвижению в соцсетях Брендан Кейн помог увеличить онлайн-аудиторию нескольких мировых брендов (например, MTV и IKEA). Он задумался, подойдут ли инструменты, которые он использовал для работы со знаменитостями, тем, кто начинает с нуля? Чтобы это проверить, Брендан попробовал раскрутить собственный аккаунт и собрал более миллиона подписчиков за месяц. Своей стратегией Кейн поделился в книге […] …

Эксперт по продвижению в соцсетях Брендан Кейн помог увеличить онлайн-аудиторию нескольких мировых брендов (например, MTV и IKEA). Он задумался, подойдут ли инструменты, которые он использовал для работы со знаменитостями, тем, кто начинает с нуля? Чтобы это проверить, Брендан попробовал раскрутить собственный аккаунт и собрал более миллиона подписчиков за месяц. Своей стратегией Кейн поделился в книге «Миллион подписчиков».

Мой метод завоевания миллионной аудитории состоит из трех этапов:

1. Гипотеза. Быстро сформулируйте гипотезу о формате, истории или теме, которая соберет аудиторию вокруг определенного сообщения.

2. Тестирование. Создайте недорогой вариант концепта сообщений, который можно протестировать на аудитории и получить ее отклик. Соберите все возможные данные о полученном результате, чтобы выяснить, что работает, а что нет.

3. Разворот. Если гипотеза верна, инвестируйте в нее. Если она оказалась неправильной, быстро повторите первые два шага, но с другим форматом, историей или темой.

Гипотеза, тестирование, разворот — теперь это ваша мантра. Эта модель проста — сложно лишь понять, что тестировать и когда необходимо изменить направление. Вы должны тестировать множество различных вариантов контента, способного привлечь внимание людей и удерживать его. Затем, опираясь на результаты, выясняйте, какие варианты работают лучше других, и вкладывайте в них деньги и ресурсы. Если же ни один из них не сработал, необходимо сделать разворот, вернуться назад, выдвинуть новую гипотезу и начать все сначала.

В своем эксперименте я сконцентрировался на идее получить признание как оратор и лектор, поскольку моя главная страсть — это выступать перед публикой и обучать других людей. Как специалист по продвижению бизнеса в интернете, я всегда тестирую весь возможный контент, чтобы понять, что именно сработает для того или иного клиента. Но в рамках своего эксперимента я создавал бренд вокруг постов вдохновляющего содержания, материалов на темы лидерства и преподавания.

В одном из моих самых интересных и успешных экспериментов я использовал подкасты. Я выдвинул гипотезу, что подкасты будут прекрасным подспорьем для меня как для блогера, поскольку многое узнал об этом медиа, когда работал с Кэти Курик. Достаточно сказать, что для меня стало очевидно, что можно буквально «на коленке» делать подкасты для Facebook, очень быстро масштабируя и закрепляя аудиторию. Мы сделали это, нарезая короткие аудиоклипы из подкаст-интервью, которые я брал у некоторых партнеров и знаменитостей. Затем превращали их в видеоролики, накладывая запись на неподвижную картинку, слайд-шоу или стоковое видео на тему, о которой шла речь в интервью. Проведя несколько тестов, я понял, что таким образом можно достучаться до миллионов человек всего за несколько дней — большинство самых популярных подкастов не достигают таких цифр даже за месяцы работы. Весь трюк в том, что не нужно каждый раз заново изобретать велосипед. Просто оглянитесь вокруг и позаимствуйте идеи у тех, кто достиг успеха.

Подкаст, который я тестировал, состоял из интервью с Джастином Бальдони, ведущим актером из телесериала «Девственница Джейн», Джеффом Кингом, экспертом по коммуникаци, а также с доктором Дрю Пински. Я сделал нарезку из аудиоинтервью и получил видеоролики трех типов: 1) видео с одним статичным изображением и наложенным звуком; 2) видео с множеством статичных изображений и наложенным звуком; 3) подходившее по тематике стоковое видео, которое я нашел в сети. Затем я протестировал каждый из вариантов и сравнил, какой из них генерирует больше репостов и лайков. На каждое интервью я нарезал от трех до десяти аудиоклипов, совмещая каждый с уникальной видеонарезкой. Таким образом, в моем распоряжении было от десяти до ста вариаций каждого клипа.

Наиболее успешным оказался один из вариантов интервью с Джастином Бальдони, где он произносил вдохновляющую речь, призывая людей жить на полную и делать то, что они на самом деле хотят. В этом вдохновляющем видео он призывал людей прожить жизнь в ее лучшем, наиболее желанном варианте. В этом интервью он также рассуждал о том, как совершать выбор, чтобы жизнь стала более счастливой и наполненной. Я выяснил, что основная мысль этого видео была очень важной, и именно благодаря ей видео набрало большое количество просмотров и перепостов.
При этом я должен подчеркнуть, что я против того, чтобы наращивать исключительно количество просмотров — название видео должно всегда соответствовать его содержанию. Также я выяснил, что визуальный ряд имеет большое значение. Видео с фоновой нарезкой из стоковых записей, идущей под аудиодорожку с интервью, или съемки самого интервью работали намного лучше, чем видео со статичным изображением. Кроме того, приглашая на интервью человека с большим количеством подписчиков, вы автоматически расширяете свою аудиторию. Однако, если ваш контент недостаточно качественный, он не вызовет интереса у аудитории.

Также я распространил в сети и протестировал различные вдохновляющие цитаты — я наблюдал, как подобные посты имеют успех у многих людей, например у Гари Вайнерчука (предпринимателя с 2,5 миллиона подписчиков). Некоторые цитаты, которые я использовал, принадлежали уважаемым мною людям, таким как Стивен Спилберг и Опра Уинфри, — людям, чье мировоззрение я разделяю. Когда я увидел первые положительные результаты, я начал создавать свои собственные цитаты, которые и по сей день составляют большой процент постов на моей странице. Я заметил, что цитаты работают очень хорошо, если сопровождаются картинками, потому что людям нравится взаимодействовать с позитивным и вдохновляющим контентом не только ментально, но и визуально. Преимущество картинок по сравнению с видео в данном случае заключается в том, что картинки создавать намного проще. При создании хорошего видео нужно учитывать очень много нюансов: тон, ритм, содержание первых трех секунд, титры, подзаголовки, длительность и т. д. А в случае с фотографией достаточно выбрать подходящее сочетание изображения и цитаты — на успех влияет гораздо меньше «ингредиентов».

Краткосрочная стратегия состоит в том, чтобы изучить результаты тестов и понять, что сейчас работает. Эта информация обеспечивает вас необходимыми данными и определяет, какой контент вам нужно будет публиковать на следующей неделе. Затем вам станут видны макротренды относительно того, что приносит результат. Вы сможете сформировать долгосрочную стратегию, которую также необходимо соотносить с образом вашего бренда. Например, в качестве эксперимента я тестировал вирусные ролики с розыгрышами, а также с котятами и песиками, которые делают что-то смешное. Несмотря на то что они показывали прекрасный результат, я принял решение сделать разворот, поскольку они не соответствовали основной теме моего бренда — лидерству и вдохновению. Не забывайте, что ваша аудитория может с течением времени изменить свои предпочтения относительно типа контента. Взгляните на ваши краткосрочную и долгосрочную стратегии, разберитесь, как они перекликаются друг с другом, и двигайтесь в том направлении, которое приносит лучший результат.

Ода жадности: психология финансовых мошенников и их жертв

Гордон Гекко, персонаж великого фильма о капитализме 1980-х «Уолл-стрит», известен фразой, что жадность — это хорошо. Правда, не все запомнили окончание этой его речи, где он добавляет: «Жадность во всех ее проявлениях, жадность к жизни, к деньгам, любви, знаниям ознаменовала взлет человечества». Именно этот последний момент — жадность толкает людей вперед, — лучшее резюме выступления […] …

Гордон Гекко, персонаж великого фильма о капитализме 1980-х «Уолл-стрит», известен фразой, что жадность — это хорошо. Правда, не все запомнили окончание этой его речи, где он добавляет: «Жадность во всех ее проявлениях, жадность к жизни, к деньгам, любви, знаниям ознаменовала взлет человечества». Именно этот последний момент — жадность толкает людей вперед, — лучшее резюме выступления Гекко. Но что происходит позже, когда жадность становится чрезмерной, и преодолев пик, человечество начинает скатываться с этой «вершины»?

Этому бесславному падению посвящена книга Бена Карлсона «Don’t Fall for It», в которой описываются ярчайшие случаи мошенничества в финансовой индустрии и исследуется психология главных героев и их жертв. Карлсон использует простую классификацию мошенников (по-видимому, это всегда мужчины). Шарлатаны первого типа «более или менее искренни, но в любом случае разоряют инвесторов, потому что доводят свои идеи до крайности или не учитывают их нежелательные последствия». Представители второго типа «нагло ставят цель облапошить людей во что бы то ни стало» и используют обаяние и убеждение, чтобы найти сподвижников.

Шотландский предприниматель XVIII века Джон Ло относится к первому типу. Ло, проницательный экономист, был разочарован неэффективностью золота как валюты, поскольку его приходилось возить с собой при совершении сделок. Его смелая идея была двоякой: создать бумажную валюту и обеспечить контроль центрального банка, который мог бы манипулировать объемом валюты в обращении. Но Ло нужно было убедить экономику принять его предложение.

Он нашел желанную аудиторию в погрязшей в долгах Франции. В начале 1700-х годов она контролировала огромные территории, относящиеся сейчас к Соединенным Штатам, и Ло убедил французского регента Филиппа поддержать валюту государственным долгом, который можно было конвертировать в акции Миссисипской компании, созданной для добычи ископаемых в США.

Проект превзошел все самые смелые мечты Ло. Спрос на акции Миссисипской компани был таков, что ее рыночная капитализация ненадолго превысила ВВП Франции. Но вскоре предложение акций превысило спрос, и цены упали. По мере утраты доверия цены продолжали падать, и Ло был вынужден бежать из Франции, разоренный и сломленный духом. Он оказался провидцем: его центральный банк, контролирующий предложение денег, был предшественником современной Федеральной резервной системы. Но он также позволил фанатизму затуманить свой взгляд. Карлсон отмечает: «Ни один корабль Миссисипской компании так и не отправился к берегам Луизианы. Бизнес сам по себе был прикрытием».

Тем не менее, Ло — гораздо более симпатичный персонаж, чем любой из шарлатанов второго типа. Среди этой группы мошенников своей неприкрытой бравадой выделяется Виктор Люстиг. Люстиг, профессиональный аферист, примчался в Париж в 1925 году, прочитав о ветхом состоянии Эйфелевой башни. Используя поддельное удостоверение члена правительства, он обратился к группе богатых бизнесменов, заявив, что администрация собирается продать башню на металлолом. Один из предпринимателей, поборник социального прогресса, согласился заплатить Люстигу крупную взятку, чтобы заполучить эту сделку. Получив деньги, Люстиг исчез. Невероятно, но спустя несколько лет он попытался проделать то же самое с другой группой предпринимателей. На этот раз полиция была наготове.

Карлсон рассказывает весьма увлекательные истории об аморальности и браваде и при этом демонстрирует неожиданные феномены богатства. Например, почти треть победителей лотерей в США в конечном итоге разоряются. Более того, соседи победителей лотереи тоже могут разориться, и чем больше выигрыш, тем больше вероятность того, что кто-то по соседству будет вынужден объявить о банкротстве.

Карлсон утверждает, что уязвимость неожиданно разбогатевших людей связана с отсутствием опыта обращения с деньгами. Он приводит несколько примеров выдающихся звезд спорта — каждый пятый игрок НФЛ обанкротился в течение 12 лет после ухода из лиги, — и голливудских актеров, которые оказывались втянутыми в неразумные схемы. При этом, по его мнению, некоторые знания тоже опасны. Он ссылается на исследование, проведенное психологами Калифорнийского университета в Санта-Крус. Ученые задали двум группам один и тот же набор подробных вопросов о финансовых рынках. Члены одной группы были жертвами финансового мошенничества, а другие — нет. И именно жертвы показали более высокие результаты в тесте, то есть их знание того, как устроена финансовая система, не защитило их от мошенников. Возможно, наоборот, оно дало им ложную уверенность.

Самая печальная история в книге — это история Улисса Гранта, героя гражданской войны, ставшего 18-м президентом Америки. Завоевав военный и политический мир, Грант хотел сделать то же самое в бизнесе. Но пал жертвой классического шарлатана второго типа Фердинанда Уорда. Грант и Уорд вместе занялись бизнесом: Грант привлекал деньги инвесторов, а Уорд якобы приносил здоровую прибыль. На деле же он просто «обналичивал каждый чек в личных целях», а Грант оказался без гроша в кармане. 

Карлсон, впрочем, считает, что Грант был жаден и считал, что «заслужил стать миллионером, чтобы деньги соответствовали его статусу в иерархии. Хотя у Гранта было то, что нельзя купить за деньги — уважение страны и целого мира». Поэтому он признает, что слова Гордона Гекко — не пустой звук: «Одна из главных причин, по которой мы достигли такого большого прогресса за последние несколько сотен лет, заключается в том, что человеку свойственно просыпаться утром с желанием улучшить свое положение в жизни». Урок его отрезвляющей книги: если вы делаете это слишком быстро или без должного усердия, это, вероятно, приведет к провалу.

Мир-2020. Версия Идеономики

Запуская «Идеономику» в 2013 году, мы так описали суть проекта: «Самые интересные и практичные идеи о технологиях, бизнесе, жизни и саморазвитии, собранные в одном месте на русском языке. В современной экономике знание – полезный и выгодный актив, тем более, что окружающая нас реальность стремительно меняется». Эта формулировка была, конечно, некоторым преувеличением. Да, уже тогда, 7 […] …

Запуская «Идеономику» в 2013 году, мы так описали суть проекта: «Самые интересные и практичные идеи о технологиях, бизнесе, жизни и саморазвитии, собранные в одном месте на русском языке. В современной экономике знание – полезный и выгодный актив, тем более, что окружающая нас реальность стремительно меняется». Эта формулировка была, конечно, некоторым преувеличением. Да, уже тогда, 7 лет назад, по всему миру коммуникации быстро переходили в онлайн, развивались роботизация, удаленные форматы работы и горизонтальные организационные структуры, и потребность постоянно учиться и самосовершенствоваться была очевидна. Но перемены происходили скорее постепенно и для обычных людей вряд ли выглядели стремительно.

Но 2020 год действительно заставил большинство из нас поменять устройство своей жизни, подчас радикально и без предварительной подготовки. Что же дальше? 

Пандемия пока продолжается. И даже если скоро она закончится, мир не будет прежним. Большие изменения в общении, образовательном процессе, офисной работе и в форматах занятости, подходу к мобильности, вообще в нашем образе жизни не испарятся по взмаху волшебной палочки. Мы решили, что самое время вспомнить дельные и актуальные сегодня советы из архива «Идеономики», а также поговорить о том, каких глобальных перемен стоит, а каких не стоит ожидать после окончания пандемии. Материалы, объединенные в спецпроект «Мир-2020», делятся на три смысловых блока. 

Личная психология

Китайское проклятие сбылось – таких масштабных перемен не было давно. Помимо физической угрозы здоровью, возникли и не менее серьезные эмоциональные и неврологические риски. Статьи этой рубрики рассказывают, как справиться со стрессом, сохранить нервы и отношения в новой реальности, что поможет совладать с гнетущими ощущениями неопределенности и разочарования (которые, кстати, иногда могут быть и полезны), и почему вообще угроза инфекции так сильно давит на нашу психику. 

Да, и помните, что эпохальный кризис — совсем не лучшее время, чтобы изо всех сил повышать свою эффективность или пытаться стать суперменами. 

Удаленная работа

Здесь мы подобрали практические советы для работников и руководителей. Работа в удаленном режиме – вовсе не аналогия отпуска с иногда включенными телефоном/ноутбуком. Это особый режим, требующий специального подхода и подготовки, а также изменения сложившихся привычек. Например, стоит попробовать чаще общаться асинхронно и быть инициативнее. Очевидно, что нужно разграничить личную жизнь и работу — но как? Возможно, с помощью незаметных, но важных мелочей. Подберите подходящий вам режим, иначе есть опасность буквально свихнуться. 

Еще большим вызовом удаленка стала для работодателей, привыкших управлять людьми в рамках больших офисов. Далеко не все руководители впитали советы авторов бестселлера Remote или имеют возможность организовать хотя бы гибридную модель в своем городе. Мы делимся советами тех, кто еще до пандемии вышел на эту дорожку в своих компаниях – похоже, они будут все более и более востребованы. 

Контуры будущего

Никто не знает, когда и чем закончится пандемия (хотя есть три самых вероятных сценария). Но о каких-то последствиях можно судить уже сейчас. Например, резкое изменение формата школьного образования, вероятно, долгосрочно повлияет на язык нынешних детей. 

Надеемся, спецпроект окажется полезным для вас. Спасибо компании ФИНАМ за поддержку в его реализации. Будьте здоровы! 

«Думайте про рай и ад»: как рассказать продающую историю

«Хороший рекламный текст снимает груз с плеч потребителя», — считает Энн Хэндли, одна из самых влиятельных женщин-блогеров в мире. В книге «Пишут все!» она дает советы, как рассказывать увлекательные истории для развития бренда. «Не рассказывайте, как светит луна, — писал Антон Чехов. — Покажите, как в лунном свете блестит разбитое стекло». Мне очень нравится, как […] …

«Хороший рекламный текст снимает груз с плеч потребителя», — считает Энн Хэндли, одна из самых влиятельных женщин-блогеров в мире. В книге «Пишут все!» она дает советы, как рассказывать увлекательные истории для развития бренда.

«Не рассказывайте, как светит луна, — писал Антон Чехов. — Покажите, как в лунном свете блестит разбитое стекло».

Мне очень нравится, как формулирует тот же самый совет Аарон Орендорфф у себя на сайте (IconicContent.com): «Представьте, что несете людям не товар, а избавление. Думайте о теологии вместо транзакций». «Спросите себя: от какого ада спасает мой продукт? И какой рай сулит?» — объясняет Аарон.

Суть у этой идеи абсолютно светская: «У каждого из нас свой личный ад, и грамотный маркетолог знает, как этим воспользоваться. Есть ад вечного цейтнота или стресса. Есть ад скуки или одиночества. Есть ад переутомления, долгов, офисного хаоса, дедлайнов, токсичных отношений… в общем, вы меня поняли». Иными словами, не надо рассказывать мне про ваши опции, достоинства и лунный свет. Расскажите — а еще лучше покажите, — чем все это важно для меня.

А как это сделать?

Текст оживляют детали. Многим кажется, что общие, нейтральные выражения применимы к чему угодно, и поэтому любой, кто прочтет описание товара или услуги, сможет найти в нем что-то для себя. Однако в действительности именно колоритные детали делают контент живым и насыщенным. Из мелких штрихов
складывается более подробная и отчетливая картина. Они добавляют тот самый элемент человечности, благодаря которому читатель находит в тексте нечто близкое и понятное.

По словам Натали Голдберг (Натали Голдберг — автор популярных книг о писательском мастерстве. Прим. ред.), добавить в текст детали — все равно что уважительно назвать каждую вещь по имени. «С вещами все точно так же, как с людьми, — пишет она. — Невежливо говорить, например, “девушка, встаньте в очередь”. У девушки есть имя».

Именно поэтому при любой возможности вместо цветок пишите герань, как советует Натали. Уточняйте: не собака, а коккер-спаниель. Не палатка с фастфудом, а палатка с вьетнамскими сэндвичами. И не заказчик, а бухгалтер Алан Аракелян.

В сфере В2В конкретные детали помогают облечь так называемое решение в плоть и кровь, живо и наглядно
представить его целевой аудитории. Они особенно эффективны, когда нужно придать индивидуальность клиентским отзывам и бизнес-кейсам.

Допустим, я руковожу корпорацией Cisco Systems и пытаюсь продемонстрировать, как меняется роль информационных технологий. Я могу заказать аналитическую статью с подробным анализом новых моделей потребления, возникших благодаря облачным хранилищам, криптографии, программируемым сетям и т. п. Я могу порассуждать о том, как все это порождает новые рынки и бизнес-модели, преобразует сферу коммуникации и кардинальным образом меняет функцию информационных технологий.

Или…

Я могу рассказать историю реально существующего директора по информационным технологиям, который простыми и понятными словами объясняет, как использует новейшие разработки, чтобы продать больше пива тем, кто желает его купить.

Что покажется вам интереснее и убедительнее? Общее или конкретное?

В деловом мире есть место и тому и другому: сложным аналитическим статьям, которые представляют меняющийся мир информационных технологий в цифрах и фактах, и более легкому повествовательному контенту, который придает абстрактной идее житейское измерение. Однако рассказ настоящего живого человека о том, как он нашел конкретное решение для конкретной проблемы, — гораздо более эффективный формат для клиентских отзывов и корпоративных роликов, чем, например, безликие анонимные показания, которыми довольствуются многие компании.

Корпорация Cisco выложила на сайте видеоролик с участием директора по информационным технологиям — Марины Беллини из мексиканской компании Grupo Modelo. Созданием этого ролика занималась специальная команда под названием «Голос потребителя»: Тим Уошер, Энди Капенер и Крис Хьюстон. Всего по заказу корпорации Cisco были сняты три видеоролика, где настоящие директора по информационным технологиям с большой любовью рассказывают о своей работе. Любая компания может извлечь из этой видеоподборки несколько полезных уроков по созданию эффективного и нетривиального контента:

Скажи «нет» жаргону. Герои корпоративных видеосюжетов часто изъясняются на профессиональном языке, используют деловой сленг и специфические аббревиатуры. Но директор по информационным технологиям — живой человек, личность. Мне очень понравился этот свежий, инновационный прием: показать индивидуальный образ в корпоративном мире.

Совместите сюжет и стратегию. Расскажите конкретную и простую историю так, чтобы исподволь вписать ее в рамки более широкой стратегии. Всем нам знакомы классические корпоративные ролики с «говорящими головами». Команда Cisco решила отказаться от привычного подхода и создать новый формат.

«Мы хотели добавить развлекательный элемент; на мой взгляд, он необходим, чтобы ролик нашел свою аудиторию на YouTube. Кроме того, хотелось очеловечить обе корпорации — и Cisco, и компанию-заказчика, — показав их сотрудников и руководителей в относительно неформальной обстановке», — вспоминает Тим.

Заметьте, что речь не идет о размывании границ между профессиональной и частной сферами. Герои роликов не говорят о семейной жизни, о детях или домашних питомцах; в их выступлениях нет ничего личного. Но они обсуждают рабочие вопросы в живой, индивидуальной манере. Вот это и есть «бизнес с человеческим лицом» — на мой взгляд, идеальный вариант для деловой коммуникации.

А как насчет глобальной идеи? Она тоже на месте. Ролики показывают, как современные руководители учатся мыслить стратегически и преобразуют информационные технологии из статьи расходов в статью доходов, налаживая каналы связи с новыми клиентами и новыми рынками.

Разумеется, чтобы добиться такого эффекта — оживить каждое слово, добавить «человеческое» измерение, подобрать располагающий, задушевный тон, — нужно найти яркую, интересную фактуру. Нужно не просто рассказать, а показать.

«Согласие и примирение придут только после войны»

Каждый из нас сталкивался с конфликтом, в котором участники реагируют друг на друга либо криками, либо оглушительной тишиной. Вместо разговоров — язвительные колкости, все высказываются друг о друге только с иронией и озлобленностью: «ох уж эти маркетологи», «так называемое руководство», «ну да, это так типично по-женски». Авторы книги «Как управлять корпоративным племенем» Итске Крамер и […] …

Каждый из нас сталкивался с конфликтом, в котором участники реагируют друг на друга либо криками, либо оглушительной тишиной. Вместо разговоров — язвительные колкости, все высказываются друг о друге только с иронией и озлобленностью: «ох уж эти маркетологи», «так называемое руководство», «ну да, это так типично по-женски». Авторы книги «Как управлять корпоративным племенем» Итске Крамер и Даниель Браун рассказывают о психологе Мирне Льюис и о методе глубинной демократии, который она разработала для ликвидации последствий апартеида. Этот метод с успехом применяют в компаниях, которые зашли в тупик из-за серьезных разногласий.

Давайте познакомимся

«С чего бы начать… Эта работа сама меня нашла». Итске сидит с Мирной Льюис на открытой террасе. У Мирны только что закончился интенсивный групповой тренинг, посвященный культуре, различиям, конфликтам и поляризации.

«Я получила диплом клинического психолога, и мне предложили работать стресс-коучем руководства большой международной компании, производящей цемент. Это было в конце 1970-х. Я о таком и понятия не имела… Все одеты в идеально сидящие костюмы, и тут я в своих ярких платьях. У меня даже ручка была в форме мороженого, представляете? Я подходила к своей работе как клинический психолог, настаивала на том, чтобы как минимум несколько раз поговорить с каждым из директоров, прежде чем он откажется от моих рекомендаций. Так или иначе, это сработало! Я преодолела всю эту иерархию и смогла сохранить свое место. В конце концов я стала независимым консультантом и начала работу над менторской программой по помощи чернокожим управленцам. Все, что я тогда делала, было крайне необычным. Я ломала границы между белыми и черными, между менеджментом и простыми сотрудниками, между клиническим миром и производством. Так я попала в очень маленький деловой мир Йоханнесбурга того времени. И тут мне позвонил Пит Фалинг из южноафриканской энергетической компании Eskom. Это было в 1995 г., сразу после выборов. Он спросил, могу ли я помочь справиться с огромной межрасовой напряженностью, грозящей разрушить компанию.

Я видела, что повсюду все шло не так. По всей Южной Африке, в компаниях, на улице… каждый страдал от боли. И я тоже. И в прежние времена, и сейчас люди испытывают глубокую скорбь из-за невозможности воссоединиться со своей второй половиной. Я африканка и не могла общаться со своей “черной половиной”. Напряжение было почти физически ощутимым. Люди не разговаривали друг с другом. Да, существовали комиссии по примирению, созданные по модели, предложенной Карлом Роджерсом, где люди пытались как-то унять свою боль. Чернокожие семьи приглашали высказать, с чем они столкнулись, а виноватые могли попросить прощения. И все это показывали по телевизору, чтобы все могли видеть. Но на самом деле контакт от этого не налаживался. Этот подход не сломал расистского мышления. Можете назвать это чувством вины белого, но, когда позвонил Пит, я поняла, что должна что-то сделать.

Единственное, что тогда объединяло всех людей,— злоба, печаль и боль. У черного населения эти чувства были связаны с прошлым. У белого — со страхом потерять всё: работу, идентичность, землю. Обеим группам людей было некуда деваться: им предстояло обсуждать все эти вопросы на равных в зале для совещаний. Моим заданием было каждый месяц обучать тысячу представителей разных рас, объединенных в смешанные команды, работать вместе, и все это за три тренинга на команду. Я не представляла, как подступиться к этому, но точно знала: их ни в коем случае нельзя поучать».

Как работает метод

Мирна рассказала, что занималась этим не одна, а вместе с Грегом, своим мужем — ученым, архитектором и психологом. Они не знали, какой метод выбрать. Ни одна из сторон не привыкла слушать другую.

В процессе сотрудничества с компанией Eskom Мирна и Грег обнаружили, чтó в ситуации напряженности и поляризации работает, а что нет. Сначала они попробовали общаться с белыми и чернокожими по отдельности, но ничего не вышло. Там, где необходимо было достигнуть взаимопонимания, снова возникала сегрегация.

Особенно важно было вселить уверенность в новых чернокожих менеджеров, побудить их высказывать собственное мнение. После 300 лет угнетения это не так-то просто. Чтобы их поддержать, Мирна и Грег разработали технику, которая сейчас известна как метод амплификации. Он заключается в том, что вы еще раз, но более четко, повторяете сказанное другим человеком, и в результате его мысль точнее доходит до слушателей. Именно эта ясность порождает понимание у представителей враждующих сторон, позволяет начать диалог.

Другим препятствием стало то, что не все по-настоящему участвовали в разрешении конфликта, стремясь понять, что именно хочет сказать другая сторона. А когда доходило до дела, группы всегда увиливали от прямого ответа. Мирна называет это «сглаживать углы». Чтобы преодолеть боль, связанную с конфликтом, люди должны были совершить рывок, преодолеть барьер… Руководитель группы должен помочь людям честно вслух высказать, что у них на уме. Мирна называет это соприкоснуться через барьер (kiss over edge): следуй за мной, сейчас мы выскажем друг другу все, что касается этого вопроса, этой темы.

Чтобы перевести разговор на повышенных тонах на правильные рельсы, требуется пройти четыре этапа.

Шаг А. Определите правила

Договоритесь, что необходимо, чтобы на должном уровне обсудить вопрос или проблему, всплывшие во время чек-ина. Участники разговора знают: диалог нужен для того, чтобы в результате каждый стал лучше, ведь никто из участников не знает всей правды, но ее можно выяснить в ходе разговора. Что вам необходимо, чтобы вступить в разговор друг с другом? (Например, можно повышать голос или нет. Нужны ограничения во времени или наоборот.) Если есть сомнения, что стороны действительно хотят поладить друг с другом, тогда нужно узнать, не подойдет ли вариант завершения отношений. Если так, сделайте это в ходе спокойного разговора. Если нет (как чаще всего и бывает, потому что между людьми часто возникает взаимозависимость), какой минимум необходим, чтобы сделать первые шаги?

Шаг Б. Выскажите всё!

Выскажите всё, что у вас накопилось. Кто-то начинает, говоря всё, что хочет сказать, а другие слушают. После того, как первый говорящий всё высказал, слово берет следующий. Выпустите, как стрелу, всё, что накопилось у вас внутри, не прячьтесь за красивыми словами, а выплесните то, что у вас на сердце. Когда все высказались, пришло время для следующего шага.

Шаг В. Что вас задело?

Часть слов не слишком тронула вас, вы пропустили их мимо ушей. Но было высказано и то, что глубоко вас задело, оказалось новым. Возможно, у вас кожа покрылась мурашками, вы рассмеялись, заплакали или почувствовали, как внутри нарастает гнев. Мысленно проанализируйте, что вас тронуло из сказанного вами и другими, и подумайте, почему именно это вас задело. Что для вас это значит, почему для вас это так важно, что вы узнали о себе? После рефлексии члены группы делятся соображениями с остальными, как в ходе чек-ина. Никаких новых диалогов — только выслушиваем всех по очереди.

Шаг Г. Решение

Вернитесь к изначальному вопросу, поводу для разговора. Теперь, когда мы всех выслушали и знаем точку зрения каждого, что мы думаем по поводу этой проблемы? Что нужно разрешить? Как мы можем договориться? Достигните совместных договоренностей.

Важные правила:

Позаботьтесь, чтобы собрались все нужные люди и были представлены все взгляды

Если не представлены важные взгляды или не присутствуют ключевые персоны, это губительно для решения конфликта. В этом случае лучше не начинать разговор или как минимум особенно четко проговорить, что важные действующие лица и точки зрения отсутствуют и что это может иметь серьезные последствия. Чтобы на самом деле разрешить конфликт, необходимо, чтобы были высказаны все точки зрения и присутствовали все стороны, а все мнения оказались услышаны.

Начните с того, что есть, даже если это крик

Когда получится собрать всех вместе, не ожидайте, что люди начнут общаться радостно и по-дружески. Сначала все будут эмоционально взвинчены, и этому напряжению нужно дать выход. Начните с того, что есть: с разговора на повышенных тонах. Согласие, взаимопонимание и примирение придут только после войны. Не нужно прятать злость за дружелюбными «я-сообщениями», скорее наоборот: попросите всех выразить свое раздражение, высказать все упреки. Создайте людям условия, чтобы они могли от души высказаться, но требуйте, чтобы они еще и слушали друг друга.

Будьте самими собой, без внешнего лоска, без масок

После каждого тренинга Мирна и Грег долго беседовали друг с другом о том, как эти дискуссии влияют лично на них. Своими соображениями они потом делились с группой. Они говорили не только как кураторы, но и как люди, переживающие эмоции и сомнения. Того же они просили и от остальных: говорить не просто как менеджеры, черные или белые, но как люди, которым нужно научиться вместе работать. Во время одного из тренингов чернокожий менеджер сказал то, что произвело глубокое впечатление на Мирну: «Если я ненавижу белых людей, Мирна, позволь мне их ненавидеть. Не притворяясь. Позволь мне быть черным по отношению к черным».

Как руководитель, сохраняйте нейтралитет

Сначала кажется, что это противоречит предыдущему пункту. Во время напряженных разговоров есть моменты, когда вы показываете себя как личность. А в другие моменты вы полностью принимаете все точки зрения, высказанные присутствующими. Тогда вас воспринимают как нейтральную сторону, ведь вы не разделяете ничью точку зрения, не поддерживаете одно мнение сильнее, чем другое. У группы появляется возможность и повод начать сложный разговор.

«Книга — это маячок для поиска близких по духу людей»

Современная литература изобилует авторами и книгами, имена и названия которых ничего нам не говорят. Могут ли новые книги что-то рассказать о своем времени и людях, которые их выбирают? Почему сериалы и компьютерные игры стали романами нашего времени? Об этом в лекции в рамках гуманитарного лектория СКОЛКОВО рассказала литературный критик, профессор ВШЭ и бизнес-школы СКОЛКОВО Галина Юзефович.  У […] …

Современная литература изобилует авторами и книгами, имена и названия которых ничего нам не говорят. Могут ли новые книги что-то рассказать о своем времени и людях, которые их выбирают? Почему сериалы и компьютерные игры стали романами нашего времени? Об этом в лекции в рамках гуманитарного лектория СКОЛКОВО рассказала литературный критик, профессор ВШЭ и бизнес-школы СКОЛКОВО Галина Юзефович. 

У книги есть одна особенность: она обладает способностью формировать с человеком очень сильную эмоциональную связь. Однажды я очень сильно обидела одного студента тем, что на лекции случайно, мимоходом, сказала, что Сергей Довлатов, конечно, очень хороший писатель, но есть в советской литературе писатели и лучше. В этот момент я просто вонзила кинжал ему в сердце, потому что для человека Довлатов был автором, с которым он установил очень сильную и глубокую персональную связь. И обесценив Довлатова, я в его глазах оскорбила его и всех любителей Довлатова в целом.  

Любимая книга, как правило, находится с человеком гораздо в более сильной и прочной эмоциональной связи, чем любимый фильм или любимая еда, либо даже любимая страна. Почему так происходит? Это, как и почти все на свете, восходит к достаточно раннему периоду человеческой истории. Как вы все наверняка знаете, тот образ жизни, который мы с вами ведем сегодня, для нас абсолютно неестественный. Для человека органическое состояние такое, что он должен жить в группе 40-70 человек — в племени. Человечеству плохо жить в больших коллективах, человечество к этому не очень приспособлено. Поэтому, в каком бы мегаполисе мы ни жили, мы все равно живем в рамках определенного племени, которое мы сами себе выстраиваем. А в небольших коллективах, как вы понимаете, очень важна социальная иерархия. Внутри племени очень важно понимать, в первую очередь, кто главнее, кто обладает какими индивидуальными особенностями. 

Например, у Икса умерла жена, при нем лучше не упоминать счастливые браки, потому что в противном случае Икс на нас обидится, разозлится, мы испортим с ним отношения. И если он еще, не дай Бог, стоит на более высокой социальной позиции, то все. Или же Игрек очень раздражителен после обеда, не трогайте Игрека после обеда. 

Человек выучивает паттерны поведения людей, которые живут вместе с ним. Более того, чтобы работа по совместному выживанию проходила более эффективно, человек всегда включает у себя в голове предиктивный механизм. Это значит, что после того, как мы какое-то время проводим с человеком вместе, мы начинаем предугадывать его поступки. Это следствие нашей биологической природы, первобытные люди так выживали. Им было очень важно уметь предсказывать поведение своих соплеменников, от этого зависел их социальный успех, движение вверх по иерархической лестнице. И вот для того, чтобы этот механизм включился, нужна банальная вещь, нужно время. И чем дольше ты живешь с человеком, тем лучше ты учишься его предугадывать, тем сильнее у тебя с ним эмпатическая связь, причем эмпатическая связь не в смысле горячей любви, а в смысле именно понимания и способности предугадывать, что он сделает в следующую минуту.  

Смешным образом книга работает так же, книга — это объект, с которым мы живем долго, с которым мы в среднем проводим от нескольких дней до нескольких месяцев.  

Есть люди, которые поставили задачу прочитать всю «Хронику утраченного времени» Пруста, и они ее читают. И понятно, что к концу этого года все герои Пруста для них как родные. И великий вопрос тут, что же было с Оливером Твистом после того, как кончилась книга, либо как Петруша Гринев жил в браке с Машей: все ли у него было хорошо? Да, конечно, понятно, что эти вопросы не имеют никакого смысла, потому что Оливер Твист придуманный, он есть только на бумаге, ничего с ним не было после того, как роман закончился. 

И тем не менее у нас в голове уже работает предиктивный механизм по отношению к Оливеру Твисту, мы некоторым образом его поселили к себе в голову. Он стал частью нас точно так же, как частью нас становится любой человек, с которым мы долго пребываем во взаимодействии, особенно в эмоционально наполненном. Книжные герои, писатели, если мы долго читаем одного писателя со всеми его стилистическими приемами, они поселяются у нас внутри. И если у нас с ними складываются хорошие отношения, если мы этих писателей, героев, стилистические приемы полюбили, тогда наша с ними эмоциональная связь очень крепка. Нам трудно ее разорвать.  

Как результат, между читателями и книгами возникают достаточно сложные связи, которые позволяют формировать некоторые представления о том, что еще можно сказать о человеке, который любит Оливера Твиста. Что еще можно сказать о времени, которое выбрало «Оливера Твиста» своей главной книгой. В книге именно в силу ее способности вступать в тесный эмоциональный контакт с читателем очень часто сосредоточена некоторая особенность времени, уникальная черта, которая характерна для большого количества читателей, живущих в тот момент и читающих определенный тип книги. 

В России есть пример невероятной популярности романов Бориса Акунина про Эраста Фандорина. Я думаю, что как минимум один или два романа из этого цикла каждый из вас прочел — например, я прочла почти все романы. И я могу сказать, что с каждым следующим романом они все хуже и хуже, но я все равно не могла перестать, потому что у меня был светлый образ ранних романов про Фандорина. И первые два романа, «Азазель» и следующий за ним «Турецкий гамбит», вышли в 1998 году. Они вышли в рамках авторского издательского проекта издателя Игоря Захарова, который единственный решился это издавать. Потому что в тот момент Александра Маринина считалась таким развлекательным чтением очень хорошего уровня, а самым ходовым товаром были бесконечные боевики из серии «Улицы разбитых фонарей», еще не в виде фильмов, а в виде книг. И тут появляется роман, в первую очередь, исторический, во-вторых, очень сложно написанный — такой несколько вычурный язык, который стилизован под XIX век, кажется, что у нормального читателя просто мозг взорвется, очень сложно читать. И при этом эти романы в историческом антураже, который крайне далек. Зачем человеку из 1998 года читать романы об эпохе Александра III, что он там забыл, это же не про меня?! 

Тем не менее эти романы выстреливают со страшной силой. На 2018 год, когда я последний раз проверяла, было продано порядка 4 миллионов романов об Эрасте Фандорине. Для нашей страны это просто колоссальный тираж. Да, вся Донцова скопом, может быть, тоже на столько же потянет, но Донцова — это 150 наименований, а у Фандорина 17, это гораздо боле скромное количество. Можно сказать, что это невероятный и быстрый громкий успех. И этот успех, если мы на него посмотрим в исторической перспективе, очень многое нам рассказывает о нас самих.  

Сегодня, как вы все наверняка знаете, Борис Акунин большой противник Владимира Путина, живет во Франции, пишет в Facebook об ужасах, которые происходят в России в сфере коррупции. Он настроен очень против российского государства. Смешным образом в 1998 году Борис Акунин занимал прямо противоположную позицию, он был сторонником сильного и централизованного государства с сильной и просвещенной фигурой главы государства. И, конечно, для него эталоном эпохи, когда было сильное и справедливое государство, которому хороший человек вроде Фандорина может служить и ему не будет стыдно, становится александровская эпоха, время такого русского капитализма, когда казалось, что у нашей страны все будет хорошо.  

В октябре 1998 года выстрелил Фандорин, а в августе произошел дефолт. И, соответственно, это уже излет ельцинского правления, Россия представляет собой классический случай слабого государства, в котором есть свои достоинства и при этом есть свои недостатки. Но к числу недостатков относится высокая нестабильность жизни, очень низкое доверие к государству и его справедливости, очень низкая готовность элиты сотрудничать с государством, потому что про это государство ничего не понятно. У этого государства сегодня дефолт, а завтра еще другая беда. Если в 1991-1992 годах еще были какие-то радужные надежды, то к 1998 году общество от этого чудовищно устало, надежд осталось мало, осталась усталость и раздражение. И тут Акунин рисует прекрасный и светлый образ России, которая должна быть и которая может быть.  

Сейчас об этом мало кто помнит, но на протяжении первого путинского срока Акунин был фактически государственным писателем. Он ходил в Кремль на все приемы, Путин называл его в числе главных писателей нашего времени. Он воспринимался как единомышленник этого нового установившегося порядка. И это не значит, что он специально подладился, потому что Путин возник позже, чем Акунин, в некотором смысле. Звезда Владимира Путина взошла все-таки в 2000-м году, а звезда Акунина взошла в 1998 году.  

Скорее всего, они оба являлись выразителями потребности, которая в тот момент была в обществе. Это была потребность в сильном и справедливом государстве. И, соответственно, путинская риторика про вертикаль власти, про ужесточение порядка, про справедливость и стабильность — это идеально совпадало с теми же ценностями, которые транслировали ранние романы о Фандорине. Соответственно, удивительным образом, глядя на эпоху через призму ранних романов о Фандорине, мы очень многое понимаем о том, чего хотели люди, которые покупали, читали, любили и передавали друзьям эти романы.  

Работает это на самом деле и в обратную сторону. Глядя на то, какие книги человек называет в числе своих любимых книг, мы подробно можем восстановить его портрет, можем достаточно много об этом человеке понять.  

Например, кто любит писателя Хемингуэя, давайте сознаваться? Писатель Хемингуэй в Советском Союзе был олицетворением такой, как мы бы сегодня сказали, токсичной маскулинности, очень мужественный писатель. Пик его популярности приходится на 1960-е и отчасти 1970-е годы. У кого в детстве был портрет Хемингуэя в свитере и с трубкой? Вот этот портрет Хемингуэя присутствовал в качестве культурного символа в очень большом количестве домов, он такая икона физиков и лириков.  

Я каждый год своих маленьких студентов-первокурсников прошу составить список книг, которые они прочли за последнее 5-10 лет и которые на них произвели какое-то впечатление. И по нему всегда видно: есть книги, которые пришли из семьи, это книги, которые стояли у бабушки на полке, которые очень любит папа или мама и которые родители ребенку приносят. Соответственно, если ребенок-первокурсник в 17-18 лет пишет мне, что на него произвел большое впечатление роман Хемингуэя «По ком звонит колокол» либо «Прощай, оружие», это может говорить о нескольких вещах. В первую очередь, скорее всего, этот ребенок из интеллигентной семьи, в которой книги накапливались в течение 1960-70-х годов. И, соответственно, можно сказать, что это книги из семейной библиотеки. Потому что Хемингуэй сейчас по продажам не входит даже в топ-100. 

Еще это чаще всего значит, что у этого человека хорошие отношения с родителями — в той или иной степени. Человек моего поколения мог полюбить Хемингуэя только в тот момент, когда его папа снимал с полки, говорил: прочти, это важно.  

Теперь давайте рассмотрим следующий пример. Вечные кумиры — Аркадий и Борис Стругацкие. Я знаю целые социальные среды, в которых люди до сих пор разговаривают цитатами из братьев Стругацких. Я себя всегда в этих средах чувствую не очень уверенно, потому что у меня со Стругацкими отношения не очень сложились, потому что я не прочитала их вовремя. А не прочитала я их вовремя потому, что мои родители относятся к категории гуманитарной интеллигенции, а Стругацкие — это культовые писатели для технической интеллигенции. И если мы слышим, что человек говорит, что он вырос на Стругацких, и лицо его при этом теплеет и взгляд становится романтически затуманенным, тогда можем понять, что в семье у этого человека много читали в 1970-80-е годы и тогда, скорее всего, Стругацкие и накопились. Да, Стругацких люди читают также в силу семейных связей, это любимая книга из семьи. Стругацкие — это не та книга, которую подросток купит себе в магазине, а та книга, которую ему вручат родители. При этом уровень семейной преемственности чуть-чуть ниже, потому что временная дистанция чуть-чуть меньше. Грубо говоря, Хемингуэй был давнее, чем Стругацкие. И если любовь к Хемингуэю удалось пронести через два, а то и через три поколения, это значит, что семья тесно вертикально интегрирована. А если же речь идет о Стругацких, то это книга поколения моих родителей, людей, которые родились в конце 1940-х годов или середине 1950-х годов. И, скорее всего, семья относится к технической интеллигенции: все мои достаточно многочисленные друзья из Новосибирского академического городка являются страстными поклонниками, я боюсь лишний раз рот открыть в их присутствии.  

Проблема состоит в том, что в сегодняшнем мире книг становится слишком много. И если раньше было так, что человек вставал и говорил: «Я обожаю роман «Понедельник начинается в субботу», это книга, на которой я вырос, это книга, которая меня сформировала», — и вокруг него тут же зажигались звездочки, возникала вот эта теплая сеть, которая позволяла людям распознавать: свой-чужой. А вот в ситуации, когда книг становится слишком много, я могу назвать три или пять наименований своих любимых книг, и никто при этом не вспыхнет. Точно также вы сможете назвать несколько любимых вами книг, и никто не вспыхнет от этого, включая меня. Опять же, я последние лет шесть пытаю своих маленьких студентов тем, что заставляю их писать списки книг, я вижу, что с каждым годом пересечений все меньше. Дети из схожей социальной среды, со схожими интересами и со схожими амбициями, которые поступили, в конце концов, в один и тот же вуз, читают на входе совершено разные книги. Более того, я иногда прошу их обменяться этими списками, прокомментировать их. Они не то что этого не читали, они в большинстве своем даже не могут понять, что написал их сосед.  

Мы с вами живем в мире, где количество культурных объектов увеличивается со страшной скоростью, а это значит то, что нам все труднее становится формировать общность. И если символ «я — фанат «Гарри Поттера» нам очень о многом говорит, то «я — фанат Даны Френч», что нам это говорит о человеке? И это, конечно, определенная сложность. 

И что же, собственно говоря, в этой ситуации делать, на что нам опираться? В первую очередь, простой ответ состоит в том, что сериал — это роман нашего времени. Почему именно сериал, а не фильм? Потому что сериал обладает тем же свойством удерживать нас в своей реальности долго. Точно так же, как книга, сериал живет с нами долго.  

Я, к своему стыду, просмотрела четыре серии «Игры престолов», и дальше у меня дело не пошло. Но я наблюдала кровавую ссору двух людей, которые разошлись в оценке морально-нравственного облика Серсеи. Одна девушка говорила, что она сильная женщина, а вторая говорила что-то крайне неприятное о ней. И это стало основой для достаточно сильного, эмоционально наполненного противостояния. Потому что сериал, как и книга, запускает у нас в голове предиктивную функцию. Мы все хотим знать, что было с любимым героем после того, как сериал кончился, потому что мы с ним сжились. Для большинства поклонников сериала «Игра престолов» все герои просто как родственники. Можно сказать, что сериал — это функционально такая же вещь, которая формирует такую же тесную эмоциональную связь с человеком, как и книга. И, соответственно, читая книгу, просматривая сериал, мы включаем одни и те же механизмы.  

Говоря о себе через сериал, мы имеем больше шансов быть услышанными и понятыми. Когда ты говоришь, что я смотрел такой-то сериал, мне страшно понравилось, а мой любимый герой — такой-то, вероятность того, что тебя услышат и поймут больше людей, вполне значительна. И больше людей тебя при этом прочитают, поймают твой сигнал, и соответственно, на него отреагируют. Я в этом смысле обладаю ужасной глухотой, потому что сериалы не смотрю, и для меня сигнал «я фанат сериал Икс, а вот мой любимый персонаж — Игрек, и я прямо в нем себя вижу» проходит мимо. Для моего сына-подростка сигнал — этот человек играет в игру «Дота», а для меня это сигнал пустой, я не знаю, что стоит за этой реальностью.  

Компьютерная игра — это тоже достаточно сильный объект эмоциональной привязанности, потому что часто в компьютерную игру играют долго. Получается так, что человек долго живет в мире «Доты», начинает себя с ней ассоциировать, вступает с ней в сильное эмоциональное взаимодействие, как с книгой и с сериалом. То есть на смену книге как культурному универсальному коду, который рассказывает что-то о человеке, приходят другие типы культуры. Это не значит, что книга умирает, а это значит то, что она становится принципиально другим сигналом.  

Сегодня сообщения такого рода — «я люблю Элену Ферранте» — становится не широковещательным способом всем рассказать о себе, а своего рода интимным посланием. Можно сказать, что это такой проблесковый маячок, который мерцает на определенной частоте, который поможет тебе найти близких по духу людей, людей, которые разделяют с тобой некоторые ценности, которые заключены в этой книге. Не рассказать городу и миру о себе так, чтобы все поняли, а, напротив, послать очень тонкий и адресный сигнал, который позволит людям в толпе распознать в тебе своего, почувствовать родную душу. И как всякий точно таргетированный сигнал, такие сигналы работают эффективнее. В тот момент, когда ты понимаешь, что ты плакал над «Маленькой жизнью» Янагихары — и во всей твоей корпорации еще три человека над ней плакали, в этой ситуации между вами завязываются очень сильные эмоциональные связи. Можно сказать, что это мощный объединяющий признак, но работающий уже не универсально, а на формирование микро-групп с очень тесной внутренней связью. 

Таким образом, книга из универсального послания становится посланием адресным. Это подмигивание на определенной частоте позволяет формировать очень тесные и глубинные отношения, причем недорого и на ровном месте, исключительно за счет считывания культурных взаимных сигналов, за счет понимания культурных кодов, которые важны и ценны для твоего контрагента. 

Эволюция угрозы: как коронавирус меняет нашу психологию

Угроза заражения редко занимала так много места в наших мыслях. В последние несколько недель почти в каждой газете истории о пандемии коронавируса стоят на первой полосе, радио- и телепередачи рассказывают о последних смертельных исходах, а социальные сети наполнены пугающей статистикой, советами или черным юмором. Эта постоянная бомбардировка может привести к усилению тревоги, что немедленно скажется […] …

Угроза заражения редко занимала так много места в наших мыслях. В последние несколько недель почти в каждой газете истории о пандемии коронавируса стоят на первой полосе, радио- и телепередачи рассказывают о последних смертельных исходах, а социальные сети наполнены пугающей статистикой, советами или черным юмором.

Эта постоянная бомбардировка может привести к усилению тревоги, что немедленно скажется на психическом здоровье. Но постоянное чувство угрозы может оказывать и более коварное влияние на нашу психологию. Из-за глубоко укоренившихся реакций страх перед инфекцией меняет мнения людей на более конформистские и менее эксцентричные. Наши моральные суждения становятся более жесткими, а социальные взгляды на такие вопросы, как иммиграция или сексуальная свобода и равенство, более консервативными. Ежедневные напоминания о болезнях могут даже повлиять на нашу политическую принадлежность.

Недавние сообщения о росте ксенофобии и расизма могут быть первым признаком этих процессов, но если прогнозы научных исследований верны, это может привести к гораздо более глубоким социальным и психологическим сдвигам.

Поведенческая иммунная система

Реакции на эпидемию, как и большую часть человеческой психологии, нужно понимать в контексте предыстории. До рождения современной медицины инфекционные заболевания были одной из самых больших угроз выживанию. У иммунной системы есть несколько поразительных механизмов для того, чтобы охотиться за этими патогенными захватчиками и убивать их. К сожалению, из-за этих реакций мы становимся сонными и вялыми — а это означает, что наши предки во время болезней не могли заниматься такими важными делами, как охота, собирательство или воспитание детей.

Быть больным с физиологической точки зрения тоже весьма затратно. Например, для эффективного иммунного ответа необходимо повышение температуры тела, но оно приводит к увеличению потребления энергии организмом на 13%. А если еды мало, то это серьезное бремя. «Заболеть и позволить этой замечательной иммунной системе работать действительно затратно, — говорит Марк Шаллер из Университета Британской Колумбии в Ванкувере. — Это похоже на медицинскую страховку — здорово, когда она есть, но отстойно, когда нужно ее использовать».

Поэтому все, что в первую очередь снижает риск заражения, представляется явным преимуществом в процессе выживания. По этой причине у людей развился целый ряд бессознательных психологических реакций, которые Шаллер называет «поведенческой иммунной системой». Это первая линия защиты, направленная на уменьшение контакта с потенциальными патогенами.

Один из наиболее очевидных компонентов поведенческой иммунной системы — отвращение. Остерегаясь предметов, которые плохо пахнут, или грязных продуктов, мы инстинктивно пытаемся избежать возможного заражения. Одно только предположение, что мы съели что-то испорченное, может привести к рвоте — чтобы избавиться от пищи до того, как инфекция проникнет в клетки. Исследования показывают, что мы также лучше запоминаем вещества, которые вызвали отвращение, что позволяет нам помнить (и избегать) ситуации, которые могут подвергнуть нас риску заражения в дальнейшем.

Поскольку люди — социальный вид, который живет в больших группах, поведенческая иммунная система также изменила наше взаимодействие друг с другом, чтобы минимизировать распространение болезней. Это привело к своего рода инстинктивному социальному дистанцированию.

Эти реакции могут быть довольно грубыми, так как наши предки не понимали конкретных причин каждой болезни или способы их передачи. «Поведенческая иммунная система работает по принципу «лучше перестраховаться, чем потом сожалеть», — говорит Лене Аароэ из Орхусского университета в Дании. Это означает, что реакция часто бывает неуместной и может быть вызвана не относящейся к делу информацией — она меняет наши моральные решения и политические взгляды по вопросам, которые не имеют никакого отношения к текущей угрозе.

Подчиняться или отвергнуть

Давайте сначала рассмотрим общее отношение к культурным нормам и людям, которые их нарушают.

Различные эксперименты показали, что люди, чувствуя угрозу заболевания, с большим уважением относятся к правилам. В одном из исследований Шаллер сначала заставил участников почувствовать угрозу, попросив их описать предыдущие болезни, а затем провел тесты на склонность к подчинению. В одном из тестов он представил студентам изменение системы аттестации университета — они могли проголосовать, положив монету в банку с надписью «согласен» или «не согласен». Повышенная чувствительность к болезням подтолкнула участников следовать за большинством и бросить монетку в ту банку, где их было больше.

Отвечая на вопрос о том, какие люди им нравятся, участники, которые переживают из-за болезни, чаще отдают предпочтение «обычным» или «традиционным» людям и реже чувствуют близость с «творческими» или «артистичными». Очевидно, что любые признаки открытого мышления — даже изобретения и инновации, — становятся менее ценными, когда существует риск заражения. В опросах люди чаще соглашаются с такими утверждениями, как «нарушение социальных норм может приводить к опасным, непреднамеренным последствиям».

Исследователи из Университета Гонконга попробовали напугать людей сценами из фильма «Эпидемия», которые сильно напоминают некоторые сегодняшние репортажи. Просмотрев картины пандемии, участники стали ценить покорность и послушание больше, чем эксцентричность или протест.

Моральная бдительность

Почему поведенческая иммунная система меняет наше мышление таким образом? Шаллер утверждает, что многие негласные социальные правила — такие, как способы приготовления пищи или утилизации человеческих отходов, количество социальных контактов, — могут снизить риск инфицирования. «На протяжении большей части человеческой истории многие нормы и ритуалы исполняют функции сдерживания болезни, — говорит Шаллер. — Люди, которые придерживаются этих норм, поддерживают общественное здоровье, а люди, нарушающие их, не только подвергают себя риску, но и оказывают влияние на других». То есть перед лицом эпидемии полезно более уважительно относиться к условностям.

Аналогичным образом можно объяснить, почему во время эпидемий мы становимся более бдительными. Исследования показали, что боясь заразиться, люди жестче реагируют, когда видят потерю лояльности (например, когда сотрудник ругает свою компанию) или кого-то, кто не уважает власть (например, судью). Эти конкретные инциденты, конечно, никак не способствуют распространению болезни, но они нарушают нормы и тем самым дают сигнал, что можно нарушить и другие, более важные правила, которые существуют, чтобы предотвращать болезнь.

Даже очень тонкие намеки на болезнь могут формировать наше поведение и отношение. Когда в одном исследовании людей попросили просто встать рядом с дезинфицирующим средством для рук, они продемонстрировали более консервативные взгляды, большее уважение к традициям и условностям.

В том же исследовании напоминание о необходимости вымыть руки привело к более категоричному мнению участников в отношении нетрадиционного сексуального поведения. Они были менее снисходительны, например, к женщине, которая мастурбировала, держа в руках своего детского плюшевого мишку, или к паре, которая занималась сексом в постели бабушки одного из них.

Страх перед посторонними

Из-за угроз болезни мы не только более строго судим людей в своей социальной группе, но и с большим подозрением относимся к незнакомцам. Нацуми Савада из Университета Макгилла в Канаде обнаружила, что у нас формируются более негативные первые впечатления о других людях, если мы чувствуем себя уязвимыми к инфекции. Дальнейшие исследования показали, что хуже всего приходится людям, которых традиционно считают непривлекательными внешне, — возможно, потому, что мы принимаем их неказистые черты за признак плохого здоровья.

Повышенная недоверчивость и подозрительность также влияют на то, как мы воспринимаем людей из других культур. По словам Шаллера, это может быть вызвано страхом несоответствия: в прошлом люди, не входящие в нашу группу, часто не соблюдали конкретные нормы, предназначенные для защиты от инфекций, и поэтому мы опасались, что они будут невольно (или намеренно) распространять болезнь. Сегодня это может привести к предрассудкам и ксенофобии.

Аарое, например, обнаружила, что страх перед болезнями может повлиять на отношение людей к иммиграции. Она подчеркивает, что это часть подхода «лучше перестраховаться, чем потом сожалеть» поведенческой иммунной системы. «Это неверное толкование» нерелевантных сигналов, которое возникает, «когда развитый разум встречается с мультикультурализмом и этническим разнообразием современности, которых не было на большей части нашей эволюционной истории», — говорит она.

Справиться с Covid-19

Поведенческая иммунная система по-разному влияет на разных людей. «У некоторых людей она особенно чувствительная и заставляет их очень сильно реагировать на вещи, которые они интерпретируют как потенциальный риск заражения», — говорит Аарое. Согласно исследованию, эти люди изначально более уважительно относятся к социальным нормам и более недоверчивы к посторонним, чем средний человек, а повышенная угроза заболевания просто усиливает это.

Пока нет точных данных о том, как вспышка коронавируса меняет наше мышление, но влияние такое, вероятно, существует. Йоэль Инбар из Университета Торонто утверждает, что произойдет относительно умеренное изменение в общем мнении среди населения, а не огромный скачок в социальных отношениях.

Он обнаружил свидетельства социальных изменений во время эпидемии лихорадки Эбола 2014 года: в выборке из более чем 200 тысяч человек скрытое отношение к геям и лесбиянкам во время вспышки, по-видимому, несколько изменилось. «Это был естественный эксперимент, во время которого люди много читали об угрозе заболевания, и похоже, что это немного изменило их отношение».

Естественно задаться вопросом, могут ли эти древние реакции повлиять на предпочтения людей на выборах или изменить реакцию на какие-то политические меры. Шаллер полагает, что это может сыграть небольшую роль, но вряд ли будет основным фактором. «Более глубокие последствия, вероятно, не имеют ничего общего с [поведенческой иммунной системой], скорее они имеют непосредственное отношение к тому, насколько хорошо чиновники реагируют на ситуацию», — говорит он.

Даже если эти психологические сдвиги не изменят результат выборов на национальном уровне, стоит задуматься, как они влияют на нашу личную реакцию на коронавирус. Выражаем ли мы конформистское мнение, оцениваем ли поведение другого или пытаемся понять ценность различных политик сдерживания, стоит задаться вопросом, действительно ли наши мысли — это результат рациональных рассуждений, или на них повлияла древняя реакция, которая развивалась тысячелетиями до открытия микробной теории.

Мир после коронавируса: что, если ничего не изменится?

Обычно, чтобы разобраться, что происходит в мировой политике, не требуется знание деталей фильмов «Форсаж». Но сейчас не обычные времена. Люди, даже мимолетно знакомые с этими фильмами, знают: герои постоянно подчеркивают, что все, с чем они сталкиваются, — это «полное  безумие», и каждый вызов — это «следующий уровень» или «переломный момент». Теперь люди все чаще используют […] …

Обычно, чтобы разобраться, что происходит в мировой политике, не требуется знание деталей фильмов «Форсаж». Но сейчас не обычные времена.

Люди, даже мимолетно знакомые с этими фильмами, знают: герои постоянно подчеркивают, что все, с чем они сталкиваются, — это «полное  безумие», и каждый вызов — это «следующий уровень» или «переломный момент». Теперь люди все чаще используют такую лексику, описывая влияние коронавируса на мировую политику, и уже сочинено немало хороших работ о возможных сдвигах в мировом порядке и об эффектах второго порядка, к которым это может привести, а также о том, как это повлияет на самих аналитиков.

Не могу сказать, что не согласен с большей частью этих аналитических работ. Вполне вероятно, что сочетание пандемии и шока для глобальной экономики приведет к некоторым геополитическим последствиям. Однако в качестве интеллектуального упражнения стоит рассмотреть и противоположное утверждение: после того, как пандемия утихнет, ничего сильно не изменится.

Нельзя сказать, что болезни не играют никакой роли в международных отношениях. Это совсем не так. Мы знаем, что чума имела колоссальные последствия для Афин в первые годы Пелопоннесской войны. Черная смерть оказала значительное влияние на историю Европы, став одним из самых мощных двигателей колонизации.

Тем не менее, мало обсуждается, как эпидемия гриппа 1918-1919 годов повлияла на политику великих держав. Вспышка острого респираторного синдрома в 2003 году не помешала росту роли Китая в международной системе. Пандемия H1N1 2009 года вызвала лишь незначительные колебания в международных отношениях. Вспышки лихорадки Эбола в Африке не повлияли на политику крупнейших держав ни в 2014 году, ни в 2019 году.

Безусловно, все эти события оказали значительное влияние на множество людей. Последующий анализ изменил управление глобальным здравоохранением в лучшую сторону. Но изменило ли что-либо из перечисленных событий мировую политику? Нет, не изменило.

Ускорит ли новый коронавирус конец глобализации? Безусловно, миграция может быть ограничена, но это всегда был наименее глобализированный аспект мировой экономики. Недостаточно эффективное глобальное  управление означает, что будет больше односторонних ограничений и попыток диверсифицировать глобальные цепочки поставок. Но если уж торговая война между США и Китаем привела лишь к небольшим изменениям в торговле, то и коронавирус вряд ли перевернет привычный миропорядок, опирающийся на извлечение прибыли.

Аналитики в основном рассуждают о том, ускорит ли пандемия смену мирового гегемона или конфликт между Китаем и США. Китай пытается занять позицию основного поставщика мировых общественных благ, а Соединенные Штаты раз за разом упускают возможности закрепить свое лидерство. Ключевой источник мягкой силы — демонстрация политической компетентности, и никто сейчас, кроме президента Трампа, не скажет, что США реагируют на ситуацию компетентно.

Но на самом деле все не так очевидно. Китайские поставки медицинских  товаров оказались некачественными (дело в некомпетентности, а не в злом умысле). Что касается Соединенных Штатов, Конгресс только что согласился выделить $2 трлн на помощь экономике, а процентные ставки остаются на историческом минимуме. Так что если ключевой показатель силы государства — это способность неограниченно тратить деньги, то Соединенные Штаты остаются уникальной сверхдержавой.

В пост-наполеоновскую эпоху значительные, дискретные сдвиги в глобальном распределении власти произошли только в результате мировых войн и краха коммунизма. Возможно, эта пандемия будет иметь аналогичный эффект, но природа коронавируса делает это крайне маловероятным.

В моей статье «Теории международной политики и зомби», я то и дело возвращался к сцене из фильма 2002 года «28 дней спустя», в которой офицер британской армии описывает постапокалиптический мир:

«Четыре недели с момента появления инфекции я вижу, как люди убивают людей. Но я видел то же самое и за четыре недели до заражения, и за четыре недели до этого, и еще за четыре недели до этого. Сколько я себя помню, люди убивают друг друга. Так что с этой точки зрения мы сейчас живем, как обычно».

Настоящий реалист согласился бы с этой цитатой. Если международные отношения представляют собой постоянную борьбу за власть в анархическом мире, небольшая пандемия будет иметь минимальный системный эффект.

Сказать, что «довирусный» статус-кво сохранится, было бы, наверное, неправильно. Глобальный спад, вызванный пандемией, приведет к последствиям второго и третьего порядка, о которых еще никто не думал. Тем не менее, если вы прочитаете это в 2022 году, когда карантин будет полностью отменен, а ничего существенно не изменится, не говорите, что вас не предупреждали.